Фаворит

Утреннее солнце уже поднялось над садами Манисы, заливая беломраморный дворец мягким золотистым светом. Внутренний двор был непривычно оживлен. Евнухи торопливо отдавали распоряжения, служанки переговаривались вполголоса, а у широких ворот выстроилась длинная вереница людей, которых только что привели работорговцы. Юные девушки в дорогих, но одинаковых платьях стояли, опустив головы, стараясь не встречаться друг с другом взглядами. Одни дрожали от страха и не скрывали слез, другие отчаянно пытались сохранить достоинство, словно надеялись, что гордо поднятый подбородок способен изменить их судьбу в лучшую сторону. Чуть поодаль находились молодые рабы — такие же молчаливые и напряженные. Кто-то смотрел себе под ноги, кто-то украдкой оглядывал роскошный дворец, понимая, что прежняя жизнь закончилась в тот момент, когда на их судно напали пираты. Старший евнух внимательно обходил строй, поправляя осанку одним, заставляя других поднять голову. Сегодня шехзаде предстояло лично выбрать тех, кто останется во дворце. По галерее разнесся негромкий голос стражника: — Шехзаде Мустафа хазретлери! Мустафа неспешно спустился по мраморным ступеням. Молодой наследник Османской империи выглядел спокойным и уверенным. На нем был темно-синий кафтан, расшитый серебряной нитью, широкий пояс с драгоценной пряжкой и легкий шелковый плащ, едва заметно колыхавшийся при каждом шаге. Он никогда не стремился производить впечатление — оно возникало само собой. В каждом его движении чувствовалось достоинство человека, с детства воспитанного повелевать. Во взгляде шехзаде читалась легкая усталость. Подобные смотры давно перестали быть для него чем-то необычным. Каждый год во дворец привозили новых рабов и наложниц, и всякий раз ему предстояло решить, кто останется в гареме, а кого отправят прислуживать во дворце или перепродадут. При желании он мог бы полностью доверить этот выбор старшему евнуху — тот прекрасно знал вкусы своего господина. Однако Мустафа предпочитал принимать такие решения сам. За ним следовали несколько приближенных и главный евнух гарема. Мустафа медленно шел вдоль выстроившихся невольников, внимательно всматриваясь в лица. Он не торопился. Иногда останавливался, задавал короткий вопрос: о происхождении, ремесле, языке. На ком-то его изучающий, внимательный взгляд задерживался чуть дольше — он разглядывал фигуры, всматривался в лица, выискивая кого-то… Особенного. Девушки замирали всякий раз, когда Мустафа приближался. Одни смотрели на него с плохо скрываемой надеждой, прекрасно понимая, что оказаться в гареме наследника Османской империи — лучшее, на что они могли рассчитывать после невольничьего рынка. Другие, напротив, молились, чтобы взгляд шехзаде скользнул мимо. Каждая понимала: один короткий кивок способен навсегда изменить ее судьбу. Молодые рабы вели себя сдержаннее. Они понимали, что их судьба сейчас решается одним коротким кивком. Мустафа остановился возле очередного юноши, едва взглянул на него и спокойно произнес: — Этого отправьте на галеру. Из него получится хороший моряк. Евнух тут же сделал пометку в свитке. Еще нескольких невольников Мустафа распорядился отправить на галеры — крепкие, выносливые юноши наверняка стали бы хорошими моряками. Других определили прислужниками во дворец, где им предстояло обучиться дворцовому этикету и службе. Однако шехзаде продолжал медленно идти вдоль строя, не отдавая новых распоряжений. Среди прибывших он пока не встретил никого, кого захотел бы оставить при себе в личном мужском гареме. Об этом мало кто знал, кто предпочтения молодого шехзаде были состредоточены не только на девушках. Мужские гаремы не были чем-то необычным в династии Османов, но об этом предпочитали не упомянать. В конце концов, каждый наследник великой империи должен был обзавестись собственными сыновьями, которых рожали наложницы, но многие из них предпочитали проводить жаркие ночи с юношами. У каждого было свое предназначение — женщины дарили османским правителям детей, юноши — истинное наслаждение и ни с чем не сравнимое удовольствие. Пройдя еще несколько шагов, Мустафа вдруг остановился. В самом конце строя стоял юноша лет восемнадцати. Он сразу выделялся среди остальных. Густые темные волосы почти касались плеч, смуглая кожа выдавала южное происхождение, а опущенные к земле карие глаза оттеняли длинные густые ресницы. Стройное, гибкое тело казалось удивительно гармоничным, а обнаженный торс невольно притягивал взгляд. В нем не было показной силы — лишь спокойная, естественная красота, словно созданная самой природой. Несмотря на грубую одежду невольника, в его осанке не читалось ни рабской покорности, ни дерзкого вызова. Он стоял спокойно и прямо, будто давно смирился с тем, что не в силах изменить свою судьбу, но при этом не позволил ей сломить себя. Он разительно отличался от остальных рабов. Большинство из них были измождены долгой дорогой, покрыты дорожной пылью, со следами тяжелого труда, старых ран или ударов плетью. На теле же этого юноши не было заметно ни одного шрама, а тонкие, правильные черты лица казались слишком благородными для человека, которого только что привели с невольничьего рынка. Мустафа задержал на нем взгляд чуть дольше, чем следовало. Мустафа невольно остановился. — Посмотри на меня, — негромко приказал он. — Подними голову, — негромко произнес Мустафа. Юноша молча повиновался. Стоило ему поднять глаза, как их взгляды встретились. На одно короткое мгновение весь окружающий мир будто перестал существовать. Шум голосов растворился где-то вдали, стихло шарканье ног, и лишь тихое журчание фонтана, доносившееся из соседнего сада, нарушало внезапно наступившую тишину. Мустафа и сам не понял, почему остановился именно перед этим невольником. Красота давно перестала производить на него впечатление. Он вырос во дворце, где прекрасные лица были такой же привычной частью жизни, как мраморные колонны, шелковые ковры и благоухающие сады. Но этот юноша был красив иначе. Не только правильными чертами лица или безупречно сложенным телом. Было в нем что-то неуловимое. Спокойствие человека, который уже слишком многое пережил. Внутреннее достоинство, которое невозможно ни купить за золото, ни привить воспитанием. Оно либо рождается вместе с человеком, либо не появляется никогда. Мустафа поймал себя на мысли, что продолжает смотреть на него дольше, чем того требуют приличия. — Как твое имя? — наконец спросил он. — Азэль, — ответил юноша. Его голос оказался неожиданно мягким и певучим, с легким восточным акцентом, выдававшим долгое пребывание в Персии. — Откуда ты? Азэль на мгновение задумался. — Я и сам этого не знаю, шехзаде. Меня воспитывали при дворе персидского шаха, но где я родился… мне неизвестно. Мустафа едва заметно нахмурился. — Как же ты оказался здесь? — Мы с другим слугой вышли в море ловить рыбу, — спокойно ответил Азэль. — Неожиданно начался сильный шторм. Лодку унесло далеко от берега, а когда буря стихла, мы встретили корабль работорговцев. Они забрали нас… и привезли сюда. — Турецкий язык ты выучил в Персии? — Да, шехзаде. Еще я говорю на персидском и арабском языках. Мустафа несколько секунд молчал. Затем, не сводя с юноши все такого же пристального взора, негромко произнес: — Керас-ага. Главный евнух тотчас выступил вперед. — Займитесь этим юношей. Керас-ага лишь молча склонил голову. Никаких дополнительных распоряжений не требовалось. За долгие годы службы он научился понимать своего господина по одному взгляду. Евнух прекрасно знал, что именно этот юноша проведет эту ночь в покоях молодого шехзаде. Мустафа еще раз посмотрел на Азэля. Всего одно мгновение. После чего молча развернулся и направился к дворцу. А Азэль так и остался стоять на прежнем месте, провожая взглядом удаляющуюся фигуру молодого шехзаде, еще не подозревая, что несколько коротких вопросов только что навсегда изменили его судьбу.