"Клетка"

      Грубые, мозолистые пальцы сжимали шею юноши, пока тот отчаянно пытался вырваться. Воздух покидал его лёгкие, из горла вырывались хриплые вздохи, а ядовитый голос выплёвывал в лицо оскорбления. Затем тот, кому он принадлежал, грубо вонзился в тело жертвы.       Насильник убрал руки от горла и схватил запястья своей жертвы, прижав их к земле. Его лицо опустилось к израненной шее, и он лизнул её. Дастин сдавленно всхлипнул, снова закашлялся от боли и отвращения, когда очередной толчок пронзил его тело.       Насильник не церемонился, вдавливая Дастина в мокрую землю, продолжая издеваться.       – Тебе не стоило возвращаться в город, Хендерсон, – прошипел он, жёстко схватив его за подбородок и заставив смотреть себе в глаза. В его взгляде не было ничего, кроме угрозы.       – Но знаешь… я рад, что ты здесь, – в его голосе прозвучало мрачное предвкушение.       – Наконец-то пришло время поквитаться.       Хендерсон сдавленно всхлипнул, в отчаянии рванул вперёд — и вцепился зубами в ухо нападавшего. Тот взревел, и резкий удар по лицу швырнул Дастина обратно в грязь — его кудри рассыпались по земле.       Энди усмехнулся, резким рывком вынырнул из его тела и грубо перевернул омегу на живот. Затем схватил его голову и прижал лицом к могильной плите, где уже тусклыми, стёртыми буквами было выгравировано: «Эдди Мансон».       – Хей, давай-ка покажем твоему дружку, каков ты на самом деле, – прохрипел Харпер.       – Прошу… Энди… Не надо… Только не здесь, пожалуйста! – отчаянно выкрикнул Дастин, голос его дрожал, срываясь на всхлип.       Хриплый смех отозвался в ушах Хендерсона глухим эхом — а потом мир вокруг резко потемнел от удара лицом об могильный камень.       – Заткнись, дрянь! – пальцы Харпера впились в кудри, и снова плита, жёсткая и холодная, обожгла кожу.       – Ты теперь потаскуха, ты мне принадлежишь! Понял меня! – голос звучал откуда-то сверху, издевательски отчётливо, пока у Дастина перед глазами всё плыло.       Когда лицо Дастина превратилось в сплошное кровавое месиво, альфа выпрямился над ним, тяжело дыша. Его жертва лежала на земле — полуголый, залитый кровью, с пустым, ничего не видящим взглядом. Энди усмехнулся: в груди шевельнулось что-то похожее на удовлетворение. Он втянул воздух — запах Дастина почти исчез, смытый кровью и болью, и остался только его запах, словно он окончательно стёр чужую личность.       Энди не был удовлетворён до конца. Он подтянул обездвиженное тело к себе, снова проник в него, сделал несколько резких толчков и излился внутрь. Укусив Дастина за шею, он пометил омегу своей меткой.       Хендерсон потерялся во времени. Он не помнил, сколько прошло с тех пор, как он пришёл на кладбище к Эдди, чтобы навестить друга. Не знал, как долго мерзкий член Харпера находился в его теле. Он перестал считать удары ногой по спине — после пятого или шестого они слились в сплошную боль. Забыл, какой сегодня день, месяц, где он вообще находится. Он больше не понимал, что происходит. Он отчаянно хотел закрыть глаза и уши, не слышать этот чёртов плач младенца, чтобы больше не видеть мёртвый взгляд матери. Казалось, у него больше не было рта, не было голоса — но Дастин хотел кричать.

***

      Викки аккуратно поставила поднос с едой на прикроватную тумбочку перед Дастином. Присев рядом, она начала готовиться к кормлению. Осторожно приоткрыв его губы, она медленно просунула ложечку с пюре, терпеливо ожидая, пока он проглотит. Дастин смотрел на её движения пустым, ничего не выражающим взглядом. Это было всё, на что он был способен: смотреть и глотать.       Внезапно тишину разорвал пронзительный плач младенца. Девушка вздрогнула, на мгновение замерла, словно разрываясь между двумя нуждами, и бросилась в соседнюю комнату. Дастин остался один, по‑прежнему устремляя взгляд в никуда. Он дышал ровно, почти механически, и только лёгкая дрожь, пробегавшая по телу, говорила о его подвешенном состоянии. Он усиленно моргал, пытаясь смахнуть набегающие слёзы, но они всё равно скапливались в уголках глаз.       Викки вернулась лишь спустя час, когда плач ребёнка наконец стих. Она тяжело вздохнула, глядя на поднос: еда совсем остыла.       – Извини… – прошептала она, и голос её звучал так, будто она просила прощения не только за остывшую еду.       – Твоя еда остыла. Я сейчас всё исправлю, – добавила она.       Девушка подхватила поднос и вышла, оставив дверь чуть приоткрытой.       Послышались тихие шаги, и в комнату вошла Клаудия. Она присела рядом с сыном, долго смотрела на него, словно пыталась отыскать что-то знакомое из прошлого в каждой черте его лица, а потом осторожно взяла его руку. Её пальцы едва касались кожи — так нежно, будто он мог рассыпаться от любого лишнего движения. Она погладила его кожу, стараясь не дрожать, и, наклонившись, поцеловала его руку. В этом поцелуе было столько сдерживаемых слёз.       Подняв уставший взгляд на лицо своего сына, она вздохнула, но тут же постаралась выпрямиться и улыбнуться, чтобы он не видел, как сильно она вымотана.       – Здравствуй, дорогой… Мне сегодня удалось вырваться пораньше с работы, – произнесла она нарочно ровным, чуть бодрым голосом.       – Может быть, вскоре нам удастся поехать куда-нибудь. Доктор Ньюгберг говорил, что свежий воздух может пойти тебе на пользу… Она на секунду запнулась, будто пыталась подобрать слова, и торопливо продолжила:       – Мне осталось только немного подзаработать, чтобы приобрести более просторную машину, куда поместится твоё кресло… Думаю, и Элаю это будет на пользу… – Она говорила быстро, как будто, если остановится, голос дрогнет.       Дастин зажмурился, его вновь затрясло, и он начал тяжело дышать носом, издавая прерывистые, надрывные звуки — будто каждый вздох давался через силу. Женщина смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается в болезненный узел. Её губы сами собой сжались в тонкую линию. В груди вспыхнуло раздражение, колючее и горькое. Она устала. Ужасно устала от этого страха, от безнадёги, от попыток быть спокойной.       – Ты в очередной раз это делаешь… – голос Клаудии сорвался на хриплый шёпот, полный обиды.       – Почему каждый раз, когда я говорю об Элае, ты так реагируешь?! Он твой сын, а ты продолжаешь закрывать глаза и игнорировать нас!       Она глубоко, судорожно вздохнула, будто пыталась удержать внутри слёзы, но не смогла. Резко вскочив на ноги, она замерла на мгновение, глядя на Дастина так, словно надеялась увидеть хоть какой-то отклик. Покачав головой, женщина направилась к двери, и каждый её шаг отдавался внутри Дастина тупой, нарастающей болью.       – Я не могу всё делать одна! – вырвалось у неё, и она тут же прикусила губу, словно испугавшись собственной слабости.       – Поговорим, когда ты наконец перестанешь себя так вести!       Дверь с грохотом захлопнулась, удар прошёлся по комнате и затих, оставив после себя только звенящую тишину и Дастина в полном одиночестве.

***

      Как только стемнело, Викки покинула дом. Дверь тихо щёлкнула. И сразу стало слышно, как звякнул бокал. Опять.       Женщина сидела за кухонным столом, осушая уже четвёртый бокал вина. Дастин никогда не видел, чтобы мать пила. А теперь это стало почти ежедневной рутиной: он наблюдал, как она вечер за вечером опустошает бутылку.       Ему всегда казалось, что мама — святой человек: безумно любящий, готовый на всё ради его благополучия. Но когда его парализовало, когда прозвучал приговор, на её голову, помимо забот о нём, свалился ещё и ребёнок. Клаудия словно превратилась в другого человека.       Её движения стали резкими, голос звучал отчуждённо. И даже тишина рядом с ней перестала быть спокойной — она давила, словно между ними выросла стена. Каждый день в этом кресле — словно клетка, из которой не вырваться. И с каждым днём всё яснее: той мамы больше нет. Растворилась. Исчезла. А эта… эта женщина с пустым взглядом и дрожащими руками — её холодная тень.       Он смотрел, как она снова подносит бокал к губам. Глоток. Ещё один. Будто хотела смыть с себя это бремя. Или себя саму.       Он когда‑то верил, что его любящая и понимающая мама никогда не ударит его. Эта уверенность жила в нём так же прочно, как знание, что утром взойдёт солнце. Но месяцы шли, его беспомощность — когда даже попытка дышать превращалась в испытание, когда он не мог нормально есть, функционировать, постоянно ходил под себя — всё это отражалось на ней. Ещё и его беременность, что прибавляла забот. И в один из таких дней, когда он снова не смог нормально поесть, она сорвалась. Не криком — хуже: резким движением руки. И эта пощёчина, пусть и несильная, ударила не по щеке, а по той самой вере, в которую он верил безоговорочно.       Он смотрел на её руку, на то, как она тут же дрогнула, как она сама отшатнулась от собственного движения, будто испугавшись, и понимал: та мама, которая никогда бы не подняла руку, исчезла. Осталась женщина, загнанная в угол обстоятельствами — та, что борется за них обоих и иногда срывается, потому что сил больше нет. И именно от этого было больнее всего: не от удара, а от того, что теперь он видел её настоящую — уставшую, сломленную. Он больше не ждал, что её рука будет только обнимать.       Дастин перестал её понимать. Раньше ему хватало одного её взгляда, чтобы почувствовать: его слышат, его любят. Теперь же в её глазах была какая‑то отстранённая сосредоточённость, будто он стал частью обстановки — как кресло, как лампа, как вещь, которая есть и которую надо просто учитывать в своей жизни.       Ей было всё равно. Она даже не пыталась понять его чувства. Риски её не волновали. Высокий процент того, что он может не пережить беременность и кесарево, — она приняла это так же спокойно, как будничный разговор с соседями. Будто речь шла не о его жизни, а о чём‑то обыденном.       А ребёнок — от насильника. Для Дастина это утверждение было как открытая рана. Для неё — тяжёлое обстоятельство, которое нужно пережить. И от этого было больнее всего: будто самое страшное, что с ним случилось, для неё не имело веса.       Она сюсюкалась с малышом — теми же мягкими интонациями, теми же ласковыми поглаживаниями, какими когда‑то баюкала Дастина. Те же слова, те же жесты, тот же взгляд... только теперь они предназначались не ему, будто он стал невидимкой.       Ему было тяжело принять сына — он едва мог принять собственное существование в таком виде. Каждый день в кресле ощущался пыткой. Он повторял про себя: "Мне не стоило возвращаться в тот уикенд, не стоило идти на кладбище к Эдди". Эти слова звучали как оправдание, как попытка найти одну-единственную точку, где всё пошло не так. Будто если бы он просто остался дома, ничего бы не случилось. Он думал, что ему просто нужно жить дальше и забыть прошлое. Что оно ему дало, это прошлое? Ничего. Только пустые обещания, которые никто не сдержал. Его друзья ни разу не навестили, будто его паралич стал чем‑то заразным — о чём лучше не говорить, его лучше не замечать. А Стив… Стив просто уехал и забыл о нём навсегда. И от этого было особенно горько.       А что теперь? Только уставшая мать. Она работала без устали, оплачивая уход, сиделку, содержание ребёнка. И каждый раз, когда она подписывала очередной больничный счёт, Дастин видел, как у неё дрожат пальцы — от того, что груз становился слишком тяжёлым. По вечерам она пила. А перед сном, охваченная усталостью и отчаянием, хватала всё, что попадалось под руку, и била его — будто пыталась выбить из себя всю накопившуюся боль. И Дастин принимал эти удары молча, потому что понимал: она бьёт не его, она бьёт свою беспомощность.       Ребёнок от Энди находился в этом доме как горькое, неизбежное напоминание. Для Дастина он был одновременно и проклятием, и чем‑то хрупким, что хотелось защитить любой ценой. Ненависть и любовь скручивались в нём в один узел. Он хотел избавиться от него, и одновременно прижать малыша к себе и шептать до тех пор, пока эти слова не станут правдой не только для ребёнка, но и для него самого: "Ты не виноват. Ты ни в чём не виноват, слышишь? И я люблю тебя. Безумно люблю".       И его жалкое существование в этом кресле — не шевельнуться, не заговорить, лишь моргать.       Дастин смотрел на спящего младенца в кроватке, стоящей в его комнате. Крошечные пальцы сжимались во сне, дыхание было ровным, почти беззвучным, и эта обстановка казалась Дастину самой жестокой вещью на свете: она будто подчёркивала, как он никчёмен, как опустошён.       Он легко мог бы избавить мать от себя, как от тяжёлой ноши: просто неудачно сглотнуть, не так вздохнуть — и всё. Минутное дело. Так будет лучше и для неё, и для ребёнка. Он умрёт, матери не придётся с ним возиться, у неё останется внук — новое начало, новая возможность. Дастин убеждал себя в этом так настойчиво, будто пытался заставить себя поверить в собственную полезность хотя бы в этом действии.       Но когда взгляд снова скользнул к кроватке, к этому маленькому, беззащитному существу, внутри что‑то дрогнуло. Не ненависть, а странная, колючая нежность, которую он не знал, куда деть.       Дастин в последний раз посмотрел на кроватку. На сына. Затем закрыл глаза. И в этой темноте вдруг стало слышно то, что раньше тонуло в мыслях: тихое, спокойное дыхание малыша. И на одну секунду ему захотелось жить — хотя бы для того, чтобы дать себе шанс, принять свою любовь к сыну.

***

      Почти год странствий остался позади. Стив Харрингтон наконец припарковался у дома Хендерсонов и на мгновение замер, глядя на знакомый дом. Он решил осесть здесь, в городе, пустить корни, начать новую жизнь. И первым делом хотел увидеть Дастина — дождаться его с учёбы или, если тот уже не вернётся в этот город, остаться рядом с его семьёй, чтобы хоть как‑то помочь. Мысль о том, что Дастин может злиться на него за долгое молчание, царапала изнутри, но он надеялся, что дружба выдержит и это.       "Сначала узнаю новости у миссис Хендерсон" , - решил он, выходя из машины.       Взгляд невольно зацепился за незнакомую машину у обочины.       "Наверное, Клаудия поменяла авто. Или кто‑то приехал в гости".       Эта мелочь не должна была его тревожить, но почему‑то тревожила.       Он позвонил в дверь и, когда она распахнулась, широко улыбнулся:       – Здравствуйте, миссис Хендерсон! – произнёс он радостно, но улыбка тут же сползла с его лица: на пороге стояла рыжеволосая девушка, а не Клаудия.       – Ох, Стив? Здравствуй! – удивлённо произнесла Викки.       – Викки? Что ты здесь делаешь?  – удивлённо спросил он.       – Ох, я присматриваю за Дастином и Элаем.       – За Дастином? И... за кем? – Стив нахмурился, чувствуя, как в груди разрастается странное, колючее беспокойство.       – Стив, ты… Боже... ты правда ничего не знаешь? – в её голосе прозвучало сочувствие.       – Не знаю чего? – в этом вопросе уже была только нарастающая тревога, от которой становилось тяжело дышать.

***

      Харрингтон едва устоял на ногах, когда оказался перед Дастином. В груди всё оборвалось, и он сглотнул тяжёлый ком.

"Этого не может быть… Неужели это правда?"

      Кресло, к которому Дастин был прикован, выглядело устрашающе. Его глаза были стеклянными — в них не осталось ни озорства, ни той бесконечной энергии, которая когда‑то озаряла всех вокруг. Ноздри вздрагивали, раздувались, выдавая, как тяжело ему даётся каждый вдох.       И где‑то на краю сознания царапнула мысль, от которой хотелось зажмуриться:

"Я должен был быть здесь. Я должен был знать"

      Но теперь было поздно. Теперь оставалось только стоять и смотреть, как разрушилось то, что когда‑то было самым надёжным в его жизни.       – Дастин… Боже, если бы я знал, я бы не уехал! Прости меня, прости! – Стив рухнул на колени перед Дастином, не замечая, как жёсткий пол впивается в коленные чашечки.       Он схватил его руки — слабые, словно пушинки, безвольно повисшие, и прижал к своей груди. Руки были ледяными, и от этого холода у Стива внутри всё сжималось. Дастин сидел неподвижно. Его глаза были полны боли, но в них не было гнева. Только тихая усталость и вопрос, который он не мог произнести вслух:       "Ты наконец пришёл?"       Он часто моргал, стараясь не дать слезам пролиться, и в каждом этом моргании было столько усилий.       – Как… Как это произошло? – в этом вопросе было столько отчаяния.       Он снова поднял взгляд от рук на лицо Дастина, нежно погладил его щёку, стирая слёзы. На мгновение альфа замер, вглядываясь в черты, которые знал наизусть. Дастин был так красив, но эта красота теперь была застывшей, безжизненной, и он сидел неподвижно, словно кукла, запертая в собственном теле, и эта неподвижность казалась самым страшным наказанием.       Внезапно по дому раздался детский плач — резкий, требовательный.       Девушка вздрогнула, бросила на Харрингтона короткий виноватый взгляд и быстро вышла из комнаты. Дверь тихо щёлкнула, и в комнате стало так тихо, что даже плач из соседней комнаты будто растворился. И в этой густой, тяжёлой тишине Стив вдруг услышал, как Дастин с усилием втянул воздух.       – Кто плачет? – прошептал он, хотя уже догадывался, что ответ ему не понравится. Только тогда Стив понял: он до сих пор не знает ни одной детали. Он знает только самое страшное — то, что Дастин больше не может двигаться.       – Ребёнок? Даст… это ведь не… – Стив запнулся, не в силах произнести свою догадку, ту которую он так отчаянно не хотел признавать.       Но, увидев боль в голубых глазах омеги, он всё понял. И от этого понимания внутри будто что‑то оборвалось: мир, который ещё минуту назад был просто неправильным, стал окончательно и необратимо сломанным.       – Прости… – выдохнул Стив.       – Прости меня. Если бы я знал… Я бы не оставил. Клянусь, я бы не уехал.       Слезы хлынули, и он уже не пытался их сдержать. Альфа прижался головой к коленям Дастина, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ему хотелось кричать, бить стены, отмотать время назад — сделать хоть что‑то. Но единственное, что ему оставалось, — это сидеть вот так, у его ног, и шептать сквозь слёзы:       – Прости. Прости. Прости…       Омега хотел бы положить руку на голову друга, погладить, сказать:       "Всё в порядке, ты не виноват", — но он не мог.       Девушка вернулась спустя время, держа на руках младенца. Это был мальчик, месяца два или три от роду, удивительно похожий на Дастина, что у Стива на секунду потемнело в глазах: будто прошлое и настоящее столкнулись.       Харрингтон осторожно взял малыша. Пальцы его чуть дрожали, будто он боялся навредить ребёнку.       – Он такой крошечный… – прошептал он.       – Так и есть, малыш недоношенный, родился на 32 неделе, – тихо ответила Данн.       Стив перевёл взгляд на Дастина. Тот зажмурился так сильно, что на висках проступили тонкие вены.       Рыжеволосая девушка проследила за его взглядом, закусила губу и тихо сказала:       – Мне так жаль. И Дастина, и Элая. Ему тяжело видеть малыша… Но Клаудия настояла. Она хотела, чтобы ребёнок родился. Наверное, думала, что, если Дастина… если всё будет плохо, у неё хотя бы останется внук.       Стив сглотнул. Он не мог поверить, что Клаудия пошла на такое. Он знал её совсем другой — тёплой, заботливой, той, кто всегда сначала думала о чувствах людей, а потом уже о решениях. Той, что обнимала их всех, будто хотела защитить от всего мира. И мысль о том, до какой степени отчаяния нужно дойти, чтобы принимать такие решения, была почти невыносимой.       – Не могу поверить… – прошептал парень.       – Я знаю, – кивнула Викки.       – Но, думаю, она просто была в таком отчаянии, что уже не видела других вариантов.       – Возможно...

***

      Узнав всё необходимое от девушки, Стив закрыл за ней дверь, отпустив её пораньше. Он на мгновение замер, перед тем как вернуться к другу, прислушиваясь к дому. Здесь пахло лекарствами, и чем‑то ещё — усталостью, которая въелась в стены. Вернувшись к Дастину, он бережно накрыл его ноги пледом, потому что хотел хоть чем‑то помочь.       – Так лучше? – тихо спросил старший.       Омега один раз моргнул, давая понять: "Да".       Стив тяжело вздохнул, опустился на стул рядом и уронил голову на руки.       – Не могу поверить, каким я был кретином… – пробормотал он, не поднимая взгляда.       – Мне не стоило уезжать. Мы столько всего планировали… Думали, что впереди целая вечность. Думал, найду что‑то важное, найду себя в этом путешествии, а оказалось, что самое важное было здесь. И я его пропустил. Всё пропустил…       Он запнулся, посмотрел на друга и вдруг почувствовал, как стыд обжигает изнутри.       – Это несправедливо. Ты не должен был через всё это проходить один.       Хендерсон отвёл взгляд, стараясь не смотреть на Стива. Он безумно хотел обнять друга и сказать, что это не его вина, что никто не мог предвидеть, как всё сложится. Но тело не слушалось, и единственное, что ему оставалось, — это снова моргнуть, коротко, едва заметно, надеясь, что Стив поймёт его взгляд. Он смотрел на него не с упрёком, а с тихой, усталой любовью. В этом взгляде было всё: и прощение, и боль, и простое: "Я рад, что ты наконец вернулся".       Время тянулось неумолимо долго. Прошло пять часов с тех пор, как ушла Викки. Дом будто затаил дыхание. Стив не знал, чего он боится больше: что Клаудия вообще не придёт или что она всё‑таки появится, и он увидит её лицо и не узнает в нём ничего знакомого.       – Даст… твоя мама часто задерживается? – тихо спросил Харрингтон.       Дастин отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Стива и моргнул дважды — отрицательно. Пауза перед ответом была такой длинной, и Стив понял:

"Он хочет, чтобы это было правдой".

      Стив сел на корточки рядом с креслом и осторожно почти невесомо, погладил друга по щеке.       – Я спрошу ещё раз… Она часто задерживается?       И тут Дастин сломался. Глаза наполнились слезами, он судорожно втянул воздух, сжал веки, будто пытался удержать внутри всю эту правду, и всё же моргнул. Один раз . "Да".       Стив прижал руку ко рту, провёл по переносице, пытаясь унять дрожь. Он всё ещё не мог совместить в голове два образа: ту Клаудию, которую он помнил, и ту, которая могла оставить сына одного, беспомощного, на долгие часы.       Он резко встал, будто движение могло сбросить с него это оцепенение, и в тот же миг дверной звонок разорвал тишину дома. Он звонил настойчиво, требовательно.       Элай испуганно заплакал. Стив метнулся к кроватке, но замер на полпути: звонок всё ещё трезвонил, и кто‑то там, снаружи, требовал, чтобы его впустили.       Подойдя к двери, Стив распахнул её и с ужасом увидел едва стоящую на ногах женщину.       – Клаудия! – он рванул вперёд и успел подхватить её, прежде чем она осела на пол. Запах перегара ударил в нос.       – Ой… хи‑хи… привет, красавчик… ик… откуда ты тут? – её слова сливались в кашу, движения были неуклюжими, дёргаными, и от этого несоответствия Стиву становилось не по себе.       Потому что перед ним была не та Клаудия Хендерсон, которую он помнил. Не та женщина, которая всегда встречала их с Дастином у порога с улыбкой.       Она обмякла на нём, и он потащил её к креслу, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси отвращения и жалости.       Он усадил её в кресло и встал напротив, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело.       – Вы пьяны! Сейчас, когда у вас дома внук и недееспособный сын! О чём вы вообще думали?!       Клаудия вдруг расхохоталась — громко, неестественно, и смех этот оборвался сухим кашлем.       – Думала… ха‑ха… о чём я могу думать, кроме того, что мой сын — неотёсанный мальчишка, который сводит меня с ума! Вот о чём я думаю! Я думала о том, что каждый день просыпаюсь и не знаю, как мне это всё вытянуть.       Она попыталась встать, но ноги не держали, и она снова рухнула в кресло. Она снова попыталась подняться, шатаясь подошла к Стиву почти вплотную и ткнула пальцем ему в грудь.       – Ты уехал. Ты не знаешь, каково это. Тебя не было здесь, когда мой мир рушился по кусочкам.       Слова ударили точно в грудь. Стив не стал оправдываться — потому что в её словах была страшная правда. Он действительно уехал. Он действительно не знал, каково это — быть на её месте.       – И он всю жизнь только и делает, что лезет в опасные места, а я постоянно волнуюсь! Дастин совсем не думает о своей матери! Кто, чёрт возьми, просил его идти на кладбище? – Клаудия ткнула Стива в грудь.       – Сколько раз я его умоляла: Забудь ты про этого парня, он приносит только одни беды, даже после смерти! Но нет, я не авторитет для этого паршивца. Кто я? Всего лишь мать! Подумаешь, зачем меня слушать… Связался с этим убийцей, боготворил его… И что это принесло в его жизнь? Избиения. Оскорбления. Надписи на дверях, которые я стирала тряпкой, пока руки не трескались от холодной мыльной воды.       Она выдохлась на последней фразе и вдруг обмякла. Стива накрыло волной чужой боли: он понял, что эти слова копились в ней годами, а теперь просто прорвались наружу.       – Эдди был его другом, – произнёс парень, и голос прозвучал тихо. Женщина скривилась.       – И куда этот друг его привёл?! – её голос сорвался на хрип.       – Посмотри на него! На его жалкое существование! Если бы он не пошёл на кладбище… если бы не пытался его защищать… ничего этого не было бы!       – Это могло случиться иначе, никто не застрахован от подобного. Даже если бы это не было связано с Эдди, кто знает, возможно, из‑за чего‑то другого это могло произойти,       Клаудия отмахнулась — будто от назойливой мухи, — и рванулась к спальне, откуда доносился плач ребёнка.       – Вам не стоит показываться рядом с младенцем, особенно когда от вас несёт алкоголем! – Стив схватил её под локоть.       – Отстань! Я нужна Элаю, я нужна своему сыну! – Клаудия рванулась вперёд, но Стив удержал её.       Харрингтон озадаченно посмотрел на неё.       – Вы хотели сказать "внуку"? – тихо уточнил он.       Клаудия промолчала. Тишина повисла между ними.       – Внуку… я так и сказала, – пролепетала женщина, и голос её дрогнул.       – Почему вы настояли на рождении этого ребёнка? Вы ведь понимаете, что для Дастина это напоминание о произошедшем, ему и так тяжело…       – Он… он сам виноват, поделом ему! – Клаудия выпалила эти слова со злостью.       Глаза Стива сузились — от шока, от неверия. Эта женщина… Это не та миссис Хендерсон, которую он знал. Он не мог поверить, что слышит в её голосе настоящие, ледяные обвинения.       – Как вы можете… – он запнулся, потому что слова не поспевали за тем, как стремительно внутри всё переворачивалось.       – Он же ваш сын!       – А он? Как он мог так поступить со мной?! Ты хоть понимаешь, что я чувствую, видя его таким?! Я устала! Мой сын… он умер в тот день, а это… просто жалкая оболочка, которая уже никогда не будет моим Дастином!       Звук пощёчины ударил по тишине, как выстрел. Клаудия не удержалась на ногах и упала на ковёр. Рука сама метнулась к щеке, а глаза расширились от шока. Она смотрела на Стива снизу вверх, и в этом взгляде не было ни ярости, ни обвинения — только пустота человека, который вдруг понял, что сказал вслух то, о чём боялся даже думать.       – Не смейте так говорить о нём! – рявкнул парень. Его трясло. Он сжал кулаки, стараясь удержать себя в руках.       – Проспитесь для начала, а потом мы поговорим, – процедил он и, не оглядываясь, пошёл прочь.

***

      Стив убаюкивал малыша, время от времени бросая короткий взгляд на Дастина. Тот сидел неподвижно и смотрел на дверь. Будто если смотреть достаточно долго, можно удержать грохот и крики снаружи и не дать им добраться до них.       – Не могу поверить, что она стала такой… – прошептал Харрингтон и присел рядом с другом.       Элай наконец затих, прижавшись к его плечу, но даже во сне морщил лоб от беспокойства. Альфа сжал пальцы вокруг руки Дастина.       – Как только она утихнет… я заберу вас к себе. Хорошо? И я знаю… тебе нелегко рядом с малышом, но я не могу оставить его с ней, прости, – тихо сказал Стив.       Дастин моргнул в знак понимания. Альфа осторожно погладил омегу по колену — лёгкий, почти невесомый жест. Шум за стеной стих.       Стив подошёл к двери спальни, приоткрыл её и выглянул в коридор. Клаудии нигде не было видно. На секунду он замер, прислушиваясь: ни шагов, ни криков, ни звяканья стекла. Когда он вернулся и взял одеяло, пальцы чуть дрогнули, но он заставил себя двигаться ровно, без суеты. Укутав Дастина, он на секунду задержал ладонь на его плече — просто чтобы убедиться, что всё хорошо.       План был простой и оттого ещё более пугающий: пронести Дастина мимо Клаудии, посадить в машину, потом вернуться за Элаем. Но "потом" звучало как ловушка.       Он не мог рисковать.       – Я укутаю вас вместе. Можно я положу твои руки на его спинку, чтобы он не упал? – тихо спросил Стив.       Дастин моргнул в знак согласия.       Когда Стив осторожно прижал младенца к груди Дастина, тело омеги затряслось, и тихое, беспомощное мычание разорвало тишину, царапая по нервам. Харрингтон прижался лбом к лбу Дастина, словно хотел передать ему хоть каплю своей силы через это прикосновение, и прошептал:       – Я знаю… знаю, это нелегко… но я рядом и больше не оставлю тебя.       Потом опустил взгляд и замер.       Один палец Дастина с трудом, будто преодолевая свинцовую тяжесть, поглаживал спинку малыша. У Стива на секунду перехватило дыхание. В душе зародилась надежда.       – Ты молодец, – прошептал он и коснулся губами щеки Дастина, почувствовав солёный след слёз.       Завязав одеяло плотнее, он поднял друга на руки, крепко, но бережно прижимая к себе, чтобы ни Дастин, ни Элай не упали.       – Всё будет хорошо, – пробормотал он, скорее себе, чем им.       – Я вынесу вас отсюда. Обещаю.       Приоткрыв дверь, Стив ещё раз быстро огляделся, будто пытался выхватить взглядом любую угрозу, прежде чем шагнуть в темноту. Выйдя из комнаты, он двинулся к входной двери, держа на руках, то что должен сохранить несмотря ни на что.       Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым, сбивчивым ритмом.       Коридор казался длиннее, чем обычно, будто дом нарочно растягивал пространство, чтобы задержать его. Наконец он добрался до входной двери, открыл её — и тут же услышал за спиной стремительные шаги в их сторону.       Не оглядываясь, Стив рванул к машине. Рядом с ним упала бутылка и разбилась вдребезги — осколки разбросало во все стороны. Крики Клаудии, её плач и оскорбления летели вслед, острые и ядовитые, но он не слушал их.       Он усадил Дастина на переднее сиденье, бережно прижимая к нему Элая. Оббежав машину, он рухнул на водительское сидение, дёрнул ключ зажигания, мотор взвыл, и он вжал педаль газа в пол.       Свист колёс и прилив адреналина шумели в ушах, сливаясь в один сплошной гул. Крики Клаудии постепенно стихали, растворяясь где‑то позади, а впереди была только дорога — чёрная лента, уносящая их прочь. И лишь тихое младенческое кряхтение и тяжёлое дыхание Дастина пробивались сквозь этот шум.

***

      Осторожно усадив Дастина в кресло, Стив взял на руки плачущего младенца.Элай извивался, кричал. Должно быть, малыш хотел есть.       Альфа безнадёжно вздохнул — глубоко, так, что плечи опустились под тяжестью собственной оплошности. У него не было ни бутылочки, ни памперсов, ничего, что могло бы облегчить уход за ребёнком. Он увёл их из дома, не взяв с собой никаких вещей.       Дастин смотрел на Харрингтона с усталостью, залегавшей в глазах тяжёлыми тенями. Он моргнул — один раз, едва заметно. Сначала Стив не понял этого взгляда. Присел рядом, вгляделся — и только тогда заметил, как голубые глаза Дастина скользнули чуть ниже, к собственной груди, а потом снова на Стива. И до него дошло.       – Ты правда готов на это? – тихо спросил Стив, будто боялся спугнуть этот крошечный, едва родившийся порыв.       Омега снова моргнул. Ему было тяжело — всё его естество дрожало от близости с малышом. Но он не был монстром. И не мог обречь собственного ребёнка на голодание.       Кудрявый вздрогнул, и с жалостью, почти с болью взглянул на Элая.       – Тебе больно… но ты ведь любишь сына, не так ли? – тихо спросил Стив.       Глаза Дастина снова заслезились. Он моргнул. И в этом моргании было столько усталости. Осторожно приподняв свитер на Дастине, он обнажил его грудь — и замер, не в силах сразу поверить в то, что видит. Едва заметные синяки, бледно‑лиловые, уже заживающие со временем, будто кто‑то давил, не оставляя явных следов, но причиняя боль.       – Даст… Боже… – прошептал Стив, и голос его дрогнул.       Он медленно поднял взгляд к глазам Дастина — и в одном этом взгляде прочёл всё, что омега не мог произнести вслух. Он не мог поверить, что Клаудия была способна на такое. Не мог принять, что женщина, которую он когда‑то уважал, могла поднять руку на собственного сына.       – Это… твоя мама сделала? – спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал ровно, без гнева, который уже царапал горло.       Дастин с грустью моргнул — один раз, едва заметно. И этого хватило, чтобы всё, во что Стив верил — разрушилось.       – Я никому не позволю больше тебя трогать, – прошептал он.       – Слышишь? Никому.       Харрингтон уселся рядом и осторожно поднёс младенца к груди Дастина. В комнате стояла тишина, нарушаемая только тихим посасыванием и редкими мычаниями Дастина, которые он пытался скрыть.       Пока Хендерсон кормил сына, альфа смотрел не на малыша, а на лицо Дастина.       И это было невыносимо. Видеть, как слёзы одна за другой катятся по его щекам. Как в глазах застыла боль, которую невозможно описать словами.       Вскоре малыш насытился и затих, прижавшись к груди омеги. Стив бережно оторвал Элая от груди, перенёс его на кровать и укутал одеялом поплотнее.       Уложив малыша, альфа вернулся к Хендерсону.       – Ты справился, – тихо, почти шёпотом произнёс Стив.       – Даст… я верю, что для тебя ещё не всё потеряно, – добавил Стив, едва касаясь пальцами его щеки. Его голос дрожал не от слабости, а от того, как сильно ему нужно было, чтобы это оказалось правдой.       Дастин поднял глаза и в этом взгляде читался вопрос: "Ты правда это видишь? Или ты просто жалеешь меня? Зачем ты даёшь мне надежду, которая может разбиться".       Стив взял его руку. Прижал к губам. Поцеловал. Не один раз. Снова. И снова.

"Пусть почувствует. Пусть поймёт: я не сдамся"

      Румянец вспыхнул на щеках Дастина, и впервые за долгое время в его взгляде появилось не только страдание — появилось любопытство.       – Я видел, как ты шевелил пальцем, когда я положил Элая тебе на грудь. Ты гладил его по спинке. Дастин, ты ведь чувствуешь мои прикосновения, правда?        Омега моргнул.       – Ты чувствуешь… а это значит, ты не совсем парализован. Значит, нервы не мертвы. Это значит, что где‑то там, под всей этой тяжестью, твои нервы ещё отзываются. Ты двигал пальцем! – голос Стива сорвался на восторженный шёпот, почти на крик, который он удержал в груди.       – Ты можешь вернуть контроль. Хоть немного. Хоть каплю...       – Я больше не брошу тебя, я сделаю всё. Всё, что нужно. Врачи, терапия, я буду рядом каждую минуту. Каждый день. Каждый час. Даже если прогресс будет в одном миллиметре движения — это будет победа.       Стив целовал его пальцы, снова и снова, держа их так трепетно, боясь, что если отпустит, то Дастин растворится. А потом он почувствовал влагу на своей руке.       Он замер. Поднял взгляд.       Дастин плакал, но его губы дрогнули — и на этот раз это была не судорога боли. Это была слабая, едва заметная улыбка.       – Хей… ты улыбнулся… Боже, ты улыбнулся! – прошептал Стив с такой нежностью, будто это была самая великая победа в его жизни. Он коснулся губами уголка этой улыбки, осторожно, как касаются чего‑то невероятно хрупкого.

***

      Харрингтон стоял в больничном коридоре, прислонившись плечом к прохладной стене, и наблюдал сквозь стекло за слаженными, почти механическими движениями врачей. Они двигались быстро, уверенно, без суеты.       Он был прав: у Дастина был шанс. После той ночи, когда он впервые пошевелил пальцами, всё изменилось. Когда Стив, не принимая никаких "так бывает". , настоял на повторном осмотре, врачи, сначала сдержанно нахмурившись, потом, переглянувшись, признали свою ошибку.       Прошло почти два года.       За это время слово "тяжко" стало бытовым. Оно висело в воздухе их дома, пряталось в скрипе колёс инвалидного кресла, в тишине, которую Дастин не мог заполнить голосом. Но для Стива оно ничего не значило. Он не готов был сдаваться.       Викки помогала без лишних слов: она приходила, брала на себя то, что можно было взять, и оставляла им пространство для того, что нельзя было разделить ни с кем. Благодаря ей Стив мог хоть иногда выдохнуть.       Хендерсон вернул подвижность верхней части тела — мог держать Элая, мог обнять, мог показать жестом, что любит. Но ноги по‑прежнему оставались неподвижными, а голос так и не вернулся. И всё же каждый раз, когда Дастин сжимал его руку чуть крепче, чем в прошлый раз, Стив чувствовал: это победа. Маленькая, но всё же победа.       Однажды, оставив Дастина и малыша на попечение Викки, Харрингтон вернулся в дом Хендерсонов. Он пришёл не ругаться. Он просто сел напротив Клаудии и сказал то, что должен был сказать давно:       – Ты нужна ему. Даже если он не может тебе это сказать.       Женщина была в ужасном состоянии. В её взгляде была только пустота и усталость, которая копилась годами. Было непонятно, сколько времени она уже спивалась, сколько раз пыталась остановиться и срывалась. Она сопротивлялась неделями: огрызалась, отталкивала, кричала, что ей не нужна помощь.       Но Стив не сдавался. Клаудия была для него как вторая мать. Она многое для него значила, и он не мог позволить ей просто исчезнуть в этой боли. В конце концов она опустила плечи, закрыла лицо руками и тихо, надломленно произнесла:       – Я не справляюсь…       И в этот момент Стив понял: это и есть согласие.       Он отвёз её в клинику. Потому что обещал себе той ночью: он никого не оставит. Ни Дастина. Ни Элая. Ни её.       Дастин смог простить её. Со временем. Он понимал: она просто устала тянуть всё на себе и сломалась.       Харрингтон пытался простить, но ему потребовалось куда больше времени, чем Дастину. В его памяти слишком крепко держались синяки, беззвучный плач, страх в глазах омеги — и каждый раз, вспоминая это, Стив стискивал зубы. Было сложнно её простить. Но он старался научиться отделять ту женщину, которую когда‑то любил как мать, от её боли, которая стала разрушительной.       Сейчас, спустя два года, альфа с нежностью наблюдал, как его любимый играет с сыном. Дастин осторожно придерживал Элая, показывал ему мягкую игрушку, водил ею из стороны в сторону, и малыш тянулся к ней, смеялся, хлопал ладошками. В эти минуты на лице омеги не было ни тени той тяжести, которая когда‑то его тяготила.       Дастин наконец смог смириться с тем, как появился на свет его сын. Он перестал прятать эту мысль в самый дальний угол сознания, перестал позволять ей отравлять каждую секунду рядом с ребёнком. Элай был не воспоминанием о насилии — он был его сыном. Его маленьким чудом.       Элай был вылитой копией Дастина: те же голубые глаза, копна кудрявых волос, та же задорная улыбка, которая появлялась, когда он чему‑то радовался. И бесконечное любопытство. Это радовало и Стива, и самого Хендерсона.       Стив улыбнулся, глядя на них. Сначала просто стоял недалеко от них, впитывая эту картину.       Когда Дастин заметил его, он чуть приподнял бровь, будто спрашивая: "Что?"       Стив улыбнулся и просто покачал головой.       – Ничего. Просто… вы такие красивые.       Дастин улыбнулся, слегка покрываясь румянцем.       Кареглазый подошёл ближе, погладил Дастина по шее — лёгким, почти невесомым движением. Потом присел рядом, не вплотную, но так, чтобы их плечи почти касались.       Глядя в глаза Дастина, что вновь обрели свет и желание жить, Стив не удержался и поцеловал его в губы.       Отодвинувшись, он открыл глаза и замер, увидев широкую, искреннюю улыбку Дастина: в ней не было ни тени напряжения, только чистое счастье. Тот снова придвинулся и поцеловал старшего — неторопливо, а так, будто в этом касании хотел передать всё, что словами не скажешь.       Малыш, сидевший у Дастина на коленях, внимательно смотрел на них, склонив голову чуть набок, словно пытался разгадать, чем они занимаются. А потом, будто найдя для себя какой-то ответ, задорно засмеялся.       Парни оторвались друг от друга, переглянулись и усмехнулись. Они одновременно подняли Элая, подбросив чуть вверх, и тут же поцеловали в его щёчки по обе стороны, ловя его восторженный визг.