Дары волхвов

С недавних пор Евгений и Есенин стали жить вместе. Познакомились молодые люди достаточно просто, но при том заезженно, как в криминальных драмах про мелких бандитов в девяностые; двадцативосьмилетний Женя, только переехав в съемную квартиру в новом районе, ночью вышел в магазин, а под лавочкой валялся Есенин. Женя подумал, что тому сделалось плохо. Подавляя в себе страх и неловкость, упал на колени, стал тормошить потенциального инсультника или инфарктника с разбитыми бровью и губой — боевые шрамы драчунов — за плечи, спешно вызвал скорую, но тот… Оказался пьяной забулдыгой, провалившейся в хмельную кому. Даже почувствовав запах дешёвой спиртовой бодяги, Женя не ушел, дождавшись скорой. Когда Есенину приезжие фельдшеры дали оздоровительную пощёчину, и он пришел в себя, — женина фигура уже медленно скрывалась в огнях ночных фонарей. Но Есенин хрупкую спину мужчины, за которую зацепился взглядом в полуобмороке, не забыл. И даже начал искать ее везде, кружась во дворах днем и карауля судьбоносную лавочку ночами, глазами отпугивающе впиваясь в каждого прохожего… И однажды ночью своего спасителя все же дождался. Проходящий мимо странный скованный мужчина с длинными иссиня-черными волосами и огромными, как у лани пугливыми, круглыми глазами смотрел на Есенина исследующе, будто пытаясь найти на его лице прежние раны… Хотя прошло всего ничего. Три или четыре дня. Но, встретившись взглядами, Есенин осознал, что его спаситель явил свое лико, и, нисколько не застеснявшись, поймал того за плечо, пугая до побеления щек, со всеми благодарностью и признательностью за помощь в прошедшую ночь. Предлагал выпить за свой счет, а Женя нелепо отмахивался, но… В какой-то момент они оказались в баре, и подвыпивший Женя, не ожидая того от самого себя, разговорился. Поделился болью от одиночества, от отсутствия друзей и близких, и Есенин, глотая пиво, словно воду, активно соглашался. Мужчины представились только потом, но удовольствие от беседы заставило забыть о всяких правилах приличия; впрочем, Жене было достаточно увидеть, узнать и понять, что Есенин очень добрый и заботливый мужчина, любящий поговорить на глубокие и трепещущие темы. Женя ведь точно такой же. Имена друг друга, как и возрасты, узнали чуть позже, во время встреч последующих. Есенин звал выпить в бары, а то и просто ожидал Женю вечерами у подъездов, чтобы, никуда не выходя и никуда не торопясь, болтать всю ночь напролёт на лавочке, хотя и деньги у тех были, и возможность куда-то сходить, но весенние, а затем и летние звезды над головами заставляли розоветь во время случайных прикосновений плечом к плечу гуще, а руки тянуться друг к другу — сильнее… Женя узнавал о ранимом и холеричном в то же время нраве Есенина больше, охотнее, как и Есенин впитывал в себя любые детали о прохладном и замкнутом нраве Жени. Прошли еще два сезона, вновь наступила весна, и Женя внезапно осознал, что влюбился, но утаивал это до тех пор, пока Есенин, мягко краснея, не вложил в свою большую руку маленькую женину и не признался в нежной и долгой симпатии еще с самой первой встречи… Так они съехались. И начали заниматься любовью. Именно что любовью — долгой, медленной, ласковой и теплой. Женя не знал и не понимал, что ему может понравиться, а Есенин настаивал на аккуратных поцелуях, бархатных прелюдиях и любвеобильных поглаживаниях по грудям, животу, рукам и бедрам… Так что в какой-то момент Женя уже понимал, что за человек перед ним, знал, что он предпочитает в постели, как любит смотреть друг другу в глаза во время секса, как целует украдкой, ловя стоны в свой рот и замедляясь, почти не двигаясь внутри Жени, давя на самую горячую точку внутри него, сминая ее под собой, прижимаясь к ней. Женя, до Есенина опыта не имевший, привык к этой самой «классике», полностью отдаваясь под его бережный и вовсе не надзирательный контроль, каждый раз утопая в привычной стабильности, коей часто не хватало в прошлом… Но Женя, помимо любви, конечно, к ласкам, обладал и наблюдательностью; Есенин стал чаще класть женины ноги к себе на колени. Ничего такого, правда. Женя с удобством пристраивался рядом, довольно улыбаясь, как домашний кот, нашедший комфортное место для сна. Затем Есенин, стоило ему с Женей прийти откуда-то домой, заимел привычку вставать на одно колено и снимать с Жени его сапожки или кеды, зимой — отбивая подошву сапог от налипшего снега и вкладывая замерзшие женины стопы в свои пыхтящие жаром руки, летом же — терпеливо развязывая шнурки кед и ненавязчиво щекоча слегка влажные пятки Жени, заставляя того смеяться и болтать ногами. Женя думал лишь о том, насколько же его любовник порядочный и заботливый мужчина… Но через время есенинская привычка трогать ноги Жени начала казаться ему подозрительной и слишком уж частой; дурачась, Есенин щекотал и целовал Женю, нависая над ним, но после опускался к мужским острым коленкам, дразняще кусая и целуя уже их. Ни одна ночь после смены Жени на работе не проходила без массажа ног заботливыми и крепкими руками, увлажненными жирным кремом для распаривания стоп, Есенина, не упускающими без внимания ни один палец. Сомнений более не оставалось. Жене пришлось стыдливо признаться себе в том, что он все это время не замечал очень явную страсть Есенина к ногам… К жениным ногам. Первое время Женя не мог даже переварить мысль о том, что он этого не замечал и слепо позволял Есенину делать с жениными ногами все, что вздумается… Хотя, по сути, какая вообще разница? Есенин множество раз спрашивал о том, что и как нравится Жене в постели, выбирал темп, ему подходящий, заботливо волнуясь о самочувствии и о состоянии, укутывая заботой, пониманием, любовью и искренним желанием понравиться лишь больше. Женя же вряд ли спрашивал хоть раз о том, каково Есенину. Жене, лишенному опыта, казалось, что если Есенин жмется в объятиях и поцелуях, заботится и выбирает всегда определённый в сексе темп — все хорошо, так и должно быть… И одному лишь Жене известно о том, как Есенин любил и любит его, всегда стремясь угодить в ласках, в быту, в романтике, беседах и даже в ссорах, переступая свою вспыльчивую гордость, сдерживая ее и выслушивая проклятия со стороны Жени, но никогда на них не отвечая. Есенин показал Жене, что такое любовь, принимая его и каждые его грехи, тревоги, желания и мечты… Разве Женя не может так же по отношению к любимому? Ведь каждый дразнящий укус за коленку, каждое поглаживание стопы, каждый поцелуй за щиколотку не внушал Жене неприятное отрешение; Женя все еще таял в любви и доверии. Колготки. Полупрозрачные, черные. Импульсивная покупка, и Женя старался вести себя так, будто покупает их своей возлюбленной, а не является извращенцем, желающим их примерить на себя; на каком-то форуме в интернете прочитал, что фут-фетишисты любят чулки и колготки… Подумать только, чтобы что-то подобное нравилось Есенину — типичному батраку с завода. Женя всерьёз загорелся мыслью о том, как удивит Есенина, оголив свои — не особо уж и фигуристые, если честно, да и не особо уж и красивые, с коленями, похожими на еловые шишки, и с худыми бёдрами, не выделяющимися атлетичностью — ноги в облегающих колготках, внезапно ночью сняв пижамные штаны и позволив Есенину, что таил все это время свои фантазии под покровом секрета, накинуться и растерзать эти колготки, сухожилия, икры, голени. Чем дольше Женя думал о таком исходе событий, тем сильнее готовился и узнавал, читая в интернете, про практики фут-фетиша, его типы, виды, испытывая неимоверную гордость за себя; ведь Есенин точно не подозревает, что Женя вынюхал о его специфичных вкусах, но Женя-то не лыком шит, он примет своего возлюбленного любым и погрузится с ним в чудный мир фут-фетиш-сессий… Женя ждал вечер дня икс с придыханием, радуясь скорой близости и возможностью порадовать Есенина так же. Заранее подготовил себя, надел колготки на голое тело, сверху накинул футболку, спрятавшись под одеялом, чтобы Есенин не видел «сюрприза», но тот лишь недоуменно поднимал брови, когда Женя придурковато посмеивался в подушку и дразняще пинался. В какой-то момент Есенину пришлось отложить книгу, которые он всегда читал перед сном, воспросительно складывая руки на груди. Женя долго не поддавался давлению, улыбаясь и смущенно отворачиваясь от Есенина. — У тебя какой-то нервный срыв сейчас? — спрашивает Есенин. — Нет, я просто радостный, — шепчет Женя довольно. — И ты тоже скоро очень обрадуешься так, что с ума сойдешь. Я все знаю, Есенин, тебе больше не нужно прятаться… Почему ты мне ничего не говорил? Я бы ни за что не осудил тебя. Это абсолютно нормально… — Чего? Женя мирно поглаживает руку Есенина, аккуратно приподнимаясь и кусая нижнюю губу, но одеяло не скидывая. Какое-то время он сидит калачиком, скручиваясь в гусеницу и заговорщицки пуская в Есенина искры из глаз. Тот терпеливо ждет. — Ты сделал тату? — Да нет же, — отвечает Женя, перелезая на есенинские колени. Есенин чувствует странную скользкую текстуру коленей Жени, слегка касающихся оголенного есенинского торса, но Женя тут же приподнимается. — Я радостный, потому что я теперь знаю, что нравится тебе. Ты думал, что от меня это можно скрыть. Но мы же любовники, такие вещи нельзя скрывать… Есенин усмехается: — Удивишь меня? И Есенин действительно удивляется, когда Женя скидывает одеяло, а на его ногах оказывается плотный слой колготок, переливающийся золотом от глухого света светильника на прикроватной тумбочке. Колготки слегка стягивали и без того худые ноги, делая их похожими на упругую резину. И все же неудобно; Женя с непривычки слегка их порвал ногтем, и вдоль правого бедра разошлась стрелка, из которой, как капли молока, просачивалась белоснежная кожа. Подавляя смущение и бьющую через край гордость, Женя высоко задрал нос, вновь усаживаясь на колени Есенина и чётко давая знать — под колготками нет и намека на нижнее белье. Будто Александр Македонский, разгромивший врага на полчище боя, Женя победносно и в то же время слегка нервно заглянул Есенину в глаза, но вместе ожидаемой страсти увидел в них… Шок? — Очень интересно, — прокашливается Есенин. — Ты так… Пытался разнообразить нашу половую жизнь? — Тебе, — глупая улыбка на женином лице распрямилась, а в глазах застыло недоумение, — не нравится? — Мне все в тебе нравится! — спешно восклицает Есенин, пытаясь приободрить Жену и хватаясь за его плечи. — Но ноги же особенно? У тебя же… Фетиш на ноги? — У меня?! — Есенин поперхнулся. Проходит секунда, и от былой самоуверенности Жени не остается и следа. Робея и скованно превращаясь в деревянную негнущуюся статуэтку, Женя переносится во времена, когда только начал пробовать заняться сексом с Есениным, ну или хотя бы пытался это сделать без диких воплей смущения, становясь тем же девственником, коим был до встречи с Есениным, — тихим, красным, как недожаренный стейк с кровью, пугливым и колючим, в неловкой мольбе заворачиваясь с головы до ног в одеяло. Хотя Есенин был в шоке не меньшем. Нагнувшись к завалу одеяла, напоминающему иглу — дом северных народов, — Есенин попытался нащупать женину голову, но, нащупав лишь плечи, облокотился на них, с потрясением шепча: — А я думал… Что это у тебя фетиш на ноги… Из-под одеяла послышались трепыхания Жени, и вскоре он высунулся с головой, с ужасом оценивая лицо Есенина на ясность в мыслях. — Это почему еще? — Женя хмурится. — Это же ты постоянно меня за ноги то и дело трогал… Массаж ступней, поцелуи коленей… Любой подумает, что ты извращенец, а я это принял! — Было бы что принимать, — плюется Есенин, — я делал это все, потому что думал, что тебе это нравится! — Мне?! Но Жене действительно нравилось. А Есенин вовсе не возражал раз за разом опускаться к ногам Жени, чтобы прикоснуться к откровенной части любимого человека; в любимом красиво и приятно все… Даже десять пальцев ног, две пятки, две коленки, щиколотки, игры и бедра — неприметные ноги, помогающие передвигаться с точки на точку, помогающие двигаться, бегать и танцевать. Женины ноги часто оставались без ласк во время прелюдий, но Женя и без того знал, что Есенин любит и ценит в нем каждую клетку тела, каждую морщинку, каждую шерховатость кожи и каждый шрамик на ней. Есенин смеется, откидываясь на подушку: — А ты еще и колготки купил, — гогочет дразняще, — еще и в женском отделе! — Я думал, я тебя обрадую… Не совсем же все плохо? Есенин… Вновь приподнимаясь, Есенин смотрит на лежащего на животе под одеялом расстроенного и смущенного Женю, мягко посмеиваясь и гладя его по голове. С некоторым любопытством, что поначалу выглядит шуточным, Есенин перебирается на свои колени позади Жени, скидывая с того одеяла. Вновь смеется, щупая рвущуюся дешевизну колготок, но Женя не обижается, лишь терпеливо ожидает, что будет дальше, прикрывая глаза трепещущими ресницами; есенинская ладонь вольно гуляет по ягодицам Жени в облегающей сетчатой пленке, похожей на фантик конфеты. Горячая есенинская рука проходит ниже, обхватив худое бедро Жени и опалив его жаром кожи. Когда Есенин легонько шлепает Женю по распаренной ляжке, тут же отдающейся глухим звонким шлепком, Женя в унисон ему тяжело вздыхает и подтягивает одеяло к себе, утыкаясь в него и сглатывая в чем-то страшное, а в чем-то очень интересное испытание, вызов, который Есенин и Женя до этого дня еще никогда друг другу не бросали. Есенина интригует эта одобрительная реакция; прикоснуться к ногам Жени не казалось чем-то особо интимным, ведь помочь снять обувь, размять усталость стоп и во время сна позволить им — вечно холодным — согреться о вечно горячие есенинские икры — дело плевое, обыденное… Но не сейчас, когда ноги Жени в этих отчего-то ставших сексуальными колготках слегка дрожат в непонятливом ожидании ласк. Есенин тоже не на шутку возбуждается, гладит икры, опускается еще ниже, не оставляет без внимания и хрупкие щиколотки, любопытно поднимая стопы ближе к своему лицу. Обрамленные сеткой и искрящиеся в свету желтизны лампы, они казались произведением искусства; голубые вены расходились по белоснежной коже, как раздольные реки, ближе к небольшим пальцам, в нетерпении поджимающихся внутрь. Есенину показалась эта мягкая и до этого ничем и никем не тронутая нежность лакомством. Хотя, наверное, Есенин просто очень сильно любил Женю, подмечая его красоту везде и всюду… Есенин аккуратно проводит языком по линиям вен, повторяя их траекторию и обхатывая влажные из-за волнения стопы, большими пальцами массируя их по всей длине, с пятки поднимаясь до большого пальца и обратно. Поначалу Женя и поверить не мог в то, что происходит, напряженно вслушиваясь в редкие чмоки и каждый раз вздрагивая от зноя, поступающего сквозь мягкость кожи снизу вверх, по венам перенося возбуждение. Всего через минуту Есенин соблазнился и трясущимися в лихорадке, разгоряченными, вялыми ногами настолько, что перевернул Женю на спину, закинул его ноги к себе на плечи и впился мокрыми и кусачими поцелуями в бедра, колени и икры, не оставляя ни одну связку в покое. Есенин впервые проявил такую жадную грубость в постели по отношению к Жене, и он, тихо застонав, осмелел от возбуждения, ударившего в голову и во вставший член, обливающийся смазкой. Женя заинтригованно прикусил нижнюю губу и опустил одну ногу на есенинский пах в пижамных штанах, прижимая пятку к нему и пальцами обхватывая внушительную и выросшую в объёмах от возбуждения головку. Есенин охотно поддается ласкам и охает, губами прижимаясь к уже сплошь смазанной поцелуями ляжке. Так же охотно оголяет свой возбужденный член, рукой обхватывая женину стопу и направляя ее в правильном темпе медленной мастурбации пробегающими по венам пальцами ног. Колготки впитывали в себя влагу пота и горячизну, скользя по есенинскому члену и размазывая его семя по всей поверхности ствола, натирая его до сочной красноты и дрожи; Есенин застонал лишь сильнее, нахмурившись и беззащитно прижавшись промокшим лбом к бедру Жени, что, смакуя горячую реакцию, вошёл во вкус, приподнявшись на локтях и ускорившись ногой. Мягкой пяткой Женя надавливал на основание члена Есенина, а затем, прокатываясь ступней наверх, большим пальцем ноги тер головку, слегка соскальзывая под хлюпающий звук. — Тебе хорошо? — спрашивает Женя слегка дразняще. И до конца неверяще. Есенин не отвечает, жалобно мыча и кусая женино бедро, впиваясь в него пальцами. Приподнимаясь еще выше, на руки, Женя напористо тянет Есенина к поцелую, но тот не выдерживает ласковой пытки на полпути к жениным губам и кончает, глухо застонав и стыдливо опустив голову. — Даже не получится сдать в магазин обратно и вернуть деньги, — вздыхает Женя, отводя ногу от есенинского паха. Мокрая ступня слегка тряслась и полностью была залита спермой, просачивающейся сквозь колготки. — Ну, я не хотел, конечно… А они принимают колготки обратно? Или это как с трусами? Ай! — внезапно прикрикивает Женя, падая обратно на спину, стоило Есенину схватить его за испачканную ступню. Есенин резко подносит ее к своему рту и вылизывает все семя, на ней высыхающее, не оставляя ни одну венку без мокрой дорожки языка. Лижет в нижнем направлении, приподнимая пятку к своему языку и опускаясь ниже, к сухожилию, кусая его, как дольку апельсина или яблока… Кусая его, как еду, как дорогое лакомство, впиваясь зубами в кожу с огромным аппетитом, будто до этого не ел несколько дней. Женя не успевает разинуть рот в шоке, как Есенин тут же наклоняется к нему и вовлекает в поцелуй, до дури возбужденный, бесстыдный и безумный. Есенин позволяет Жене прикусывать свой язык, кусать свои губы, оттягивая их и притягивая обратно, чтобы начать сминать уже губами. Кончиком языка Женя чувствует горечь семени, которым Есенин поделился, вбиваясь в женин рот, как в его тело, и Женя чувствует эту самую грань; блуждающие по телу Есенина руки Жени резко опускаются к колготкам, чтобы их стянуть, но Есенин тут же его останавливает. — Не надо, — дышит он в рот Жени. И рвёт колготки на месте ягодиц и паха, не применяя и грамма усилий. Скованный в тесноте до этого, член Жени вдруг болезненно заныл от возбуждения, накрывая с головой в нескончаемый жаркий зуд. Раньше Есенин уделял много внимания подготовке Жени, вводя пальцы поочерёдно, исследуя каждое напряжение морщинки на лице, каждое напряжение мышц внутри, разрабатывал так долго, что прелюдия занимала полчаса или час, а Женя даже жаловался на слишком медленный темп, жаловался и говорил, что он уже не молодой мальчишка, чтобы так угождать, несмотря на компактные размеры, совершенно не сахарный… Но Есенин услышал мольбы только сейчас, небрежно плюнув в ладонь, проведя ею пару раз по члену, будто встряхивая баллончик с краской, и войдя в Женю до упора без подготовки. Он, учащенно задышав, наградил плечи Есенина быстрыми и мелкими, как звук летнего града, ударами, но при том улыбнулся, вымученно приподнимая уголки бровей ко лбу и сдерживая слезы безумного возбуждения, готовые брызнуть из глаз от нетерпения. Женя не болел, Женя наслаждался этим ноющим чувством недоразумения. Наслаждался тем, как ныло все внутри от глубокого проникновения, наслаждался тем, как ныли бедра и ноги, сплошь искусанные и вылизанные до пробегающей каплями влаги. Наслаждался тем, как ныл член, обливаясь смазкой и трясясь от давления всей нижней части тела. Когда Есенин начал двигаться, поймав ноги Жени и взвалив их к себе на плечо, он кончил только от одного толчка, прикусив подол футболки и прикрывая опьяневшие глаза руками, которые Есенин тут же снял с лица, заботливо утирая сопливый нос Жени и вбиваясь в него по самое основание — рвано, грубо, страстно и несдержанно. Женя никогда не видел такого Есенина и, видно, Есенин никогда не видел такого Женю — жалобно стонущего сквозь барьер в виде мокрой от вязкой слюны ткани, дрожащего и задыхающегося в жаре промокшего постельного белья, которое они только вчера поменяли… Есенин обхватывает неспокойные женины ноги двумя руками, как можно плотнее притягивая к своему животу, из-за чего они даже прилипают к мокрой кожи, но эти ноги были необходимы Есенину, как приём пищи, и он в них впивался зубами и губами, заглушая стоны. Женя прижимает икры ближе к есенинскому плечу, хныча от стимуляции и доводя себя до повторного оргазма двумя руками, которых покидала сила, делая вялыми и дрожащими от хлюпающего трения разгоряченного ствола. В какой-то момент Есенин припадает ближе к Жене, снимая его ослабевающие ноги с себя и завлекая его в поцелуй — успокаивающийся, затихающий и внимательный. Пару мгновений до оргазма проходят мучительно долго и в то же время быстро; за это время Есенин успевает уткнуться горячим носом в женину шею, как привык это делать во время сна, ведь она всегда была прохладной, но не в этот раз, когда пот стекал ручьями по кадьку, скатываясь в ложбинку меж ключиц, тоже дрожащую от тяжёлого дыхания и высокого поскуливания сквозь сжатые губы, то не способные закрыться в глотании душного воздуха, в стоне или в поцелуе, то не способные открыться в тряске нижней губы. Женя обхватывает Есенина и руками, и ногами, вынуждая излиться в себя и затихает в глухих стонах, больше похожих на шёпот, когда Есенин низко постанывает в ухо, целуя в висок из последних сил… Так они успокаиваются, а произошедший взрыв страсти, витающий в воздухе, рассеивается в нежности поцелуев и поглаживаний мягкого и доверительного отдаления друг от друга; Есенин приподнимается на локтях, внимательно и трепетно поправляет слипшиеся волосинки на женином лбу, а Женя улыбается и тихо посмеивается, отчего-то недобро поглядывая на Есенина. Тот не выдерживает: — Говори уже. — Ну так, — хрипит, но прокашливается, — кто из нас теперь фут-фетишист? Есенин долго думает, оттягивает момент ответа, позволяя Жене чуть подольше верить, будто он выиграл в этом «споре». — Так ты же, — невозмутимо отвечает Есенин, и Женя, сердито хмуря брови, несильно ударяет его по плечу. — Это ж ты затеял все это дело с колготками… Но, знаешь… В следующий раз я бы посмотрел на тебя в чулках.