Глава 1. Пролог
2 часа и 44 минуты назад
1 июня 2003 года — Коукворт, Мидлендс, Англия
Маленький парк на холме, отделявший благопристойную часть Коукворта от захудалых кварталов, тянувшихся ближе к засыпанной грязью реке, в глазах Петуньи оставался неизменным. Всё так же, как в её юности, сорняки пробивались сквозь некошеную траву, а цепи качелей продолжали ржаветь и скрипеть, будто один сильный порыв ветра мог их сорвать.
Казалось, единственное, что изменилось здесь за все годы её отсутствия, — это она сама. А может, наоборот, она вовсе не изменилась, и мир вокруг неё стал другим.
И, пожалуй, именно в этом и заключалась проблема.
Тёплый ветер тронул её пепельно-светлые волосы, развеяв их по длинному худому лицу. В последнее время она отпускала их чуть длиннее, думая, что так выглядит моложе. Вернон как-то обмолвился, что ему приятно видеть её такой, и Петунья послушно продолжала отращивать волосы, пока они снова не достигли плеч. За двадцать пять лет брака она сделала немало вещей ради его удовольствия — и всё это, в конце концов, оказалось напрасным.
С лёгким вздохом она опустилась на одну из ржавых качелей, не обращая внимания на пронзительный скрип старой резины и расшатанных цепей, принявших её вес. Стоило закрыть глаза — и она снова слышала тихие смешки той девицы из фирмы Вернона и скрип их матрасных пружин. Он даже не удосужился привести другую женщину куда-то ещё: притащил двадцатилетнюю прямо в их дом, пока Петунья якобы уехала на день к Дадли. Но она забыла сумочку и вернулась. Прошло всего полчаса — тридцать проклятых минут, он не смог дождаться даже часа — и она успела услышать всё это со ступенек.
Содрогнувшись от воспоминаний сегодняшнего дня, Петунья подняла руку к покрасневшему следу на щеке — жгучая боль и резкий удар ладони по лицу навсегда отпечатались в её памяти. Она была почти в истерике, едва не захлёбывалась яростью, когда распахнула дверь их спальни. Дальнейшее пронеслось перед глазами в смазанном вихре: вспышка розового кружева на откровенном пеньюаре секретарши, мелькание упругой груди, когда та вскочила с постели, и взгляд Вернона — глаза, вытаращенные от ужаса, пока он тщетно пытался натянуть штаны, болтавшиеся на спинке кровати.
Петунья даже не помнила, какие слова срывались с её губ, когда рука Вернона ударила её по лицу. Но она прекрасно помнила испуганный вздох секретарши, съёжившейся в углу с одеялом, прижатым к груди. И помнила, как Вернон рычал, уверяя, что не сделал ничего дурного, оправдываясь: «Ты не оставила мне выбора, Петунья! Я не хотел тебя ударить, но ты должна взять себя в руки!». И помнила собственный жалкий звук боли — странный полувсхлип, полустон, который ознаменовал тот миг, когда её «идеальная, нормальная жизнь» превратилась в одну из тех семейных драм, над которыми она так любила язвить в разговорах с соседками.
Она задумалась: что теперь скажут о ней? Будут ли Эмма и Джин перешёптываться через садовые заборы, поглядывая на дом номер четыре? Как ей вообще показаться на рынке или в торговом квартале?
Нет, показаться она не могла — это стало ясно. И что же ей делать в ответ на подобное? В материнские времена от женщины ожидали, что она отвернётся и смирится с неверностью мужа, считая своим супружеским долгом терпеть того, кто приносит хлеб в дом. До самого недавнего часа, пока она молча ехала в родной город, Петунья думала о себе как о женщине, которая поступила бы именно так: сохранила бы безупречный фасад и не допустила соседей в свои личные дела. Развод был немыслим, о нём даже не говорили.
Петунья слегка качнулась на старых качелях, отталкиваясь своими практичными туфлями тёмно-синего цвета и почти не замечая, что на носках проступили пятна грязи. Удивительно, как мало её это волновало. Она почти ничего не чувствовала. Гнев покинул её в тот же миг, когда рука Вернона опустилась на её лицо, вместе с прочими эмоциями. За последние годы, после того как Дадли съехал и устроил собственную жизнь с милой девушкой из хорошей, нормальной семьи, она пыталась заполнить пустоту привычными утехами — сплетнями и приёмами гостей. И какое-то время это помогало.
Или, по крайней мере, она сама себя в этом убеждала. Но теперь, сидя здесь, под шёпот ветра в листве, пустота вернулась, и ей чудилось, будто сам воздух шепчет: ты никогда не была такой умной, никогда не была такой красивой, никогда не была желанной, никогда не была любимой…
Нет. Она и сама это знала. Но более двадцати лет убеждала себя, что ничуть не хуже — даже лучше — своей драгоценной сестры лишь потому, что была «нормальной» и не погибла, как Лили. А ведь Лили, в своей короткой жизни, была частью чего-то великого, не так ли? Так говорили её племянник и прочие. Лили стала героиней, легендой, «чудной» фигурой, у могилы которой возвели памятник ей и её самодовольному мужу. Петунья же только сейчас, за последний час, осознала: она сама не оставила никакого следа.
Она сняла сумочку с плеча и нащупала внутри маленький пузырёк с таблетками — лекарство от тревожности, которое врач прописал ей после их возвращения из укрытия в последний год той мерзкой истории со Сторонниками превосходства волшебников. Пузырёк был свежим, полный — на месяц приёма. Петунья решила, что после первой горсти ей станет достаточно блаженно, чтобы не чувствовать ничего. Ещё несколько пригоршней — и бутылочка опустеет. А потом, может быть, она снимет туфли и позволит высокой траве щекотать ступни. Насладится закатом, как когда-то с Лили, когда они были глупыми девчонками, болтали о любимых актёрах, играли в принцесс и исследовательниц в этом самом месте.
И тогда, возможно, она снова увидит Лили и отчитается перед ней за то, что та осмелилась умереть раньше и оставить её с младенцем на руках. Да, она увидит Лили и скажет то, что должна была сказать до её брака с Поттером. Она увидит свою Лил, не так ли? Петунья не знала, попадают ли волшебники в то же самое загробное царство или их «ненормальные» силы изначально лишают их этого. Слишком многое она не знала о Лили и её мире. Слишком была занята тем, чтобы казаться равнодушной.
Петунья отвинтила белую пластиковую крышку и высыпала горсть маленьких жёлтых продолговатых таблеток на ладонь, осторожно поднесла их ко рту, словно горсть чипсов или конфет. Проглотить сразу было трудно, но она справилась.
Мысли снова вернулись к соседям. Сколько времени пройдёт, пока её найдут и поймут, кто она? Она проглотила ещё горсть, остановилась, чтобы взглянуть на угасающий свет заката над бедной частью города, теперь почти заброшенной. Стоило ли ради этого всё бросать? Но какой у неё был выбор? Вернуться и позволить Вернону оправдать измену, свалив вину на неё? Отказаться от его «не-извинения» и уйти? А дальше что? У неё не было никаких навыков, кроме ведения хозяйства, и опереться было не на что. Пустота, которую она так старалась заполнить, никогда не исчезала; мнимая полнота лишь притворялась жизнью с целью. Боль всегда была рядом, просто она научилась обманывать себя.
Петунья почувствовала укол вины, вспомнив сына, своего милого Дадли, которому она всё ещё нужна — конечно же нужна. Какой мальчик не нуждается в матери? И снова в её мысли вторглась Лили, а вместе с ней — худенький племянник, которого она так жестоко обижала в своей извращённой ревности. Мальчик не имел никакого отношения к совершенству матери или к ссоре сестёр Эванс. Раскаяние кружилось вокруг неё, словно лепестки цветов, которые маленькая Лил когда-то умела двигать одним лишь усилием мысли.
Она опустила голову на ржавую цепь качелей, и её глаза медленно сомкнулись.
***
Звонкий свист чайника нарушил тишину и вывел Петунью из оцепенения. Она вздрогнула, распрямилась и обнаружила себя в большом мягком кресле из бордовой кожи. Не помнила ничего, кроме того, как закрыла глаза — казалось, прошли часы. — Ах, мисс Петунья. Вы наконец проснулись. Прошу, не тревожьтесь. Петунья повернулась на голос и увидела знакомого старика в ярко-пурпурных одеяниях, расшитых синими полосами и золотыми звёздами. Сияние его острых голубых глаз перекликалось со звёздами, а те — с золотыми оправами очков полумесяцев. — Вы мертвы. Мой племянник говорил об этом много лет назад, — осторожно произнесла она, отодвигаясь глубже в мягкую кожу кресла. Где бы она ни находилась, она не понимала, почему этот человек здесь. Неужели она не приняла достаточно таблеток? Может, это сон или даже кома? Она была уверена: никак не могла оказаться в месте, связанном с «такими, как Лили». Альбус Дамблдор улыбнулся как можно добрее, наливая ей чашку горячего чая из чайника, снятого с плитки. Аромат шиповника и гибискуса поднялся из изящной фарфоровой чашки с бело-розовым цветочным узором. — Да, мисс Петунья, я действительно мёртв. Но вы, дорогая, — ещё нет. Именно поэтому мы и должны поговорить. Попробуйте чай, думаю, этот сбор вам понравится. Может быть, с лимонным пирожным? — старик указал костлявой рукой на поднос с аккуратно уложенными сладостями. Считая происходящее сном, Петунья всё же протянула руку и взяла чашку с блюдцем. Тёплый фарфор приятно согрел ладони. Она неуверенно откинулась назад и огляделась. Это была уютная чайная, обставленная в бордово-золотых тонах, с мебелью из тёмного дерева с высеченными цветами. Всё казалось странно знакомым. Она снова посмотрела на старого волшебника напротив: — Где я? И почему это место кажется мне знакомым? Я уверена, что никогда не бывала в подобной чайной. — Разве вы не помните мечту, которую когда-то делили с младшей сестрой? Мне жаль, что вы утратили ту искру. Куда делась та девочка, которая так хотела учиться вместе с лучшей подругой? — Не смейте насмехаться, старый чудак! Это из-за вас я не могла быть с… — она осеклась, когда смысл его слов дошёл до неё. Мечта, которую они делили с Лили… Как она могла забыть? Когда-то они только об этом и говорили, шептались ночами, когда должны были спать. «Мы откроем чайную, Туни!» — шептала Лили со смехом. — «Цветочная чайная Петуньи и Лили!» «Да, откроем, — отвечала Петунья, сдерживая радостный смех, — и будем подавать лучший чай во всей Британии, и сам принц Чарльз придёт к нам!» Дамблдор всё ещё смотрел на неё с тем раздражающим блеском в глазах, словно сказал шутку и ждал, когда она поймёт её тоже. — …Что происходит? Я умерла и застряла между мирами? Или это какая-то мерзкая магическая шутка, которую ваши любят устраивать над нормальными людьми? — прошипела она. Он покачал головой и сделал глоток чая: — Нет, мисс Петунья. Вы ещё не умерли. И «мы», как вы нас называете, не делаем подобных вещей — без тяжких последствий. Вы находитесь в промежутке. Ни мертва, ни жива. Именно поэтому я здесь. Не доверяя происходящему, она всё же пригубила чай. Вынужденно признала: вкус был так же хорош, как аромат. Она махнула рукой, побуждая Дамблдора продолжить. Он кивнул. — У вас есть сильные сожаления. Наибольшее связано с вашей сестрой. Я понимаю это. Я тоже ошибался в отношении младших брата и сестры. Моя маленькая сестра стала причиной моей первой и самой болезненной ошибки. Я слишком хорошо знаю, что значит потерять сестру, которую пытался забыть. Старик говорил так искренне, что Петунья невольно почувствовала к нему жалость. Но слова всё равно резали её сердце, напоминая о разрыве с Лили, о том, как часто она отталкивала её. — Вы можете сопереживать моей ошибке. И что с того? — Хотя вы и не считаете себя одарённой, мисс Петунья, уверяю вас: вы особенная. И не примириться с вами было для вашей сестры тяжёлым сожалением до самой её смерти. Вы ведь чувствовали к ней достаточно, чтобы однажды прислать вазу на Рождество… — Я ненавидела ту вазу, она была отвратительна, — перебила она. Дамблдор снова улыбнулся своим знающим взглядом, но мягко покачал головой и продолжил с лёгким смешком: — Тем не менее, вы любили свою сестру до конца. А любовь — самая сильная сила в жизни и смерти. Эта любовь между вами была куда крепче, чем вы обе думали. И именно благодаря ей я пришёл предложить вам выбор. Петунья сделала ещё один глоток чая, глядя на него поверх края чашки: — Так вот сейчас вы скажете, что я могу вернуться к жизни и начать всё заново? Уйти от Вернона, переехать в Лондон и начать сначала, будто это какая-то жалкая телепостановка? Это едва ли можно назвать выбором. — Отчасти вы правы. Вернуться в мир живых вы можете, но не так, как думаете. В любом случае нынешняя линия времени для вас исчерпана. Если решите перейти дальше, покинув это промежуточное место, то оставите мир живых ради того, что лежит за его пределами. Если же пожелаете вернуться, то получите уникальную возможность, о которой многие только мечтают: шанс вернуться в прошлое и переписать собственную историю. Чашка с грохотом ударилась о блюдце — она поставила её куда сильнее, чем собиралась: — Шанс что сделать?! Искра исчезла из его глаз, и бывший директор выглядел предельно серьёзным: — Понимаю, это трудно принять. Но времени у вас мало. Есть жизни, которые вы сможете спасти — включая Лили. Это не могло быть правдой. Но тихий голос внутри напомнил ей: когда-то она не верила и в то, что сестра может плавно спуститься с качелей на землю. Или что её шурин способен превратиться в огромного оленя. А ведь всё это было реальностью. В сердце Петуньи зародилась крошечная искра надежды, и тут же холодная, кислая волна пронзила её тело, словно она слишком быстро выпила ледяного лимонада в жаркий день. — Вы уже должны чувствовать отделение души от тела. Мне неприятно торопить вас, Петунья. Но даже волшебник ограничен, когда вмешивается высшая сила, — сказал он, доставая из складок мантии маленькие песочные часы. Внутри переливался серебристый песок, похожий на утренний туман. Стекло медленно покрывалось инеем, а золотая цепочка оплеталась ледяными узорами. Её левая рука сама собой потянулась к странному предмету. Холод в груди поднимался всё выше. Он чуть отодвинул часы к себе: — Это будет нелегко, предупреждаю. Риски велики. Вас вернут в эпоху нарастающего хаоса. Вам придётся быть смелой, Петунья. И быть не той, кем вы были, а той, кем должны стать. — Я сорок пять лет была собой, и мне это уже изрядно надоело, спасибо! — выплюнула она, чувствуя, как холод добрался до горла. Это было дурное ощущение, и оно её пугало. Волшебник мудро кивнул, улыбнулся и перевернул часы, прижимая их к её ладони. Ненормальное тепло разлилось по руке, охватило всё тело от кончиков пальцев до стоп, вытеснив холод. Серебристый туман вырвался наружу, окутал её светом и теплом, поднял над креслом и заключил в сияющий кокон. — Я с нетерпением жду встречи с вами в новой жизни, мисс Петунья. Интересно, кем вы станете. Последнее, что она увидела, — мягкая улыбка старика и две дорожки слёз, скользнувших по его щекам в бороду, прежде чем свет ослепил её, и она снова отдалась небытие.
