him always and forever <3

В жизни Боны никогда не было ничего стабильного, за исключением одной постоянной. Вся жизнь состояла из переменных — она меняла школы одну за другой, репетиторов, адреса в Сеуле и друзей. Затем менялись мечты, цели и стремления, а после окончания универа поменялась даже страна. Родной Сеул сменился дождливым Нью-Йорком, а вместо холодного американо нежные ладони обжигал горький эспрессо. И все же, одно оставалось неизменным. Дружба с Намджуном, длившаяся годы. Они познакомились, когда им было по десять лет. Родители отправили Бону на очередной кружок, когда девочка заявила, что хочет учиться играть на гитаре, после того как болезненно разбила коленки во время отчетного концерта с танцевальным ансамблем. В первый же день стало ясно, что играть на гитаре оказалось куда сложнее, чем представлялось Боне. Подушечки пальцев ныли уже после первых десяти минут, струны безжалостно впивались в кожу, а преподаватель с одинаково спокойным лицом повторял, что боль — обязательная часть обучения. Бона была уверена, что бросит через неделю. Именно с этой мыслью она сидела на длинной деревянной скамейке возле кабинета, дула на покрасневшие пальцы и исподлобья смотрела на футляр, словно тот был виноват во всех ее бедах. — Если подуть, не поможет. Голос прозвучал совсем рядом. Она подняла голову и увидела мальчика примерно своего возраста. Он стоял, прижимая к груди потрепанный черный чехол с наклейками, а на лице застыла такая серьезность, будто он собирался сообщить что-то жизненно важное. — Я проверял. Бона молча посмотрела сначала на него, потом на собственные пальцы. — И что помогает? — Ничего. Он пожал плечами с таким философским спокойствием, что ей вдруг стало смешно. — Тогда зачем ты вообще заговорил? — Чтобы ты не тратила время. Ответ прозвучал настолько искренне, что она не смогла сдержать улыбку. Мальчик заметил это, будто мысленно поставил галочку напротив какого-то пункта, и протянул ей маленькую пластырную полоску. — На всякий случай. — Мне не нужно. — Пока нет. Она все равно взяла пластырь. Позже оказалось, что его звали Намджун. Он приходил в музыкальную школу на полчаса раньше каждого занятия, потому что не любил опаздывать. Носил с собой карандаш, чтобы делать пометки в нотах, хотя преподаватель говорил, что можно обойтись ручкой. Читал книги, пока остальные дети носились по коридору, и почему-то всегда помнил, кто какую песню разучивает. Бона же постоянно забывала медиаторы дома, путала аккорды и без конца обещала себе, что вот это занятие станет последним. Не стало. На следующей неделе Намджун молча сел рядом с ней на ту же скамейку. Через месяц они уже возвращались домой одной дорогой. Через полгода родители удивлялись, почему их дети разговаривают так, словно знакомы всю жизнь, а еще через несколько лет никто уже не помнил, кто первым сел рядом на той деревянной скамейке. Помнился только пластырь, который Бона зачем-то хранила в боковом кармане рюкзака почти до конца учебного года, так и не воспользовавшись им. Бона всегда удивлялась тому, как тот худощавый длинный мальчишка смог забраться к ней под кожу и остаться в её жизни на долгие годы. И тем не менее, его присутствие согревало — когда ссорились её родители, он присылал ей смешные видео в мессенджере или выводил гулять на улицу, даже если той совсем не хотелось выползать из-под одеяла. Он приходил поздравлять её с днём рождения в полночь, даже если к тому моменту она уже переехала на другой конец города. Их дружба была крепкой и надежной, сладкой, словно мятные леденцы. Они росли бок о бок, заботились друг о друге и были рядом, несмотря ни на что. Когда Бона уехала в Штаты, они стали видеться реже. Обычно, два раза в год — на Рождество и в её редкий отпуск. Ежедневные сообщения в Какао сменились на еженедельное «привет, ты как?», а затем и вовсе на короткие сообщения пару раз в месяц. Они общались меньше, виделись реже — они повзрослели. Но это никогда не значило, что Намджун и Бона забыли друг друга. Такая связь не пропадает из-за расстояния в тысячи километров. В аэропорту всегда пахло одинаково. Кофе, кондиционированным воздухом и чужими встречами. Бона остановилась у автоматических дверей, крепче сжала ручку чемодана и на мгновение прикрыла глаза. За пять лет Нью-Йорк успел стать привычкой — шум метро, сирены за окном, кофе навынос в картонном стакане. Сеул же встретил ее влажным июньским воздухом и знакомым чувством, будто она никогда отсюда не уезжала. Только сама она успела стать другим человеком. Телефон коротко завибрировал. «Я слева от выхода. Не заставляй меня искать тебя среди двухсот человек.»

«Как всегда драматизируешь.»

«Как всегда опаздываешь.» Бона подняла взгляд. Намджун действительно стоял слева. Высокий, в темной рубашке с закатанными до локтей рукавами, с ключами от машины в одной руке и телефоном в другой. Он выглядел старше — не настолько, чтобы его нельзя было узнать, а ровно настолько, чтобы годы перестали казаться чем-то абстрактным. Волосы стали короче, на переносице появились тонкие очки, а привычка слегка сутулиться никуда не исчезла. Он заметил ее почти сразу. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга без неловкости, без попыток подобрать правильные слова. Будто расстались не пять лет назад, а вчера вечером. — Ты постриглась. Бона машинально коснулась волос. — А ты постарел. — Спасибо. — Пожалуйста. Уголок его губ дрогнул. Намджун не изменился, а Бона была только рада. Она подошла ближе, остановившись в шаге от него. — Не обнимешь? — Думал, ты уже американка и теперь вы предпочитаете соблюдать личные границы. — Намджун. — Что? Она сама шагнула вперед. Объятие получилось коротким и удивительно знакомым. Без неловкого похлопывания по спине, без попытки сделать его значительнее, чем оно было. Просто крепкое объятие человека, который слишком давно отсутствовал. Намджун пах кофе и привычным древесным парфюмом. Почему-то именно этот запах убедил ее окончательно, что она действительно дома. Когда они отстранились, мужчина без лишних слов взялся за ручку ее чемодана. — Эй, я сама могу. — Знаю, — ответил Намджун, когда уже катил чемодан к парковке. — Тогда почему… — Потому что ты всегда говоришь, что можешь сама. Бона тихо фыркнула. — А ты всегда делаешь вид, что не слышишь. — Именно поэтому мы дружим двадцать лет. Она посмотрела на его спину и впервые за долгое время почувствовала странную легкость. За эти годы изменилось слишком многое: адреса, часовые пояса, привычки и даже континенты, но Намджун по-прежнему забирал у нее тяжелый чемодан, не спрашивая разрешения. Парковка встретила их прохладой бетонных этажей и эхом шагов. Намджун молча открыл багажник, поставил чемодан внутрь и захлопнул крышку. — Все такой же джентльмен? — усмехнулась Бона, обходя машину. — Все такая же язва? — Хотелось бы сказать, что Нью-Йорк меня изменил. — Но не изменил. — Совсем немного. Он лишь коротко хмыкнул, садясь за руль. В салоне было прохладно. Кондиционер работал слишком усердно, и Бона машинально потерла ладони, пытаясь согреться. На панели тихо играла знакомая инструментальная композиция — одна из тех, что Намджун слушал еще во времена университета. Девушка удивленно посмотрела на панель радио. — Ты до сих пор это слушаешь? — До сих пор. Намджун вырулил с парковки, вливаясь в вечерний поток машин, и некоторое время они ехали молча, но не потому что сказать было нечего, а скорее потому, что пять лет не умещались в первые десять минут после встречи. За окном мелькал Сеул. Высотки сменялись мостами, мосты — знакомыми развязками, а те — улицами, которые Бона когда-то знала почти наизусть. — Красивее стал, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от окна, но не уточняя, что она имеет ввиду — Сеул или Намджуна. Возможно, она ещё и сама не поняла. Намджун лишь коротко усмехнулся, но ничего не ответил. Ещё несколько секунд он молчал, нервно постукивая подушечками пальцев по рулю, не решаясь сказать то, что навязчиво крутилось в его голове с того момента, как он увидел её. Поэтому он тихо, едва ли неуверенно, спрашивает: — Как перелет? — Долго. — Спала? — Часа два. — Значит, вечером уснешь часов в семь. — А потом проснусь среди ночи и буду ненавидеть джетлаг. — Как обычно. Бона улыбнулась. Иногда ей казалось, что Намджун запоминал о ней вещи, которые она сама давно забыла. Он знал, что после долгих перелетов она не переносит сладкое, что в самолете никогда не ест горячее, что через несколько часов после посадки начинает жаловаться на головную боль, хотя каждый раз уверяет, что чувствует себя прекрасно. Пять лет разлуки не стерли ни одной из этих мелочей. — Родители спрашивали, когда тебя привезти, — сказал он спустя пару минут. — Они опять приготовили слишком много еды? — Они начали готовить еще вчера. Бона тихо рассмеялась. — Мама все такая же. — Еще хуже. — А ты? Вопрос сорвался с её губ сам собой. Намджун на секунду перевел взгляд с дороги на Бону. — Что я? — Ты… как? Он ненадолго задумался. — Нормально. — Самый Намджуновский ответ из всех возможных, — девушка издаёт что-то между фырканьем и смешком, на секунду бросая взгляд на друга, который смешно хмурится, не отводя взгляда от дороги. — А какой ты ожидала? — Хотя бы немного подробностей. — С чего начать? — С самого интересного. Он ненадолго задумался. — После магистратуры меня наконец повысили. Теперь я руковожу своей командой. — Серьезно? — Угу, — мужчина пожимает плечами, едва скрывая довольную улыбку, и плавно заезжает в поворот. Центральные небоскребы сменяются знакомым спальным районом. — Намджун, это же… Офигеть! Он пожал плечами. — Ничего такого. — Ты говоришь так, будто купил новый чайник. — Потому что это случилось почти год назад. — И ты мне ничего не сказал? — Сказал. Бона нахмурилась. — Нет. — Было в одном из наших созвонов. Она несколько секунд пыталась вспомнить, а потом виновато поморщилась. — Точно… Тогда у меня был какой-то сумасшедший дедлайн на работе, и информация в голове не задерживалась дольше, чем на пять минут. — Поэтому я не обиделся. Он улыбнулся так легко, что ей стало немного стыдно. — Еще я съехал от родителей. — Правда? — Мама решила, что пора научиться жить одному. — Неужели она добровольно тебя отпустила? — Нет, — Намджун рассмеялся тихо, хрипло, но искренне, прямо как в детстве, — первые две недели приезжала почти каждый день. Проверяла, ем ли я. Потом смирилась. Бона тоже засмеялась. — И как? Не умер с голоду? — Представляешь, нет. Теперь я даже умею готовить! — Лапшу? — Очень смешно. Я научился варить кимчиччигэ! — он довольно щурится, поднимая указательный палец вверх и победно выводя незамысловатый узор в воздухе. Бона лишь театрально вздыхает, прикладывая руку ко лбу, словно ей стало невероятно плохо. — Кто ты и что сделал с моим лучшим другом? — Не драматизируй. — Это повод для гордости. — Если честно… — Намджун на секунду отвел взгляд от дороги. — Мне просто надоело есть одно и то же. — Значит, теперь ты взрослый. — Бона, мне тридцать лет, — мужчина снова кидает на неё взгляд, в этот раз слегка осуждающий. На несколько секунд в машине снова стало тихо. Потом Намджун словно вспомнил что-то. — А еще я завел растение. — И? — Оно живо уже восемь месяцев. — Намджун! — Что? — Это действительно самое интересное событие за пять лет? Он рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову всего на мгновение, и Бона поймала себя на мысли, что скучала именно по этому смеху. По смеху человека, который мог с совершенно серьезным лицом рассказывать о своем фикусе так, будто делился главным достижением года, а через секунду смеяться над собственной шуткой первым. И это казалось ей самым родным. — А у тебя? Бона отвернулась к окну. Воспоминания о Нью-Йорке промелькнули перед глазами вспышками: бесконечные дедлайны, пустая квартира, утренний кофе на бегу, вечера, когда единственным живым голосом был Намджун в наушниках через тринадцать часов разницы. — Тоже… нормально. Он ничего не ответил, только едва заметно улыбнулся. Они оба слишком хорошо знали друг друга, и оба понимали, что за словом «нормально» обычно скрывается целая история, на которую пока просто не хватило времени. И почему-то Бона была уверена, что это время у них теперь будет.