Хрупкое сердце

Шампанское хлестало через край, липкими слоем оседая на коже Оскара, пока Ландо прижимал его к стойке бара, и запах гонки — жжёной резины, пота и адреналина — смешивался с терпкой свежестью лимона и мяты. Подиум всё ещё пульсировал у них в крови, и каждая клетка тела Оскара вибрировала так, словно мотор Макларена поселился у него под рёбрами. — Поверить не могу, — выдохнул Ландо, и его голос прозвучал хрипло. — Мы сделали это. Двойной подиум. Оскар смотрел, как янтарные искры пляшут в серых глазах напротив, и чувствовал, как горьковатый шоколад пробивается сквозь алкогольные пары, оплетая его, словно вязкий сироп. Запах альфы. Тот самый, что заставлял его инстинктивно наклонять голову, открывая шею. — Ты был невероятен сегодня, — слова слетели с губ прежде, чем Оскар успел их остановить. Его рука, словно живущая собственной жизнью, легла на колено Ландо, и жар ладони прожёг тонкую ткань брюк. — После того поворота… я думал, всё кончено. Ландо улыбнулся той улыбкой, что никогда не появлялась перед камерами, — кривой, хищной, обещающей неприятности. Его пальцы скользнули под край рубашки Оскара, обводя поясницу, и каждый миллиметр прикосновения оставлял за собой огненный след. — А знаешь, что я думаю? — прошептал альфа, наклоняясь так близко, что Оскар чувствовал каждое слово кожей. — Мой номер в отеле. Прямо сейчас.Ты пахнешь просто невероятно, — его голос сорвался на хриплый выдох. — Мне всё равно, если нас увидят. Двери лифта с тихим звоном разъехались, открывая путь в полумрак коридора, но Ландо не дал Оскару сделать и шага. Он подхватил его под бедра, заставляя обхватить себя ногами, и впечатал в тяжелую дубовую дверь номера. Ключ-карта сработала с раздражающим писком, и через секунду они уже ввалились внутрь, сбивая дыхание друг друга в неистовом поцелуе. В номере пахло дорогим парфюмом и предвкушением. Ландо сорвал с себя пиджак, не заботясь о том, куда он упадет, и потянул омегу к широкой кровати. Здесь, вдали от вспышек камер и шума паддока, Оскар перестал быть сдержанным пилотом McLaren. Его пальцы впились в плечи Ландо, оставляя красные следы на коже, а тихий стон, сорвавшийся с губ, когда Ландо прикусил его плечо, стал для британца сигналом к наступлению. — Ты мой, — рычал Ландо, вкладывая в каждое движение всю накопившуюся за гонку ярость и обожание. — Только мой, Осси. Оскар выгибался навстречу, его тело, обычно такое холодное и расчетливое на трассе, сейчас горело в руках Ландо. Запах лимона и мяты стал густым, почти осязаемым, смешиваясь с терпким шоколадом альфы , заполняя пространство комнаты до предела. Когда Ландо вошел в него — глубоко, до самого основания, — Оскар вскрикнул, запрокинув голову. Ландо замер на секунду, наслаждаясь тем, как плотно и жадно омега принимает его. Он начал двигаться — сначала медленно, изучая реакцию, а затем всё быстрее, сбиваясь с ритма, подчиняясь инстинктам, которые требовали полного обладания. Ландо чувствовал, как внутри Оскара всё сжимается, как пульсирует его естество, подталкивая к краю. Он не хотел просто удовольствия. Он хотел оставить след, который невозможно стереть. — Смотри на меня, — потребовал Ландо, впиваясь взглядом в расширенные зрачки Оскара. Он ускорился, чувствуя, как приближается пик. В момент высшего наслаждения Ландо подался вперед, вкладывая всю свою волю в этот рывок. Его альфа-сущность взяла верх: он не отстранился, а наоборот, прижался плотнее, чувствуя, как его узел раздувается внутри омеги, запирая их в этом союзе. Оскар вскрикнул, его тело забилось в судороге, принимая семя, которое Ландо вливал в него, помечая, закрепляя свои права. Британец не остановился на этом. Пока узел удерживал их, он опустился к основанию шеи Оскара, туда, где билась тонкая жилка. С рычанием, в котором смешались триумф и собственничество, он вонзил клыки в нежную кожу. Оскар вздрогнул, его пальцы судорожно сжали простыни. Боль была острой, но за ней последовала волна эйфории — метка легла на кожу, пропитывая её ароматом горького шоколада, который теперь навсегда станет частью его естества. Когда их дыхание начало выравниваться, а узел медленно спал, Ландо не отстранился. Он прижал Оскара к себе, утыкаясь носом в его шею, вдыхая свой собственный запах, смешанный с лимонной свежестью. Утро в номере было солёным, липким и совершенно неповторимым. Простыни сбились в комья, кожа помнила каждый поцелуй, каждая метка, оставленная альфой, ныла сладкой болью. Но через неделю мир Оскара перевернулся. Тест дрожал в руках, когда он смотрел на две полоски, и цитрусовый запах омеги вдруг стал резким, почти невыносимым. Как так? Как могло это случиться, если они были осторожны? Или нет. — Скрыть. Скрыть от всех ,— стучало в висках, пока Оскар засовывал тест в самый дальний угол сумки. Тренировки стали адом. Тошнота подкатывала каждый раз, когда он переступал порог бокса, и приходилось отворачиваться, чтобы никто не заметил, как к горлу подступает желчь. — Перетренировался, — бросал он механически, и механики отворачивались, не задавая вопросов. Но Ландо не был дураком. — Ты какой-то странный в последнее время, — сказал он однажды вечером, преграждая Оскару путь к выходу. — Пахнешь иначе. Что происходит? Оскар молчал, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как сбивается дыхание. И тогда Ландо сам наклонился к его шее, вдохнул глубоко, и гнев, что тлел где-то в глубине, выплеснулся наружу. — Сделай аборт, — сказал он. Просто. Холодно. Словно речь шла о замене антикрыла. — Мы не можем. Слышишь? Никак. Слова Ландо повисли в воздухе осколками стекла — каждый край острый, каждый режет лёгкие, и Оскар чувствовал, как кислород превращается в кислоту, разъедающую изнутри. Запах альфы, ещё минуту назад такой манящий, сладкий, как карамель на губах после долгого поцелуя, теперь горчил полынью, оседая на языке горькой, невыносимой горечью. — Что ты сказал? — голос Оскара звучал так, словно кто-то другой говорил сквозь него, откуда-то издалека, из-под толщи воды, в которой он тонул. Ландо, наконец, оторвал взгляд от его шеи, поднял глаза — и Оскар впервые за долгое время увидел в них не ту хищную, обещающую улыбку, а что-то холодное, словно альфа уже просчитывал траекторию, как на очередном круге, только вместо болида под ним сейчас стояла чужая жизнь. — Ты слышал, Оскар. — Ландо сделал шаг вперёд, и его пальцы, те самые, что всего неделю назад выбивали на спине омеги ритм страсти, теперь сжались на его плече стальными тисками. — Это разрушит всё. Мою карьеру. Твою карьеру. Контракты. Спонсоров. Ты хочешь, чтобы нас вышвырнули, как мусор, потому что твоё тело решило преподнести сюрприз?» — Наше тело, — поправил Оскар, и слова вырвались наружу вместе с горячими, солёными слезами, что обжигали щёки, как раскалённый асфальт. — Это наше тело сделало это, Ландо. Ты был там. Ты… Он осекся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота — уже не от беременности, а от осознания, от той пустоты, что разверзлась под ногами, отбрасывая его в бездну. Ландо вздохнул — устало, раздражённо, словно говорил с капризным ребёнком, которому не купили игрушку. — Послушай. — Его голос стал мягче, но от этой мягкости кровь в жилах Оскара застывала льдом. — Я заплачу. Всё будет чисто, профессионально, без лишнего шума. Найду лучших врачей. Ты даже не вспомнишь об этом через месяц. Запах альфы стал горчиво-сладким — запах лжи, обёрнутой в заботу. И Оскар вдруг понял, что смотрит на незнакомца, на человека, с которым делил постель, дыхание, пот и стоны, который сейчас стоял перед ним с лицом, высеченным из мрамора и расчётов. —Ты прав, — тихо произнёс Оскар, и его голос дрожал, как струна перед разрывом. — Ты прав — я не вспомню об этом через месяц. — Он поднял голову, и в его глазах полыхнул огонь не тот, греющий, страстный, а холодный, белый, обещающий пожар. — Потому что через месяц я не вспомню тебя. Ландо отдёрнул руку, словно обжёгся, и в его взгляде мелькнуло что-то — может быть страх, может быть, сожаление, но слишком поздно, слишком поздно, потому что зеркальная стена между ними уже выросла, и сквозь неё не просочиться ни запаху, ни словам. Оскар развернулся на пятках, чувствуя, как внутри все сдавило и с каждым шагом прочь из этого проклятого номера он забирал с собой не только боль, но и надежду, что когда-то между ними было нечто большее, чем вкус гонки на губах и липкий запах шампанского. Солнце врывалось в номер сквозь неплотно задёрнутые шторы, как непрошеный свидетель. Ландо сидел на краю кровати, сжимая в пальцах простыню, пахнущую Оскаром — этим проклятым, сладким, теперь уже отравленным запахом. В горле саднило от недосказанности, от слов, что он выплюнул вчера, как пережёванную жвачку. Карлос нашёл его в гостиничном лобби через час — поджатого, нервного, с тёмными кругами под глазами, будто альфа всю ночь воевал с подушкой и проиграл. Сайнс опустился напротив, и его запах — терпкий, древесный, с нотками табака — на мгновение прикрыл ту пропасть, что разверзлась в груди Ландо. — Ты выглядишь как дерьмо, друг. Ландо дёрнул уголком губ — пародия на улыбку, треснувшая маска. —Я в дерьме, Карлос. По самые уши. По самые гланды. До самой той точки, где уже не распутать. Карлос ждал. Он умел ждать — это качество оттачивалось годами в боксах, когда механики копошатся в моторе, а ты смотришь на табло. Ландо залпом допил остывший кофе — горечь обожгла язык, но не перебила того привкуса, что осел после разговора с Оскаром. — Он беременен, — выплюнул Ландо, и слова упали на стол между ними, как осколки стекла. — От меня. И я предложил ему… — он сглотнул, и кадык дёрнулся, как натянутая струна. — Я предложил ему избавиться от этого. Как от бракованной детали. Тишина зазвенела, натянулась до предела. Карлос откинулся на спинку дивана, и его глаза — тёмные, проницательные, как два ствола колодца — впились в Ландо без жалости. — Ты идиот, — сказал он без злости, скорее с той усталой констатацией, с какой смотрят на заглохший болид за три круга до финиша. — Нет. Ты не идиот. Ты трус. Идиот хотя бы не знает, что делает. Ты знал. Знал, когда трахал его без защиты. Знал, когда шептал ему на ухо всякую чушь про «навсегда». И знал, когда резал его вчера словами.Ландо открыл рот, но Карлос поднял ладонь — жест, не терпящий возражений. — Ты спрашиваешь совета? Вот тебе совет: собери свои яйца из чемодана, куда ты их спрятал, и вернись к нему. Не с деньгами. Не с врачами. С цветами. С обещаниями. С коленями, стёртыми в кровь, если понадобится. Или ты уже выбрал — трасса вместо него? Потому что третьего не дано, hermano. Ландо сжал пустую чашку так, что костяшки побелели. Внутри, под рёбрами, заскреблось то самое крошечное сердце — то, что билось вчера где-то за пределами его груди, в теле, которое он предал, даже не дав ему шанса родиться. — А если он не примет меня? Карлос усмехнулся — жёстко, без тепла. — Тогда будешь жить с этим. Как живут с разбитой подвеской на первом круге — вечно перебирая в голове, где можно было повернуть иначе. Ландо поднял глаза. В зеркале напротив отражался человек, которого он не узнавал. И запах — его собственный запах — теперь отдавал гнилью, ржавчиной, чем-то безнадёжно сломанным. Телефон завибрировал в кармане. Оскар. Сообщение. Одно предложение на чёрном экране, как приговор или прощение — он ещё не знал. «Мне нужно подумать. Одному». Подтекст пульсировал между строк, горячий, как кровь: «Ты уже всё решил за нас двоих вчера. Теперь моя очередь решать за одного, которого ты хотел стереть». Часом раньше, сквозь утреннюю дымку над Сильверстоуном, Оскар застыл в боксах Мерседес обернутый в худи на три размера больше — ту самую, что пахла Ландо, въевшимся в ткань предательством. Ладони он засунул в карманы, чтобы скрыть дрожь, но пальцы всё равно сжимали живот будто боясь,что он исчезнет Джордж возился с настройками телеметрии, его волосы падали на глаза. Оскар смотрел на линию его живота — туда, где под комбинезоном угадывалась едва заметная выпуклость, тайна, которую Расселл больше не прятал. — Ты знаешь, — начал Оскар, и голос хрустнул, как лед под колёсами. — Про нас с Норрисом. Про то, что я… Джордж поднял голову, и его взгляд был холодным, как переохлаждённый металл перед финальным прогревом. — Слышал. Ферстаппен мне уже всё уши прожужжал — типа предупреждал же, Расселл, у этих альф мозги через член работают. Оскар шагнул ближе, но не коснулся — только вдохнул запах масла и резины, въевшийся в стены бокса. А ещё — сладковатый, едва уловимый аромат, принадлежащий не гаражам, а совсем другой жизни. — Ты ведь прошёл через это? — Слова падали в бетонный пол, тяжёлые, как свинцовые грузила. — Макс. Когда ты сказал ему, он… как он… Джордж выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, как первые гоночные трассы, проложенные по просёлочным дорогам. — Он трахнул меня прямо в кабинете Хорнера, пока Кристиан пил чай этажом выше. А потом — дал мне служебный самолёт, карту клиники в Монако и сказал: — Решай. Но если решишь оставить — я уйду с чемпионата. Ребенку нужен отец, а не гонщик. В голосе Джорджа не было тепла — только горькая усмешка человека, который выбрал ребёнка и получил взамен мужчину, разбивающего машины ради каждого подиума. — Он не предлагал мне избавиться от проблемы. Он дал мне власть решать, не навязывая решение. Потому что, когда альфа действительно любит — он не отбирает выбор. Он просто готовится подставить спину под любую тяжесть, которую ты на него положишь. Оскар проглотил ком, и тот застрял в горле, как заноза. — А если бы ты выбрала первое? Джордж пожал плечами — жест, от которого его запах на секунду раскрылся горьким миндалём, ядом на дне бокала. — Тогда он бы оплатил процедуру. Сидел бы в приёмной, пока меня штопают. И никогда, слышишь, никогда не напомнил бы об этом. Потому что Макс — мудак, но он взрослый мудак. А твой Ландо… Оскар перебил, и голос его сорвался в хрип: «Он мой бывший Ландо». Тишина между ними стала вязкой. Где-то в отдалении взревел двигатель, и вибрация прошла сквозь подошвы кроссовок Оскара, напоминая, что мир не остановился, чтобы он мог собрать осколки своего несостоявшегося будущего. Оскар повернулся к Джорджу спиной и уставился на трассу — ленту асфальта, уходящую в бесконечность, такую же пустую, как его руки, в которых не осталось ничего, кроме горького привкуса от чужого равнодушия и собственной, уже принятой, тихой ярости. Она росла внутри него, медленно раскручивая горячую спираль, будто закипающий турбокомпрессор. Он не разбил телефон. Не послал Ландо голосовое с проклятиями. Нет. Но когда он вернётся в тот пропахший потом и ложью номер, он встанет напротив альфы, который предал его, подарив безымянное «избавиться», и скажет две вещи. — Я оставляю его — и улыбнется, глядя на то, как лицо Норриса исказит гримаса шока. А затем: — Но ты никогда его не увидишь. Ни родов, ни первой улыбки, ни первого шага. Ты выбрал трассу? Отлично. Ты проиграл. И это — твой вечный штрафной круг. Где-то за его спиной Джордж провёл пальцами по своему животу и тихо, сквозь зубы, процедил: — А ты, оказывается, твёрже, чем кажешься, Пиастри. Утро следующего дня застало Оскара в моторхоуме «Макларен» в шесть тридцать — на два часа раньше обычного, когда коридоры ещё пахнут только хлоркой и тишиной, а не чужими секретами. Он сидел за столом с планшетом, делая вид, что изучает данные симулятора, но на самом деле просто слушал, как его собственное сердце отбивает ритм, похожий на сигнал SOS — три коротких, три длинных, три коротких. Ландо вошёл в девять, с растрепанными волосами и улыбкой, которая раньше заставляла Оскара забывать дышать. Теперь она вызывала только одно желание — провалиться сквозь бетонный пол в самое ядро планеты, где даже давление в тысячу атмосфер кажется лаской по сравнению с тем, что жгло под рёбрами. — Оскар? Ты рано. — Голос Норриса был мягким, почти нежным, будто он пытался нащупать ту нить, что оборвалась между ними вчера вечером. Оскар поднял взгляд — ровно на секунду, чтобы встретиться с зелёными глазами, а затем снова уткнуться в планшет, как утопающий хватается за щепку в штормовом море. — Много работы. Обновления к Гран-при Сильверстоуна нужно проверить до пятничных практик. Ложь была гладкой, как новый асфальт, и такой же чертовски очевидной. День превратился в череду мелких манёвров уклонения, достойных военного учебника: Оскар уходил в боксы, когда Ландо заходил в комнату отдыха; находил срочные дела в гараже, стоило Норрису приблизиться к обеденному столу; задерживался в туалете на двадцать минут, если слышал, что коридор заполняется смехом альфы и запахом его одеколона — того самого, «Wood Sage & Sea Salt», который раньше казался Оскару домом, а теперь отдавал формалином, консервирующим трупы несбывшихся надежд. К обеду Ландо прижал его в углу за кулером с водой, уперевшись ладонями в стену по обе стороны от плеч Оскара, создавая клетку из собственного тела. — Ты меня избегаешь. — Не вопрос. Констатация. Оскар посмотрел на него снизу вверх, чувствуя, как внутри всё переворачивается, будто центрифуга, тестирующая пилотов на перегрузки. — Нет. Просто много работы, Ландо. Ты же знаешь, что такое предсезонка.— Он проскользнул под рукой альфы, как ртуть сквозь пальцы, оставляя за собой только пустоту и запах яблочного шампуня, такого же пресного, как его улыбка. Вечером, когда команда собралась на ужин в итальянском ресторане. Оскар ссылаясь на боли в животе остался в отеле. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел, как сумерки Сильверстоуна закрашивают небо чернилами, думая о том, что искусство исчезать — это не трусость. Это тактика. И что если Ландо решил, что беременность — это проблема, которую можно вырезать, как опухоль, то сам Оскар станет для него ножом — острым, холодным и недосягаемым. Он не будет плакать. Не будет кричать. Он просто исчезнет из поля зрения альфы так же незаметно, как исчезают облака после дождя — не оставляя даже тени на асфальте, только мокрые следы, которые высыхают быстрее, чем ты успеваешь моргнуть. Стартовая решётка дрожала под рёв моторов, как напряжённая струна перед срывом. Оскар сидел в кокпите «Макларена», чувствуя, как вибрация двигателя отдаётся в каждой кости, и думал о том, что гонка — это единственное место, где он всё ещё контролирует свою траекторию. Где никакой альфа не может заблокировать его торможением или вытеснить с трассы. Ландо стартовал с третьего места, Оскар — с седьмого. Разрыв в четыре позиции, словно четыре круга ада, которые он сам себе начертил. Первый круг прошёл как в тумане — Оскар агрессивно защищал позицию от Рассела, чувствуя, как адреналин затапливает кровь, вымывая остатки тошноты, которая теперь стала его постоянной спутницей. Маленькая жизнь внутри него — клетка, делящаяся с сумасшедшей скоростью, — напоминала о себе лёгкой слабостью в поворотах, но Оскар не сбавлял. Он не мог сбавить. Если остановиться, мысли догонят. К десятому кругу он дышал в затылок Кими, выцеливая момент для обгона. В наушниках голос инженера — Темп хороший, Оскар. Шины держатся. На следующем круге можем попробовать атаку в третьем повороте. Он кивнул, хотя знал, что его никто не видит. В зеркалах заднего вида мелькнул оранжевый — Ландо подбирался к нему сзади, сокращая отставание, словно хищник, который решил, что жертва слишком долго дразнит его своим запахом. Третий поворот. Оскар нырнул внутрь, чувствуя, как задняя ось теряет сцепление на поребрике — ровно на миг, на долю секунды, когда гравитация решает, чью сторону принять. Он выровнял машину, вышел из поворота чистым, готовясь к следующему виражу.Двадцать третий круг. Оскар чувствовал, как шины начинают сдаваться — Машина Макса впереди, Оскар. Можешь взять его в девятом? Да.— Односложно. Твёрдо. Как выстрел. Девятый поворот — «Копс» — один из самых быстрых и коварных в Сильверстоуне. Оскар вошёл в него на скорости, которая заставила бы любого здравомыслящего человека зажмуриться, но он не был здравомыслящим уже неделю. Он был машиной, начиненной гормонами и отчаянием, и единственное, что он мог контролировать, — это траектория. Макс держал внутреннюю линию, заставляя Оскара расширяться. Оскар нажал на газ чуть раньше, чем следовало, — ошибка в десять миллиметров на педали, которая превратилась в пропасть в реальности. Задние колёса потеряли сцепление на миллисекунду — и этого хватило, чтобы мир перевернулся. Удар был не громким. Он был ватным, глухим, будто кто-то засунул голову Оскара в подушку и сжал с обеих сторон. Стена встретила его левым передним крылом, потом правым, потом закрутила, как тряпичную куклу в стиральной машине, и наконец остановилась, прижав к себе его изуродованный болид. Темнота пришла не сразу — сначала цветные круги перед глазами,а потом тишина. Абсолютная. Та, в которой слышно только, как бьётся сердце словно ритмичный маяк в ночном океане. Оскар открыл глаза не по своей воле — его выдернуло из темноты запахом антисептика и тихим, надрывным звуком, похожим на вой раненого зверя. Понадобилось три секунды, чтобы понять: этот звук издаёт человек, сидящий на коленях у его койки. Ландо спал. Впервые Оскар видел его спящим — по-настоящему, не притворно, когда ресницы дрожат, а в каждой складке губ таится улыбка. Сейчас Норрис сидел на полу согнувшись в три погибели, положив голову на край больничной койки, и его рука — тяжёлая, тёплая, живая — лежала на животе Оскара. На том самом месте, где под рёбрами бился пульс, похожий на сигнал азбуки Морзе: Я жив. Я здесь. Я ваш. Оскар смотрел на эту руку и чувствовал, как внутри разбивается что-то, что он так старательно склеивал последние несколько дней. Скорлупа. Панцирь. Броня, которую он воздвиг вокруг сердца, трескалась, как асфальт под тяжестью болида, выпуская наружу всё то, что он пытался спрятать. Ландо дёрнулся во сне, всхлипнул, сжал пальцы на животе Оскара, и из его горла вырвалось слово, такое тихое, что его можно было принять за скрип больничного оборудования. — Прости… В палате пахло слезами альфы — солёными, горькими, как полынь, и такими искренними, что у Оскара защипало в носу. — Ты идиот, — прошептал Оскар в тишину, чувствуя, как его собственная рука — медленно, неуверенно, как будто он учился двигаться заново после аварии — накрывает ладонь Ландо на своём животе. Норрис проснулся мгновенно, как от удара током: зелёные глаза, красные от недосыпа и слёз, впились в лицо Оскара, и в них было столько боли, что её хватило бы, чтобы затопить весь Сильверстоун. — Оскар? — голос сел, хрипел, ломался, как карбоновое волокно при ударе. — О, боже. О, боже, прости меня. Прости. Я думал, ты… Я думал, что потерял вас обоих. Слёзы потекли по его лицу — крупные, горячие, солёные, падающие на больничную простыню, как градины. Ландо прижался щекой к руке Оскара, всё ещё лежащей на его собственной ладони, и говорил, говорил, говорил, будто прорвало плотину, за которой держалось всё, что он не мог сказать раньше. — Я полный придурок. Худший альфа на свете. Я испугался, слышишь? Испугался, потому что не знал, как быть. Не знал, как сказать, что я хочу этого. Что я хочу вас. Что когда ты сказал про ребёнка, у меня внутри всё перевернулось, но я не умею говорить такие вещи, я умею только дрочить на трассе и делать тупые шутки, а ты заслуживаешь кого-то, кто умеет… — Заткнись, — сказал Оскар. Ландо замер, глядя на него снизу вверх, как побитая собака, которая ждёт либо удара, либо миски с едой, но не знает, чего больше. — Заткнись и дай мне подумать, — продолжил Оскар, чувствуя, как огонь в груди разгорается с новой силой, но это был не тот огонь, что жёг последние дни. Это был тёплый, живой огонь, похожий на свечу, которую зажигают в память о тех, кого любят. — Ты идиот. Ты заставил меня чувствовать себя ненужным. Ты заставил меня думать, что наш ребёнок — это ошибка, которую ты хочешь стереть, как лишнюю строчку в отчёте. Ландо сжался, словно Оскар ударил его, и, возможно, эти слова были сильнее любого удара. — Но я тоже идиот, — выдохнул Оскар, и пальцы его сжались вокруг ладони Ландо. — Потому что я до сих пор хочу, чтобы ты был рядом. Даже после всего. Норрис поднял голову, и в его глазах зажглось что-то — надежда, смешанная с ужасом, будто он боялся поверить. — Ты не должен верить мне сразу, — сказал Ландо, вытирая лицо свободной рукой. — Я знаю. Я заслужил, чтобы ты меня ненавидел. Но я готов ждать. День, неделю, месяц, год — сколько скажешь. Я докажу, что хочу этого. Что хочу вас. Он подвинулся ближе, коснулся губами живота Оскара через простыню, и от этого прикосновения — такого нежного, такого робкого — по телу Оскара пробежала дрожь, похожая на ту, что бывает перед стартом, когда мотор ревёт, а сердце колотится в унисон с ним. — Я построю тебе доверие заново, — прошептал Ландо в ткань. — Кирпичик за кирпичиком. Честное слово. Обещаю. Оскар смотрел, как альфа вжимается лицом в его живот, вдыхая запах их общей крови, и думал о том, что восстановление — это не прямая линия. Это череда петель и поворотов, гравийных ловушек и вылетов с трассы. Но, может быть — только может быть, — если ехать вдвоём, то даже самая жёсткая стена не кажется непреодолимой. Он положил свободную руку на затылок Ландо, зарываясь пальцами в его спутанные кудри, и закрыл глаза. — Не обещай. Покажи. И в тишине больничной палаты, под монотонное пиканье кардиомонитора, двое мужчин начали учиться заново дышать в одном ритме — медленно, неуверенно, но вместе. Прошла неделя. Неделя, полная неловких молчаний, робких прикосновений и попыток Ландо доказать свою искренность. Он не лез с громкими словами, не пытался завалить Оскара подарками. Вместо этого он просто был рядом. Приносил еду, которую Оскар мог есть без тошноты, тихо сидел в углу, пока Оскар спал, и даже умудрялся не делать тупых шуток, когда Оскар был особенно раздражителен. Оскар сидел на диване в их общей квартире, завернувшись в плед, и прокручивал ленту в телефоне. Утренний токсикоз отступил, оставив после себя лишь лёгкую слабость и желание съесть что-нибудь солёное. Он наткнулся на пост в одном из фан-сообществ. Заголовок гласил: — Оскар Пиастри беременн ? Фанаты в восторге от намёков! Под ним была целая подборка фотографий. Вот Оскар на пресс-конференции, прикрывающий живот рукой. Вот он в больнице, с Ландо, который выглядит так, будто готов убить любого, кто косо посмотрит на Оскара. И, конечно, скриншоты из социальных сетей, где фанаты анализировали каждый взгляд, каждое движение, каждый намёк. «Я же говорила! Они так смотрят друг на друга, это не просто дружба!» «Ландо такой заботливый, он явно что-то скрывает!» «Посмотрите на Оскара, он светится! Это точно беременность!» «Наконец-то у них всё хорошо! Я так за них рада!» Оскар усмехнулся. Фанаты были поразительно проницательны. Они видели то, что он сам не всегда мог сформулировать. Они видели любовь, даже когда он сам сомневался в ней. В этот момент дверь открылась, и в квартиру вошёл Ландо. Он выглядел немного помятым, но в глазах светилась та же робкая надежда, что и неделю назад. В руках он держал пакет из любимой пекарни Оскара. — Привет, — сказал Ландо, ставя пакет на стол. — Я купил тебе те самые булочки с корицей. И ещё… — он достал из пакета банку с солёными огурцами. — На всякий случай. Оскар поднял на него глаза, и на его губах появилась лёгкая улыбка. — Спасибо, — сказал он. — Ты читаешь мои мысли. Ландо подошёл к дивану и осторожно сел рядом, оставляя между ними небольшое расстояние. Он не пытался обнять Оскара, не лез с поцелуями. Он просто был рядом. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, его голос был тихим и заботливым. — Нормально, — ответил Оскар, откладывая телефон. — Только что читал посты фанатов. Они думают, что я беременн. И что у нас всё хорошо. Ландо вздрогнул, его щёки слегка покраснели. — Они… они всегда что-то придумывают, — пробормотал он, избегая взгляда Оскара. — Но в этот раз они правы, — сказал Оскар, и в его голосе не было ни упрёка, ни злости. Только лёгкая усталость и что-то похожее на нежность. — По крайней мере, насчёт беременности. Ландо поднял на него глаза, и в них вспыхнул огонёк. — А насчёт… насчёт того, что у нас всё хорошо? — спросил он, его голос был почти неслышным. Оскар посмотрел на него, на его растрёпанные волосы, на его глаза, полные надежды и страха. Он протянул руку и осторожно коснулся щеки Ландо. — Мы работаем над этим, — сказал Оскар. — Кирпичик за кирпичиком. Ландо закрыл глаза от прикосновения, и на его лице появилась слабая улыбка. Он взял руку Оскара и прижал её к своей щеке. — Я буду стараться, — прошептал он. — Честное слово.