Дым над крыльцом

Седмица прошла незаметно. И всё это время Кике с трудом осознавал, что вообще происходит. И, подводя итоги, лис сделал для себя несколько открытий: - У Некса есть жена; - она овца; - она умерла; - Некс её воскресил; - теперь она ходит по дому, шутит и курит трубку. Что, твою мать? Хранитель лиса опять ушёл покурить? Кике, что, сам должен разбираться со всем этим абсурдом? Да чтобы этому духу пусто было! В который раз он где-то прохлаждается, лодырь. И поэтому сейчас Кике сидит на крыльце, как какой-то нищий попрошайка. Лис не знает, что ему делать. Да и стоит ли делать хоть что-то? Это же не его дело, так? Ха! Тешь себя этой мыслью дальше, глупый, глупый лис. Летний вечер холодный, но зайти в дом и одеть что-то тёплое у Кике нет ни сил, ни желания, даже несмотря на то, что у него уже онемели все четыре лапы и хвост в придачу. Доски крыльца давно размокли и теперь пахнут сыростью, сбоку торчит ржавый гвоздь, который Кике машинально скребёт когтем. — «Размышление — трава, что гнётся от ветра. Действие — корень, что держит землю. Когда придёт Час, даже сова Анора расправляет крылья — не для того, чтобы думать, а чтобы лететь». Да чтоб тебя. Обернуться Кике не хочет, как и разговаривать с ней в принципе, но вот Ильдико уже закутывает его в плащ, пахнущий сыростью и Нексом, и садится вплотную к лису. — «Ревность — это пыль в слепые глаза. Она не лечит рану, а лишь прячет её. Придёт день, и Твердь сбросит эту пыль, оставив тебя нагим пред ликом истины — тогда говори или уходи, ибо молчание есть смерть без перерождения». — Я не ревную, — ответил Кике. — А что тогда? — Ильдико приобнимает лиса левой рукой. Кике не знает, что ответить, поэтому решает сосредоточиться на мысли, что эта овца совершенно не знает о личных границах. Кике отстранился бы, но вокруг холодно, а Ильдико очень тёплая и мягкая, и пахнет от неё масляными красками, приправами и табаком. — Не возражаешь? — спрашивает Ильдико, доставая из поясной сумочки трубку и табак. Лис мотает головой. Сбоку чиркает кресало, и до носа Кике долетает горький запах табачного дыма. Лис морщит нос — его бабушка когда-то курила, выходила каждый вечер на террасу и смотрела вдаль, будто вспоминала что-то. Бабушка, в принципе, была такая: задумчивая и строгая, никогда не скажет ласкового слова просто так. От воспоминаний становится ещё горше, и на глаза наворачиваются слёзы. Кике уже восемнадцать, но сейчас он снова чувствует себя ребёнком, который не понимает, почему у других есть родители, а у него нет. — Хочешь? — Ильдико выдыхает дым и протягивает трубку лису. Кике снова мотает головой. — Что так? — овца проводит ладонью по загривку лиса, приглаживая всклокоченную шерсть. — Пробовал уже, однажды, — Кике фыркает. — С кузиной украли трубку у бабушки, чуть не задохнулись там вдвоём. Гадость этот ваш табак. — «Дым крещенья — не пепел, но зренье: кто в нём задыхается, тот прозревает, кто в нём тонет — рождается вновь», — зола падает Ильдико на юбку, но она и не думает стряхивать. Становится совсем темно, только фонарь у крыльца горит ровным жёлтым светом. Кике до сих пор не знает, магия это или какой-то механизм. Изнутри давно осела копоть, и свет мутный, словно фонарь щурится. — Интересно, как он работает? — Можем попробовать его разобрать, — овца издаёт смешок. — Только боюсь, что он обидится. Фонарь согласно мигает и продолжает тепло сиять. В этом свете Ильдико кажется какой-то по-особенному потусторонней. Вся она отчего-то странная: высокая, неестественно худая, при этом очень жилистая, как натянутая колокольная верёвка. И шерсть на корпусе бежевая, даже золотистая, а голова и конечности чёрные. Но на загривке у неё серебрится седина, хотя на вид ей не больше тридцати. Кике разглядывает её долго и пристально, как ювелир — драгоценный камень. — Ты монахиня? — К чему вопрос? — Ильдико выдыхает дым и снова затягивается. — Ну, — Кике смущённо отвечает, — ты выглядишь так, будто всю жизнь в монастыре жила. Ильдико хмыкает. — Ага, — дымок струится из её ноздрей. — В монастыре выросла, потом ещё послушницей два года была, и монахиней лет восемь, — овца фыркнула. — Умерла тоже в монастыре. — И как в эту схему вписывался Некс? — Прекрасно вписывался, — Ильдико легко чешет лиса за ухом, и тот дёргается от щекотки. — «Келья — не стены, а сердце. И если в нём живёт любовь, даже Твердь не назовёт это грехом». Кике лишь всхрапывает и плотнее прижимается левым боком к овце. — Это страшно? — Что? — Умирать, — Кике поднимает глаза на овцу. — О, конечно! — Ильдико говорит это с подозрительным энтузиазмом. — Пока я падала замертво, случайно сломала свою любимую трубку — страшно боялась, что не найду такую же хорошую. Кике дует губы и щипает овцу за бок, на что та дёргает ногой. Фонарь судорожно мигает пару минут и через секунду окончательно потухает. Темно. В этой темноте Кике кажется, что светло-жёлтые глаза Ильдико светятся. Лис уже успевает впасть в дрёму, когда чувствует, как на его правое плечо наваливается кто-то одновременно тяжёлый и лёгкий. Лёгкий хруст ветки и запах сырой земли. — Шлюха, — шипит Хранитель. — Готова воскреснуть, лишь бы трубку докурить. Ой, а не пойти бы тебе нахер, умник? Кике морщит нос и дёргает правым плечом, тяжесть пропадает. — Хочешь, я тебе погадаю? — Ильдико выдыхает дым через ноздри. — По звёздам, — овца тычет трубкой в небо, где сквозь ветви деревьев виднеется особо яркая звезда. — А ты умеешь? — Кике встряхивает головой, и шерсть на шее и щеках топорщится. — Этому в монастырях учат? — Всем интересно знать свою судьбу, — овца морщит нос, высунув кончик языка: обычного, розового. — В том числе монахиням. — Поворачивает к лису голову. — Ну так что? — Пожалуй, воздержусь, — отвечает Кике. — А то ещё окажется, что я женюсь на птице и, ну даже не знаю, стану отцом-одиночкой. Ильдико смеётся так заливисто и счастливо, будто услышала лучшую в мире шутку. — Знаешь об «Алой Пасти»? — Ммм? — Лис шевелит ушами. — Нет. А что это? — Мстительный ду-ух, — тянет Ильдико. — Одна нищая гиена по имени Тендай вышла замуж за богача, но тот изменил ей с собственной сестрой, после изнасиловал и убил Тендай, назвав её «Грязной, дикой пастью». — А с каких пор у нас по улицам разгуливают гиены? — лис поводит ухом. — Они же где-то там, — махает лапой, — на юге. — Потому и нищая, — Ильдико кивает головой так, будто Кике задал очевидный вопрос. — Она приехала с юга, хотела начать новую жизнь, но не сложилось. Никто не доверял ей, потому что не понимали, кто она. Овца снова делает затяжку. — Тендай была так зла на него, что переродилась безжалостным духом, — Ильдико хихикает. — Она пришла к нему, когда он был пьян, сказала, что не держит зла, и соблазнила. Но... — Но..? — Её муж не знал, что отныне у неё в лоне есть зубы, — Ильдико делает слишком длинную паузу, как плохая актриса. — И когда он достиг пика, её лоно сомкнулось. Его нашли на следующий день: он выглядел как старик, боялся света и громких звуков. Больше никогда не мог наслаждаться ни плотскими утехами, ни едой, ни сном, ни даже природой. Ильдико дышит ртом, протяжно так, как при простуде. — С тех пор Алая Пасть мстит всем неверным и жестоким мужьям, — торжественно завершает овца, снова затягиваясь. Кике снова чувствует, как в правое ухо ему шипят: «Шлюха!», и снова дёргает правым плечом. Лис честно не знает, смеяться ему или плакать, но организм решает раньше него, и он громко, просто оглушительно, смеётся. Ильдико хрипло хихикает вместе с ним. И тлеющий фитиль в фонаре мигает в такт. Пожалуй, это один из лучших вечеров в жизни Энрике Гарсия Гонсалеса.