Арабская ночь. Заблудшие

Эрика Лундмоен – Следы от самолетов

Они разговаривали всю ночь. Том рассказывал о магическом Лондоне. О школе Хогвартс и путешествиях. О том, как пахнут книги в библиотеке, магических турнирах, любимых предметах и заклинаниях. Описывал живописные горы Албании, воздух — тяжёлый, но свежий. О своих планах на магический мир, о его людях. О том, как ушёл в это путешествие и что искал. Нагини слушала так, будто он пел великолепные песни, погружённая в его истории, закрыв глаза и пропуская через себя каждое слово. Потом она рассказывала ему. О своём бывшем доме, который урывками исчезает из памяти. О маме, о своей жизни. О проклятии змеи, которое заставило её пойти в пустыню и сгинуть ради этого. О радости, когда поняла, что оно исчезло, и о цене, которую пришлось платить. Говорила о звёздах, о том, что они сместились по прошествии ста лет. О путниках, которые попадали сюда очень редко: воин, заплутавший торговец, мать, которая потеряла сына. — И все они уходили? — Да, — ответила Нагини. — Кроме одного случая. — И где он сейчас? — Он остался, но не ради меня. Потому что боялся вернуться обратно. Он прожил долго, но был так несчастен. Нельзя спрятаться от мира и назвать это жизнью. Она посмотрела Тому в глаза. — Я больше не хочу, чтобы люди здесь оставались от страха. Если ты захочешь остаться — это должно быть из любви. Показалось, что сердце Реддла пропустило удар. Что-то открывалось в нём. То, что когда-то давно было погребено под обломками. Он смотрел на женщину, которая была старше городов, которая ждала сотни лет и боялась собственной надежды. Которая плакала, когда он злился, и улыбалась, когда рассказывал о ветре. Мужчине, которого она совсем не знает. Не видит глубин его тёмной души, но видит его насквозь. И принимает. Безоговорочно. С теплом и открытым сердцем. — Покажи мне, как выглядят звёзды. И она улыбнулась той самой тёплой улыбкой, которую он разглядел совсем недавно. Хранительница показалась ему тёплой, сияющей и живой. В таком, казалось бы, незначительном моменте. Она взяла его за руку, по коже пробежал ток. И повела на самую высокую точку оазиса, по мраморным ступеням к площадке над пальмами. Звёзды сияли, как драгоценные камни, рассыпанные на чёрном шёлке. Он знал созвездия, но здесь они выглядели иначе. Ярче, ближе. Протяни руку, и ты поймаешь звёзды ладонью. — Видишь ту звезду? — Нагини указала на сияющую точку над горизонтом, отдалённую от других. — Когда я была маленькой, мама говорила, что она называется «Слеза одиночества». Говорила, что это уронило солнце, когда ему стало одиноко. — Может ли солнце быть одиноким? — Всё может быть одиноким, Том. Он повернулся к ней. Эта женщина пробуждала в нём ранее спрятанные желания, которые укрывались пеленой злости и жажды могущества. В этом поистине волшебном месте старые мечты отходили на второй план. Рассыпались, как песок этой пустыни. Они стояли так близко, что он видел отражение звёзд в её глазах. — Ты не будешь одинокой, — сказал он. И поцеловал её. Поцелуй был мягким. Осторожным. Как первый глоток воды после долгой жажды. Её губы были прохладными и сладкими от гранатовых зёрен, и, когда она ответила на поцелуй, Том почувствовал, как что-то внутри него, сломанное и колючее, наконец встало на место. Они стояли на вершине мира, между звёздами и песком, и целовались, пока луна не начала бледнеть.

***

На востоке ночь уступала рассвету. Медленно и нежно, словно художник рисовал акварелью. Чёрное становилось тёмно-синим, затем серым. Пара наблюдала, как на горизонте проявлялась тонкая полоска розового. Хранительница замерла в руках Тома. — Рассвет, — прошептала она. В одном слове был и ужас, и смирение, и привычная для неё боль. — Что произойдёт? — спросил Том. — Оазис начнёт исчезать. Сначала цветы, потом деревья, вода и мрамор. Потом… я. — А я? — Ты будешь в пустыне, там же, где был оазис, останется только песок. — А ты исчезнешь. — На сто лет. Том отстранился от Нагини и заглянул ей в лицо. Розовый свет лежал на её скулах, ресницах и губах. Она была восхитительной и напуганной. Впервые он увидел настоящий испуг и отчаяние на этом прекрасном лице. — Я могу остаться? — спросил он. — Да, но останешься здесь навсегда, вне мира и времени. Никогда не вернёшься обратно. — Я знаю. — Ты не умрёшь и не постареешь. Прежней жизни уже не будет. Ни городов, ни дорог, ни привычной тебе магии. Только я, сад и вечность. Том посмотрел на восток: розовая полоса становилась всё шире. Первые лучи касались дюн, а песок отливал золотом. Он подумал о мире, который оставил. Там, где его не ждут, где никогда не было ему места. О Пожирателях, державшихся из страха. Мир, который он знал, уже изменился. А действительно верные люди, скорее всего, лежат в могиле, как и его враги. Он подумал о том, что значит «жить». Жил ли он вообще до этого момента? Он помнил только бесконечный бег. За признанием, властью и славой. Попытки выжить в мире, где ты лишний. А потом — о мести, к которой пришёл через пот и кровь. Только здесь он понял, что перестал бежать, впервые почувствовал что-то новое, кроме ослепляющей злобы. Здесь ему было спокойно: он научился наслаждаться природой и присутствием только одного человека рядом. Он подумал о Нагини. О шестистах годах одиночества. О том, как она слушала его, плакала, когда признавалась во лжи. И о том, как поцеловала, будто боялась, что он исчезнет. Том понял. Всю жизнь он пытался угнаться за идеалами. Возможно, доказать своей никудышной семейке, что и полукровки могут стать самыми сильными. Доказать, что наследник Салазара Слизерина что-то стоит. Но так ли ему это нужно? Он искал бессмертия — ради чего? Продолжить эту бесконечную гонку? Одна ночь расставила его жизнь по местам. — Я остаюсь. Глаза Нагини расширились в изумлении. — Том… — Не потому, что мне некуда идти, — сказал он. — За песками ещё есть мир. Знаешь, я искал здесь ответы. Я искал бессмертия и, видимо, всё-таки нашёл ответ. Мне не нужна бесконечная жизнь без тебя. — Ты не понимаешь, — в страхе шептала она. — Это навсегда, передумать не получится. — Я знаю. — Ты будешь скучать по старому ритму жизни, магам, знаниям и путешествиям. — Буду, — не отрицал мужчина. — Но ты — мой ключ к жизни и бессмертию. По тебе я буду скучать сильнее, чем по старой жизни в погоне за выдуманными идеалами. Нагини открывала и закрывала рот, словно рыба на суше. Слёзы стекали по щекам, но она улыбалась сквозь них. — Ты уверен? — спросила она, будто ещё не могла в это поверить. Том взял её лицо в ладони. Стёр большими пальцами хрустальные слёзы с щёк. — Шестьсот лет, — тихо сказал мужчина. — Шестьсот лет ты ждала. Я не позволю ждать ещё сто.

***

Рассвет пришёл с золотыми лучами. Оазис вздрогнул, словно живое существо. Цветы закрывали лепестки, вода замедлилась. Мрамор стал прозрачным, как утренний туман. Оазис исчезал, но не так, как раньше. Раньше — Нагини знала — он просто таял, как сон на рассвете, оставляя пустой песок и тишину. Мир сжимался до точки, а она засыпала в темноте, чтобы проснуться через сто лет в том же саду, с тем же фонтаном и одиночеством. Однако сейчас всё было иначе. Том стоял рядом с ней, её рука в его ладони была тёплой, живой, настоящей. И оазис чувствовал это — что хранительница не одна, — отозвался. Источник в сердце сада вспыхнул мягким, серебристо-голубым светом, который поднялся из воды, как столб лунного сияния. Он коснулся деревьев, и они перестали исчезать. Мрамор вновь стал твёрдым, а лепестки цветов раскрывались, будто кто-то включил обратную перемотку. Нагини задохнулась. — Что случилось? — Том крепче обхватил ладонь женщины. — Не знаю, — еле слышно прошептала она. — Такого никогда не было. Свет добирался до них. Он был тёплым, как нагретая солнцем вода, как любящие объятия. И тогда Нагини почувствовала. Сердцебиение. Своё собственное, которое не чувствовала шестьсот лет. Глухой, ровный стук в груди — живой, настоящий, смертный. — Том, — голос женщины, прижавшей руку к груди, дрожал. — Я чувствую… — Что? — Жизнь. Вода в источнике накренилась, как чаша весов, и хлынула за пределы оазиса. Потоки побежали по песку, моментально впитываясь в него; там, где вода касалась пустыни, появлялась трава. Тонкая, нежная и зелёная. Песок вокруг оазиса темнел, напитываясь влагой, а невидимые границы сада, где раньше был мёртвый мир, рассыпались. Оазис не исчезал. Он рос.