Конец игры

      По старой традиции ни один корпоратив в ФЭС не проходит спокойно.  Всегда что-то идет не по плану. День полиции не стал исключением.        Пока основная часть гостей веселилась в переговорной, Власова и Данилов выясняли отношения у служебного выхода, в той части здания, где легко спрятаться от камер и чужих взглядов.       Вопреки здравому смыслу, когда-то они решились перейти черту, стереть последнюю границу, что отделяла их от точки невозврата. После первой ночи, проведённой вместе, обоим стало ясно: это либо начало безумного романа, либо начало конца. Дальше уже не получится остаться друзьями, а тем более сделать вид, будто ничего не произошло.       Слишком много чувств вспыхнуло между ними той ночью: и то, что они так старательно пытались подавить, и то, что зародилось ещё при первой встрече. Ненависть. Дух соперничества. Страсть. Желание обладать и одновременно — подчинить. Стремление доказать друг другу, что победил кто-то один, а другой был лишь вынужден сдаться.       Они не просто спали — они терзали друг друга, испытывали на прочность, будто проверяли, сколько ещё выдержит сердце, прежде чем сломается, разобьется на тысячи осколков.        Власова вдруг начала намеренно надевать на работу обтягивающие юбки, расстегивать лишнюю пуговицу на блузке. Специально для него. Чтобы он смотрел и мечтал о ней каждую секунду, чтобы не мог отвести взгляд, чтобы даже на самом важном совещании все его мысли были заняты ей одной. А он при первой возможности прижимал её к стене, не оставляя места для слов. И тогда ему становилось совершенно плевать на службу и устав.        Данилов в свою очередь нарочно заигрывал с молоденькими лаборантками у неё на глазах. И каждый раз это срабатывало: вечером она сама приходила к нему домой. Снимала с себя всё и оставалась до утра, словно этим хотела доказать и ему, и себе: она лучше всех этих лаборанток.       Так они беспощадно играли с чувствами друг друга, выстраивая хрупкую, но яростную связь на ревности, вызове и притяжении. Но цель всегда одна — страстный, безумный секс. Им заканчивалась любая ссора, им же «решались» все проблемы. Страсть вместо тысячи слов, вместо извинений, вместо признаний.       Но сейчас ситуация вышла из-под контроля. Данилову надоело играть. Ему вдруг стало мало этой разрушительной близости. Ему хотелось большего.       И вот Рита снова стоит, прижавшись спиной к холодной стене. Из-под шёлковой ткани её рубашки едва заметно проглядывает кружевное белье — тонкое, дерзкое, очередной вызов. На ногах на этот раз брюки палаццо, струящиеся мягкими складками, и шпильки, делающие её силуэт одновременно хрупким и опасным. Она невинно хлопает ресницами, как будто не понимает, что сейчас происходит, будто не видит, как в его глазах разгорается не просто желание, а что-то куда более глубокое.        Данилов злится. Он сам утащил её в этот глухой коридор, подальше от чужих взглядов и случайных свидетелей, чтобы наконец разобраться, а что же между ними на самом деле. Только не учёл, что Рита воспримет его попытку поговорить как очередную игру — ещё один раунд их бесконечного противостояния.       Она игриво провела ноготками по его груди, едва касаясь, но этого хватило, чтобы по его коже пробежал электрический разряд. В её взгляде читалось предвкушение, она уже представляла, как в скором времени они поедут к нему домой, и что он с ней сделает в постели — так, как умеет только он, сводя с ума каждым движением. А потом, не дожидаясь ответа, расстегнула ещё одну пуговицу, позволяя шёлку скользнуть чуть ниже, обнажая тонкую линию ключицы.       И тут Стёпа сорвался. Не выдержал этой бесконечной игры, этого вечной ходьбы по краю. Он жадно впился в её губы, кусая их, будто хотел стереть эту насмешливую полуулыбку, заставить её почувствовать, что сейчас всё по-другому. Его руки нагло блуждали по её телу, не зная ни страха, ни сомнений, ни границ. Он не думал о том, что их кто-нибудь увидит, не вспоминал ни о службе, ни об уставе, ни о правилах.       Но вдруг, так же резко, как сорвался, он отстранился. Отступил на шаг назад и оглядел её снизу вверх. Не с вожделением, а так, словно впервые пытался разглядеть за маской провокации настоящую Риту. В его взгляде теперь не было слепой страсти, напротив, в нём читалась усталость от этой бесконечной гонки.       — А я уже было подумала, что ты возьмёшь меня прямо здесь, — томно прошептала Власова, переводя сбившееся дыхание. Голос звучал ровно, но в нём дрожала едва уловимая нотка разочарования, которую она тут же попыталась спрятать за привычной издёвкой. — Боишься? Или не потянешь?       Она снова это делала.        Играла.        Возбуждала.        Провоцировала.        Как будто только в этих острых, почти ядовитых словах могла позволить себе быть живой.       Стёпа стиснул кулаки и невольно сжал челюсть, будто пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу.       — Мы не договорили, — процедил он, голос звучал глухо, непривычно жёстко. — Мы с тобой вместе уже больше года. Так почему до сих пор шифруемся? Почему ты позволяешь Березину лапать тебя у меня на глазах? Почему ты не можешь при всех сказать, что ты моя?       — Потому что я не твоя. И мы не вместе, — она пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, но пальцы невольно дёрнулись, будто хотели снова потянуться к пуговицам, чтобы спрятать дрожь, чтобы сменить тему и вернуться к тому, что получилось у них лучше всего.       — А как это называется? — он шагнул ближе, но тут же остановился, будто сам себя одёрнул.       — Секс. Без чувств и обязательств, — она выговорила эти слова чётко, почти по слогам, как будто репетировала заранее. — Данилов, ты зачем всё усложняешь?       — Зато у тебя всё просто.        — Да. Всё очень просто. Есть ты. Есть я. И есть охренительный секс. Что тебе ещё нужно?        Рита подошла к нему, сократив это мучительное расстояние, и наклонилась прямо к его уху, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то у горла.       — Я хочу, чтобы мы прямо сейчас поехали к тебе домой, — начала шептать она медленно, соблазнительно растягивая слова. — Чтобы ты бросил меня на кровать. И делал со мной всё, о чём мечтаешь.       Она прикусила мочку его уха — знала, что после этой провокации он не сможет оставаться спокойным, не сможет продолжать этот бессмысленный разговор, не сможет смотреть на неё так, будто видит насквозь.       И не прогадала.       Он снова сорвался. Резко, яростно, будто плотина наконец рухнула под напором воды. Его руки вцепились в её талию, притягивая к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра пустоты. В этом движении не было нежности — только голод, отчаяние и та самая дикая тяга, которую они столько времени пытались загнать в рамки приличий.        А она снова победила. По крайней мере, так ей хотелось думать. В эту секунду, когда его дыхание смешивалось с её, когда мир сузился до тесного коридора, до его горящих глаз и сжатых кулаков, ей казалось, что она держит всё под контролем. Что это она дёргает за ниточки, она задаёт правила, она решает, когда вспыхивать и когда гаснуть.       Но где-то на краю сознания мелькнула тревожная мысль: а что, если на этот раз она сама идет по краю? Что, если в этот раз правила перепишет он?       Как они доехали до дома Рита не помнила, как и всё то, что было после. Стёпа действительно делал с ней всё, о чем мечтал, а она даже не думала сопротивляться.       Позже, когда дыхание понемногу выровнялось, а мир снова начал обретать очертания, Рита провела пальцами по шее и вдруг замерла.       — Ты специально оставил этот жуткий засос на моей шее? — в её голосе смешались упрёк и что-то ещё — то ли обида, то ли скрытое удовлетворение от того, что он наконец перестал притворяться равнодушным.       — Да, — коротко бросил он, не отводя взгляда, будто бросая ей вызов: ну, скажи ещё что-нибудь, попробуй сделать вид, что тебе всё равно.       — Идиот, — прошептала она, но в этом слове не было настоящей злости. Скорее, это была последняя попытка удержать хоть какую-то дистанцию.        Он усмехнулся уголком губ и притянул её к себе, не давая отстраниться.       — Зато теперь все будут знать, что ты моя.        Рита хотела возразить, хотела снова надеть привычную маску насмешливой независимости, но слова застряли где-то в горле. Потому что в эту секунду маска вдруг стала слишком тяжёлой, чтобы её держать.       Она вздохнула, чуть склонила голову и, едва заметно улыбнувшись, прошептала:       — Конечно, твоя. Идиот.       И в этом «твоя» не было капитуляции — скорее, тихое согласие наконец перестать играть.