Blind Sangria

Людям свойственно скрываться под чужими именами. На протяжении всей своей жизни человек может получить до сотни имён, о части которых он может даже не догадываться. Для родственников, друзей и близких нет такого понятия, как "настоящее имя", покуда они всё ещё называют себя братьями, сёстрами, друзьями и знакомыми. Так делают, чтобы обезличить себя — лишить любой индивидуальности и похоронить. Потому что безымянному легче умирать и легче смотреть, как умирают другие. Таким образом сотрудников на четвёртом этаже называют пчёлками, сотрудников на третьем этаже — операторами, на втором — людьми с коробками на головах. Мистер, сэр, господин — тоже имена, ничем не отличающиеся от настоящих имён настоящих людей. Мистер Дьявол — ненастоящее имя. Мистер Дьявол — сотрудник, которому принадлежало много имён, и в то же время ни одно не было его собственным. Его лицо, такое особенное и выделяющееся, было символом анонимности. Когда для кого-то Мистер Дьявол был любимым мужем или дорогим отцом, для других же он был обычным коллегой. Человеком с нижних этажей, выходцем из класса G, наёмным рабочим и безымянным человеком в костюме. Поэтому определить его личность предоставлялось невозможным. Мистер Дьявол — такое же имя, какое дают сотрудникам, чьи лица слились в серое облако тумана между кабинками офисов. На самом деле, в них не осталось ничего ни от Мистера, ни от Дьявола, и все они рано или поздно уходили в подчинение своему имени. — Вам нравится выставка? Однако мистер Спейдер знал человека, которому принадлежало его имя. И его едва ли можно было назвать человеком. — Все мы оцениваем предметы искусства через призму своего опыта и ощущений. Это довольно печально, когда задумываешься, что автор пытался сказать иную мысль, отличную от вашей. Однако любителей одной картины всегда объединяет её концепт. Скажите, вам нравится концепт этой картины? Концепт — группа образов, закреплённых за общей идеей и смыслом. Он не лишён личности, однако лишён любых внешних качеств: его лицо нельзя увидеть, а его формы размыты и абстрактны. Быть влюблённым в концепт — то же, что любить безымянного сотрудника. Когда приходит время, его сдавливает компрессор общества, и его фигура трансформируется в новый образ, нового человека. Две частицы одного облака: разные по происхождению, но одинаковые по строению. И это погружало Спейдера в меланхолию, когда он думал о строении людей. — Художники — худшего рода врачи. Представьте, если бы ваш организм оценивали лишь по его внешней оболочке. Какую температуру тела нужно поддерживать, чтобы к лицу приливал кровавый румянец, сколько лет нужно морить себя голодом, чтобы выступили кости. Им вовсе не важно строение вашего тела, покуда у вас есть лицо, скелет и гладкая кожа. В этом заключается податливость своей аудитории, подчинение своему клиенту, а это худшая черта врача. Поэтому я не могу назвать себя художником. Поэтому Спейдер предпочитал живым людям картины. В таком месте, как Синтракорп, хоть раз не задумываться о строении людей казалось долгожданным спокойствием. Словно ему завязали глаза и дали шанс вымыть запачканные руки в кровавой ванне, не обделив и способностью распознавать едкий запах крови. Такие люди, как он, обречены на больное, ядовитое любопытство: стоит одному человеку выделиться на фоне других, и взгляд Спейдера уже цепляется за него, как рыба за приманку. Только со временем он осознал, что это любопытство — грешное проклятье, которое он навлёк сам на себя. Ему осталось жить с ним, разочаровываясь в жизни и эгоистично радуясь смерти. Потому что она означает конец любопытству и ложным надеждам. — Вы принесли ещё той вкусной крови? Спейдеру было грустно, когда имя Мистера Дьявола обернулось ложной надеждой. — Как же без неё, мистер Спейдер. *** Хайбол в руках незнакомца со стеклянным вздохом соприкоснулся с краем бокала Джеймса. Сангрия игриво плескалась в круглом бокале, волнами разбиваясь об стекло. Красное вино и фрукты — сангрия обладала сладким, насыщенным вкусом, никак не подходящим для высших классов общества. Но в тесном баре с дурной славой, в горячих руках, излучающих ядовитое тепло, она охлаждала душу и разум. В этой глотке мира падать было некуда — и Джеймсу это нравилось. Вот он — сам Ад, где пения ангелов больше не слышно, а чёрту, наконец, позволялось быть самим собой. С ленивой улыбкой Джеймс красил вечер бесчисленному количеству людей. Словно в бочке, набитой сельдью, он чувствовал, как пропитывается смрадом его чёрная рубашка, кажется, самый дешёвый предмет его гардероба. С этим местом он чувствовал родство, несмотря на то, что воротил взгляд от каждого прохожего, даже тех, кто тихо усаживался за соседний стул и начинал непринуждённый разговор. Однако чем дольше они рассказывали ему свои истории и мысли, тем больше замечали, как привыкают к его лицу, и его улыбка в их глазах становилась впалой, усталой и меланхоличной. Его глаза смотрели глубоко, но искоса, в них нельзя было заметить ни честности, ни интереса. Джеймс стучал пальцами по пустому стакану и наклонял голову вбок, скрываясь за копной волос, как за кулисами сцены. В таком положении он начинал своё наблюдение, сквозь щели света в волосах исследуя чужие лица, когда его собственное уже было незаметным для других. Бывало, он по вечеру лежал на собственных руках, глазея вдаль, и гнали его уже под час закрытия. А люди, сидящие рядом, начинали относиться к нему, как к объекту интерьера. Впрочем, это значило, что он был мил своим пока что молодым лицом, и этого было достаточно. — Вы часто здесь бываете? — отплыло от уст незнакомца низким, бархатистым голосом. Джеймс приоткрыл свои глаза, когда услышал необычное для этой дыры формальное обращение, шевелясь за занавесом пшеничных волос. Такое внимание с его стороны принято понимать, как искреннюю и внезапную заинтересованность в собеседнике. Ею он практически никогда не горит. — Достаточно. Почему вы спрашиваете? Джеймс не был открыт к новым людям в его жизни. По его мнению, их было предостаточно, причём каждая новая связь всегда тянулась за ним с нового социального класса, тем самым обременяя его и кратковременными знакомствами с верхних слоёв общества, и обнадеживающими, расчитывающими на большое будущее знакомствами с нижних слоёв. Ни одно из них он не ценил по-настоящему. Ему всегда хотелось сбросить с себя груз ответственности за отношения с теми, чья речь ему совсем не нравится, в чьих словах нет ни единой души, ни отголоска культуры, ни капли любви — высокой и глубокой, может быть, не страстной, но нежной и аккуратной. Но люди класса А всегда стремятся поддерживать связь исключительно в целях собственной выгоды, а люди класса F, может, и ниже, рассчитывают на дружбу до самой смерти. Оба варианта были результатом эгоизма, которым жили два полярно противоположных общества. Должно быть, только оно их и объединяло. Но незнакомец, по случаю удачи оказавшийся в одном баре с Джеймсом, сиял совершенно иными цветами, чем люди, которых он встречал на протяжении всей своей жизни. Насыщенными, но в то же время тусклыми, приятными глазу красками, вроде виноградной чёрной и краплака красного. Пахло от него тоже по-своему: ни табачного дыма, стоящего в воздухе твёрдым смогом, ни бьющей в нос навязчивой парфюмерии, образующей из самых разных ароматов непереносимый кипящий коктейль. Определённые ноты Джеймс всё же не мог не услышать, это явно был парфюм, но такой необычный, что его носителя он бы точно не ожидал встретить в баре низшего класса. Запах холодной розы и тлеющей драконовой крови смешивался с ароматом от сангрии, булькающей у Джеймса почти под носом, и, разрезая раскалённый воздух, возвращал его к реальности. Джеймс выпрямил спину и медленно поднял голову с лежбища, образованного его руками. Он опустил глаза на коктейль в пальцах собеседника и наблюдал за тремя кубиками льда, незаметно тающими, пуская пузыри, в светло-красном напитке. Тогда незнакомец резко повернулся к нему, с глухим стуком поставив стакан на барную стойку. Джеймс сперва не поверил тому, что увидел: лицо этого человека было одного цвета с сангрией, будто красная древесина, пропитанная кровью, а на лбу у висков возвышались два благородных, острых рога. Ему стало легче объяснить это внезапным алкогольным опьянением, заставшим его врасплох, но тем не менее, Джеймс улыбнулся, потёр глаза и тревожно сглотнул застоявшуюся слюну. — Вы так странно смотрите на всех, кто с вами сядет? — спросил незнакомец вкрадчивым голосом. — Нет, вовсе нет. Просто... Думаю, сегодня я впервые напился, — ответил Джеймс, — Можете не обращать на меня внимание, простите. — Подскажите, что было в этом стакане? — рука в чёрной перчатке поднесла стакан к краю бокала Джеймса, где остались капли мутной ледяной воды, и легонько стукнула по нему. — М-м... Как ни странно, то же, что вы пьёте сейчас. — Сангрия? — угадал он и остро улыбнулся, — Значит, вы либо трезвенник, либо отвратительный лжец. Незнакомец, ухмыльнувшись, поднёс к алым губам шорт и сделал крошечный глоток. Джеймс первым делом подумал, что этот человек, должно быть, горазд на растягивание удовольствия, вторым — что этот коктейль удовольствием уж точно не назвать. — Обычно она не настолько лёгкая, — отметил он, — Но в чём-то вы правы. Я действительно не люблю пить. — Здесь слишком мало вина и алкоголя. Имею смелость предположить, что заведение не может позволить себе фрукты, и заменяет их дешёвым соком. Вы заметили, что ни в одном бокале нет цитруса? — Лёд тоже мутный, — ответил Джеймс и заглянул в свой хайбол, на пару невидимых миллиметров наполненный серой водицей, — Но разве здесь это имеет смысл? Я ведь не ожидаю увидеть здесь качественный алкоголь. Может, это потому, что я не пью. — Ха-ха, нет, это была вовсе не жалоба, — глухо посмеялся незнакомец, — Я имею в виду, что вы знаете, как пить сангрию. А ведь этого большинство отсюда не знают. Рука Джеймса сжалась на бокале. За считанные секунды он почувствовал, как взгляд таинственного незнакомца пропитывает его насквозь и, сквозь ткань и кожу, достигает его костей — то, что в своё время не смогли сделать ни едкий дым перегара, ни алкогольные испарения, ни липкий пот от духоты бара. Ему не нравилось, когда его видят насквозь. К счастью, это происходило крайне редко, потому что он умел сливаться с окружением из безликих людей и громких завсегдатаев бара; это была, скорее, проблема высокого общества, где каждый ценитель того, что ценил Джеймс, мнил себя авторитетным критиком, которому позволяется обходиться неосторожно со словами в сторону Джеймса. Поэтому с людьми, которые думают, что понимают тебя, общаться было куда несноснее, чем с теми, кто совсем не знает, что у тебя в голове. Джеймс раскусил неудачную маскировку джентльмена, пришедшего в этот бар из высших слоёв общества, и, пока гадал, что ему могло понадобиться в этом захолустье, мысленно распознал вид экстравагантности в его лице — кровавая кожа, татуированные чёрные белки и длинные рога, по всей видимости, являлись особенностями внешнего вида исполнителей самых высоких ролей в обществе. Несмотря на то, что Джеймс никогда по-настоящему не соприкасался с миром этих людей, при предоставленной возможности было совсем нетрудно отнести этого незнакомого человека к их числу. Это его утешало: он действительно не был пьян, а этот человек не был его личной галлюцинацией или призраком одиночества. — Вы снова странно на меня смотрите. У меня что-то не так с лицом? — лукаво прищурился господин, с нетерпением ожидая ответа. — Знаете, а ведь сангрия действительно пьянит. — Что вы имеете в виду? — Вы весь красный. Удовлетворительный ответ вызвал у незнакомца улыбку, сопровождаемую двумя короткими глотками сангрии. Он, подвинув свой бокал к чужому и игриво склонив голову, протянул вперёд чёрную руку, глазами-цитринами исследуя чужое, новое, усталое лицо. — Можете звать меня Мистер Дьявол. Удивлённый Джеймс отпрянул. Всегда пожатие руки несло за собой неблагонамеренные связи — особенно когда ладонь протягивает аристократ. Но в этот раз манеры Мистера Дьявола заставили его засомневаться. Возможно, Джеймс об этом бы и пожалел, а может, они бы оба забыли друг друга на следующее же утро и лишь иногда неловко вспоминали про этот странный разговор. Джеймс обхватил его ладонь и слабо сжал её в своей. — Приятно познакомиться. Меня зовут Спейдер. *** Мистер Дьявол был подобен храму эклектики. За классическим белым фасадом, построенным по стандартам греческой архитектуры, скрывался сюрреалистичный чёрный простор, наполненный чистым, почти горным воздухом. В это время воздух снаружи был спёрт и подавлен, прожигал лёгкие и оказывал дурное влияние не то, что на тело, но на разум и душу. Как и подобает авангарду, его интерьер часто сбивал с толку, восхищал зрителя, заставлял его мыслить ассоциативно и искать знакомые образы, однако никогда не находить их внутри этого здания. Когда Спейдер говорил с ним, ему казалось, будто он являлся единственным зрителем этого зала, а одному в нём было так легко потеряться. Когда Мистер Дьявол говорил, Спейдер внимательно его слушал: бродил по атриуму храма, вслушивался в тишину и закрывал глаза, чтобы найти эти образы, рождающиеся из чистых ассоциаций разума. Он нередко отвечал ему, обращался к этой бесконечной, чёрной пустоте, и нервно сглатывал, когда эхом слышал собственный ответ. Он казался Спейдеру несуразным, нелогично построенным и просто слишком глупым. Быть может, Мистер Дьявол смеялся именно из-за этого? Но каждый раз, ожидая услышать горькое разочарование со стороны собеседника, он, наоборот, получал одобрение и понимание, и снова начинал подолгу вслушиваться в чужой голос, плавая в чёрной тишине бассейна храма. Эклектика в манерах Дьявола проявлялась в самых незначительных деталях, и Спейдер не мог не отмечать у себя в голове каждую из них. Он мог часами говорить об элитарном искусстве, анализировать картины и описывать изгибы скульптур по памяти, будто сам писал их только вчера, но с таким открытым голосом, с такой игривой раскованностью и непринуждённой улыбкой... Когда Спейдер ожидал этого меньше всего, Мистер Дьявол сводил свою мысль к безумной гипотезе, звучащей даже для такого неприхотливого критика, как Спейдер, абсолютно сумасшедшей. А когда он привыкал к сумасбродной природе его теорий, то Мистер Дьявол рассказывал ему другую легенду, вполне подходящую под настроение его собственных легенд, и тут же разбивал её. О проклятых картинах он выражался так, словно в них не было ничего особенного, а о самых обычных, невинных и трогательных произведениях он говорил, как об оплоте зла. Этим же занимались и критики, и художники, и простые потребители высоких классов, причём временами прибегая к обидному до слёз грубому скептицизму, однако, скрипя душой, Спейдер не мог не соглашаться со всем, о чём говорил Мистер Дьявол. Сначала его клонило в неполноценный нигилизм, и он отрицал любую значимость святых писаний и религии, и Спейдер охотно кивал ему, а потом он рассуждал о Библии, как о какой-то сказке, и с эмоциональной привязанностью и страстью в голосе обелял негативные образы и осквернял положительные, и Спейдер, удивлённый, всё равно кивал. При этом Мистер Дьявол наклонял голову, как проницательная кошка, будто заведомо уверенный, что его приятель во всех вопросах будет с ним един во мнении, и игриво вглядывался в лицо собеседника. Но голос его вовсе не мурлыкал, а гулко рокотал, словно пламенный бас, лавируя между подозрительной приветливостью и нахальной дерзостью. Спейдеру могло казаться, что он просто читает его мысли, сумбурные и закрытые, и излагает их в удобной и приятной слуху форме, однако вот Мистер Дьявол говорил что-то новое, радикальное, о чём он никогда не задумывался, и ему начинало казаться, что он читает не только его мысли, но и всю жизнь в целом, охватывая и прошлое, которое он не помнил, и будущее, которое он не видел. Подобное отношение, даже слегка фривольное, будто они знали друг друга много лет, но всё ещё формальное, используемое изящные слова вроде "мистера" и "господина", зажигало в Спейдере искру. Ему снова захотелось посещать галереи, обсуждать чужое искусство и неприхотливо хвалить картины, отзывающиеся в его душе, пробовать элитные сорта вин и дышать чистым воздухом на крыше небоскрёбов... Однако он не хотел этого в полной мере, в том обществе, в каком он жил, и вряд ли захотел бы в том, в какое сбегал по вечерам из класса А. Спейдер желал компании Мистера Дьявола, пусть и не осознавал этого. Он хотел слышать его мысли, учиться остроте его ума и, быть может, разделять сангрию, на этот раз действительно вкусную и чистую: такую, чтобы с первого глотка Спейдер смог напиться и быть честным с собой в дурном опьянении. Возможно, ему бы было всё равно, случись это в том же самом вонючем баре или в статусном заведении, пока рядом всё ещё был Мистер Дьявол. Но он не мог себе этого признать, потому что не мог сказать, зачем сбегает от стерильной жизни в классе А и личностно гниёт в трущобах класса F, и с таким же ярким рассветом, какой он встретил с Мистером Дьяволом в баре, Спейдер начал тихо угасать, закрываясь в себе ещё больше и больше. Даже Ад, где чёрт мог быть самим собой, перестал быть домом и превратился в холодную, безжизненную обитель. — Знаете, с момента нашего знакомства меня терзал один вопрос. Почему вы постоянно пьёте сангрию? — Спейдер, положив голову на руки за барной стойкой, наблюдал, как алое лицо Мистера Дьявола плывёт и искажается через призму стекла в рельефном стакане. — Это я должен вас спросить, мистер Спейдер. Вы ведь заказываете её каждый день, а вы начали посещать этот бар куда раньше, чем я. — И то правда, — согласился он, — Что ж, думаю, мне просто нравится красный цвет. — Значит, дело не во вкусе? Красного цвета бывает и вино, и россини, и кампари... И даже манхэттен. — Нет-нет, я не люблю, когда коктейль горчит. А простое вино пить слишком одиноко. Это сразу напоминает мне о чём-то чистом и бездушном, об одиночестве и скуке. Наверное, я просто выпил сангрию тогда, когда впервые пришёл сюда, и с тех пор не могу набраться смелости заказать что-то другое. — Тогда давайте сделаем это вместе, — нагло и вызывающе пропел Мистер Дьявол, стукнув свой полупустой бокал рядом с рукой Спейдера, — Вы же открыты к новым впечатлениям, разве нет? Смотрите, здесь есть сингапурский слинг. Он сладкий и пряный, как ваша сангрия. — Но он тоже горчит. — Ах, значит, вы пробовали его? — обрадовался Мистер Дьявол, — Какой алкоголь не горчит, мистер Спейдер? — Если честно, то мне совсем неважно, какой горчит, а какой нет, — сказал мистер Спейдер и отвернулся, — В сангрии есть что-то, что мне приходится родным, даже если она приелась мне, и я совсем не чувствую её вкуса. — Вы — человек воспоминаний и ассоциаций, да? А ведь алкоголь тоже искусство, — начал Мистер Дьявол, любопытно заглядывая за домик, сложенный руками Спейдера, — Я заметил, что вы неосознанно тянетесь ко всему, что напоминает вам собственную жизнь, когда дело касается искусства. Будь то ваша настоящая или просто выдуманная, желанная жизнь, вам трудно не держаться за связи с настоящим, верно? А попробуйте мыслить абстрактно. Я знаю, что вы это умеете. Когда вы слышите название коктейля "сангрия", о чём вы думаете? Спейдер молча постучал пальцами о деревяшку бара, немым, но настойчивым жестом умоляя Дьявола не уделять так много времени его и так пустой личности. Он задумался, даже поднявшись, смотря куда-то вбок и неловко растягивая ленивую ухмылку на щеках. — О красном цвете, — он иронично посмеялся над собой. — А что для вас есть красный цвет? Давайте перенесём его на холст, если так вам будет удобнее подобрать ассоциацию. Когда вы видите картину, залитую красной краской, о чём вы думаете? — О крови, — быстро среагировал мистер Спейдер, — И, наверное, о любви. Как же любить без крови? — Сангрия исходит от слова sangre. Это и есть кровь на испанском, — Мистер Дьявол довольно лёг на спинку стула, — Значит, вам нравится сангрия, потому что она напоминает вам кровь. А там, где есть кровь, вы видите также и любовь. Почему? — Это вопрос с подвохом? — Нет. Говорите честно, как думаете. Не Дьяволу вас осуждать. Спейдер улыбнулся. — Я думаю, что ищу любовь в искусстве. Не поймите меня неправильно, далеко не романтическую: я ищу какую-то страсть, кровавую и страдательную, одержимую своим делом, слепую преданность... Слепая любовь, вот ведь ирония. Представьте слепого художника, который так сильно одержим идеей творить, что продолжает рисовать, даже если он никогда не увидит результата. Ему важно передать эмоции в моменте сотворения искусства, в движениях кистью по холсту, им нет дела до того, что найдут в этом другие. Таких людей много, но они вынуждены постоянно скрываться, чтобы не попасть под обстрел занозчивых критиков. Потому что критики, — он сделал акцент на этом слове, — не умеют видеть хорошее там, где хотят увидеть плохое. Ох, какое мерзкое слово. Мистер Дьявол тщательно рассматривал его лицо, пока Спейдер продолжал изливать свою душу, с рьяной страстью в голосе посрамляя критиков и всех, кто когда-либо смел творить и ценить искусство без души и унижать искусство с душой. Дьявол наблюдал за тем, как меняется его экспрессия, как он начинал жестикулировать и размахивать руками всё более шустро, а его голос постепенно повышался, прорываясь из сухого, безжизненного кокона в красивую, полную жизни бабочку. Это его удивляло и приносило ему какое-то садистское удовольствие. Он смотрел, как его друг сердится, испытывает настоящие, первозданные эмоции, подобные первородному неприкрытому греху, и смаковал последние капли сангрии, вылитые ему на язык. Когда эта бурная речь подошла к концу, он широко улыбнулся, довольный каждым его словом. — Значит, вы скрываетесь от критицизма в этом баре, мистер Спейдер? На лице Спейдера повисла некая удивлённая гримаса: он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, проглотив свои слова, нервно улыбнулся и покачал головой. Он положил лицо в руку, прикрыв глаза от стыда, и дрожащим голосом начинал что-то возражать, но быстро сминал слова в спутанные звуки и отворачивался от глаз Дьявола. — Художники — это худшего рода врачи, — успокаивал его Дьявол, — Если хороший врач оценивает пациента по функциональности его организма, то плохой врач — по его лицу и телу. И я не говорю о тех врачах, которые умеют определять целостность печени по цвету кожи, я говорю о тех, кто готов держать температуру клиента на пределе, лишь бы увидеть его красные щеки, кто будет морить его голодом, чтобы увидеть выступающие кости. Это ничто иное, как подчинение клиенту — эгоистичному эстетическому желанию. А это худшая черта, которой может обладать врач. — Я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. Я не врач, но и не художник. Я едва ли человек, — взвыл Спейдер, — И вы ведь тоже. Зачем вы это мне говорите? — Затем, что ни один художник не в праве звать себя таковым, пока умеет видеть. Вы правы в поиске слепой любви, мистер Спейдер. Я тоже её ищу. В конце концов Спейдер перестал верить тому, что Мистер Дьявол был человеком. Из высшего общества — несомненно, но от человека в нём не было ничего. Была только эта странная, притягательная, нечеловеческая любовь. Не романтическая, но высокая, ту, которую, возможно, всё же искал Спейдер. Он не был уверен, что она действительно присутствует в Мистере Дьяволе, но подсознательно, в глубине души, он отчаянно её искал. И думать, что сам Мистер Дьявол тоже пытался её найти, незаметно, но так быстро приближаясь к Спейдеру, было до дрожи приятно. Он знал, что по большей части льстил себе, потому что сам не был уверен ни в одном слове, которое озвучил Дьяволу в тот судьбоносный вечер, но отделаться от этого приятного и в то же время жгучего чувства он не мог. Если бы он мог быть честным с собой, то признался бы, что эти слова не дали ему погаснуть впредь. Он перестал посещать бар так часто, как делал это раньше. Выкинул старую рубашку, от которой разило вонью табака и спирта. Спейдер вернулся к посещению частных и открытых галерей, начал ходить по выставкам и одиноко подолгу смотреть на чужие произведения искусства. Он не уделял время их анализу, не задумывался о причинах написания картины и уж тем более об их авторах. Он просто созерцал их, впитывая не визуальную, а эмоциональную составляющую своим сердцем. Часто закрывал глаза, пытаясь перенестись в понятый и уникальный мир картины, и постоянно находил себя в воспоминаниях о Мистере Дьяволе. Спейдер самозабвенно мечтал о нём: о том, как Дьявол соглашается с каждой его мыслью, смотрит на те же картины, что и он, и тоже закрывает глаза, оказываясь в одном с ним пространстве. После каждого посещения выставки, каким он теперь посвящал всё своё свободное время, он чувствовал голодное неудовлетворение, по-приятному выжигающее ему сердце. Мистер Спейдер отринул поиски любви в картинах и скульптурах, преисполняясь какой-то непонятной одинокой любовью к жизни, к вечному неудовлетворению, к каждому мазку на холсте, неважно, с какими эмоциями он был нанесён. Однажды он даже совершил путешествие по барам класса А, где пробовал все напитки, когда-то перечисленные Дьяволом при разных обстоятельствах, и горько, тоскливо вспоминал его, но с самыми живыми эмоциями, которые он когда-либо чувствовал. Однако полностью уйти из бара он не мог. Естественно, для него это бы означало разрыв всех связей с его единственным приятелем, чего он просто не мог себе позволить — нет, скорее, он бы без него не выжил. Пропитываясь досадой от бездушных картин и сухого общества, Спейдер приходил к утешению, к очищению от этих странных самоистязающих чувств. И там, куда он приходил, всегда сидел Мистер Дьявол. Будто в тёплые объятия, он радостно падал на барный стул, сам приглашал Дьявола к разговору и долго, страстно пересказывал по памяти картины в мельчайших деталях, будто сам писал их вчерашним днём. Им наливали по хайболу той некачественной, мутной сангрии, и они оба вкушали её, как После очередного описанного сюжета Мистер Дьявол начинал свою тираду, озвучивал свои мысли, идеально совпадающие с мыслями Спейдера, и довольно наблюдал, как Спейдеру, горящему от нетерпения и фрустрации, становилось всё невыносимее это слушать. Но он всё ещё не уходил. Слепая любовь, в которую мистер Спейдер был готов погрузиться с головой, делала больно. Несомненно, он искал её везде и во всём, и тогда, когда у него опустились руки, он встретил её в самом неожиданном месте, в самом неожиданном человеке. Но он не мог по-настоящему ценить эту любовь. Он хотел быть влюблённым в концепт, в обобщённую форму идеи любви и страсти, . Спейдер думал, что его влекла харизма Дьявола только тогда, когда она сталкивалась в красивом взрыве с его неприкосновенным, благородным фасадом. Ему хотелось верить, что их общество непонятых гениев было лишено любви в привычном её понимании, так хотелось выделить её, сделать особенной и отрицать любые её романтические корни. Но с каждым словом, осторожно и аккуратно воткнутым устами Мистера Дьявола в сердце Спейдера, он понимал, что заблуждался. А быть фальшивым гением, тем, кого они вместе презирали, казалось ему страшнее смерти. До той встречи, когда Мистер Дьявол раскрыл всю личность Спейдера, как открытую книгу, Спейдер уже успел привыкнуть к его нестандартному внешнему виду. То, что Дьявол оставался незаметным для других, казалось ему странным, но, тем не менее, играло им обоим на руку, поэтому мистеру Спейдеру не хотелось особо долго над этим размышлять. Потом он начал замечать, что отвык от его лица. Оно начинало казаться ему не то, что эксцентричным, а просто инопланетным и чужим. Но таким чужим, каким Спейдер видел некоторые картины на выставках, надолго засевшие в его памяти. Иными словами, оно было исключительным — оригинальным, необычным и как отталкивающим, так и притягивающим. Ни одно изобразительное искусство пока не сумело передать похожее лицо, или хотя бы форму, какое вызывало бы похожие эмоции у Спейдера. В одно время оно совмещало и комфорт, и раздражительность, и красоту, и уродство. Так навязчиво выделялось на фоне других, так подчёркивалось сангрией в сверкающем бокале, что почти раздражало, если бы не завораживало. Его одежда тоже начала принимать какие-то неестественные формы в глазах Спейдера: чёрно-белые подтяжки выглядели, как живые аудиокассеты, красный галстук напоминал пульсирующую под дыханием артерию, белая рубашка светилась луной на фоне серых лиц, а чёрные штаны, на которые он прежде не обращал внимания, ибо обычно они были скрыты под барным столом, превращались в гораздо более извращённую форму — изящные лапы членистоногого, наверное, паука, покрытые смоляным блеском при тухлом свете лампы. Первым делом мистер Спейдер пытался списать эти визуальные галлюцинации на интоксикацию парами спирта в душном помещении или, на крайний случай, художественным сумасшествием. Но когда он заметил, что его подсознательно влечёт к этим объектам, то с висцеральным страхом отринул эти идеи и захотел навсегда покинуть бар, никогда не возвращаясь. — Помните, я сказал вам, что ищу любовь в искусстве? Хотя чего я говорю, конечно помните... — мистер Спейдер с тоской всматривался в красную жидкость в бокале, — Вы тогда сказали одну важную вещь. Что я ищу любовь там, где есть кровь. Если честно, то я до сих пор думаю об этих словах. Я хочу узнать, что вы думаете об этом. — Что я думаю о чём? О кровавом искусстве? — смеясь уточнил он. — О связи между любовью и кровью. Мистер Дьявол поёжился, но не от дискомфорта. На этот раз он почему-то не стал заказывать сангрию, как они привыкли делать вместе каждый вечер, и ему было нечего вертеть в руках, пока он задумчиво перебирал мысли, как страницы, в голове. — Эти вещи взаимосвязаны, мистер Спейдер. Я бы сказал, что кровь нельзя пролить без любви, а любить нельзя без проливания крови. Но мы, конечно, говорим про искусство, — Дьявол подпёр голову руками и искоса посматривал на Спейдера, — А ради искусства, если оно искренне и преисполнено любви, люди учатся делать и то, и другое. Сильно полюбив кого-то, захочется написать в его честь картину, однако чтобы написать её честно, потребуется пролить чью-то кровь. — Но ведь есть картины, посвящённые чистой любви. Они нежные, и ради них никто не проливал ничью кровь. — Вы не понимаете искренних картин, мистер Спейдер. Мы ведь оба ищем любовь, — он наклонился так близко к Спейдеру, чтобы тот смог услышать его шёпот, — А слепая любовь — та, которую ищете вы — находится в самых откровенных и честных картинах. Вы ведь знаете о Муках Ада? — ...Где дочь художника сожгли, чтобы он мог изобразить на ширме муки ада? — недоверчиво предположил Спейдер, листая книгу в собственном воображении. — Верно. А ведь художник был пленён этим зрелищем, хотя казалось бы, его родная дочь горела в карете прямо перед ним. Я думаю, это была самая высокая и искренняя форма счастья, которую может почувствовать человек. Обрести любовь, а затем испытать адскую боль, чтобы позже снова испытать любовь и изобразить её в искусстве. А затем умереть, посвятив свою жизнь одной картине, — Мистер Дьявол внезапно радостно улыбнулся, находясь в неуютной близости от лица Спейдера, — Это только подтверждает его честность с самим собой. — И вы ищете ту любовь, что будет похожа на муки ада? — Естественно. Я ведь Дьявол, мистер Спейдер. — Простите за мою наглость и, может быть, фривольность, — Спейдер вылез из-под плеча приятеля, неловко, будто с толикой стыда отводя взгляд, — Но если говорить о любви и крови вне искусства? О чём-то материальном, существующем в нашем мире не как постоянная, неизменная константа, а как мимолётное, но так хорошо осязаемое чувство. Ему показалось, словно за этот вопрос от него отвернётся если не Дьявол, то и Рай, и Ад вместе взятые, и тогда ему нигде не останется места. Кровь, о которой они так страстно вели философские беседы, на этот раз совсем не метафорично прилила к его шее и цветком распускалась в артерии, пульсирующей и оглушающей. Взгляд Мистера Дьявола, пронизывающий и бьющий током, сочетал в себе такие противоречивые эмоции и подозрения, что Спейдер серьёзно задумывался, чтобы в эту же минуту выбежать из бара и запереться дома на несколько лет. — Это чувство, о котором вы говорите... Я бы назвал его физической и плотской любовью. Любовью земной, любовью пошлого Эроса, то, что вы чувствуете, когда определённые формы и краски возбуждают в вас рвение и эмоциональное напряжение. Тогда кровь опошляется, понимаете? Искусство — это про переворачивание привычных нам принципов. Мы привыкли считать, что в материальном мире символом Эроса выступает любовь, а символом Танатоса — кровь. В искусстве всё в точности наоборот, и я считаю, что оно зачастую выражает более истинные чувства, чем в настоящем мире. Любовь разрушительна и деструктивна, но она проливает кровь, а кровь закрепляет за собой преданность и желание созидать. Поэтому из любви появляются страдания, которые мы и называем "высшей любовью". Как Агапэ, лишённая любого "я", безликая и безвозмездная. Так вот, я считаю, что искусство гораздо интереснее изображает любовь и кровь, чем это есть в реальности. А вы, как творческий человек, полагаю, тоже так думаете. И отсюда рождается эскапизм, который вы ненамеренно практикуете в этом баре, — увлечённый собственной речью, Мистер Дьявол чуть не упустил, как Спейдер осушил бокал до дна и затем закрыл лицо рукой, — Вы, кстати, стали реже приходить ко мне. Скажите честно, вы увлечены земной любовью? Пульсирующая артерия Спейдера сжалась, а сердце умолкло на пару секунд, налившись вскипячённой кровью и оглушительно облив ею его уши. Он отвернулся от Дьявола, потом снова повернулся, потом с грустным взглядом, напоминающим потерянного ребёнка, начал разглядывать древесные разводы на столе и стучать пальцами по дереву. Никакой честности, какую он, быть может, и искал, не было ни в этом баре, ни в высшем обществе, ни в его сердце, ни в его голове. А пытаться разобраться в чувствах неискренних людей — то же, что анализировать чёрный холст. — Вы думаете, что я от вас отвернусь, ведь так? — спросил Мистер Дьявол. — Я вам никто, — раздражённо выпалил Спейдер, — Я лишь очередной аристократ, который мозолит вам глаза, потому что находится там, где аристократии быть не должно. Я вам уже приелся. — И вам приелась сангрия. Но вы всё равно её пьёте, — отвечал Дьявол, — Только теперь не потому, что хотите заглушить боль, а потому, что любите её. Любите сангрию и любите её боль. Даже если не видите вкуса. Таким образом ваша земная любовь перешла в божественную, и я верю, что вы сможете достичь её и с любой другой любовью, неважно, к чему и к кому она взывает. Расскажите мне, я хочу вам помочь. Мистер Спейдер уже ничему не верил — ни его словам, ни своим собственным. Но даже если он был лишён веры, он всё равно чувствовал странное, колющее успокоение в душе, когда слышал, как его утешает Дьявол. Вряд ли это было потому, что он считал его мнение правдивым, всё-таки он с ним был правда несогласен. Один лишь факт того, что он не отрицает, но и не подтверждает его неприятие, и радовал, и вызывал тоску. Такую ноющую и невыносимую, словно кошки на душе скребут, и Спейдер больше не мог держать их взаперти. В кое-то веки он, дав клятву себе, что в худшем случае утопиться под мостом этой же ночью, решил открыть им дверь и выпустить на волю, совсем не думая, кого эти кошки могут покусать и поцарапать. — Я понял, что ошибался. Мистер Дьявол, я никогда не любил эту любовь. Я фантазировал о ней и нежно представлял в своём воображении, но на деле был привязан к совершенно иным, иррелевантным вещам, — Спейдер поднёс край хайбола к губам, но разочаровался, когда вспомнил, что опустошил его минутой ранее, — Но я правда хочу влюбиться. И сделать это так, чтобы моё сердце больше не билось наперегонки со здравым смыслом. Я хочу покоя, хочу избавиться от страсти, действительно слепо любить, но не так, чтобы бесконечно гнаться за горящей каретой. Раньше я любил посещать галереи и любоваться картинами. Однако любое их наслаждение сопровождалось для меня гнетущей тоской неприятия, и вскоре я не выдержал и сбежал сюда. А когда вы сказали мне, что тоже ищете любовь, я начал думать, будто вы меня понимаете, и вернулся к исскуству. Но также я понял и то, что мне слишком трудно даются поиски этой самой любви. Я не хочу сдаваться, но мне кажется, словно это единственное, что я могу сделать. Расстроенно, Спейдер закончил свой монолог и уложил лицо в руки, тщетно пытаясь скрыться из виду. Ответом на его долгие слова послужило молчание, протяжное и воющее. Мистер Дьявол сидел ровно, его лицо не выражало ничего: ни ненависти, ни любви, и он не то спокойно, не то напряжённо сложил руки на груди, внимая чужой речи, а затем долго над ней раздумывая. И ехидная улыбка, и хитрые глаза — всё в миг улетучилось, словно их всё время самозабвенно фантазировал себе Спейдер. Он стал словно мраморной статуей, теперь непритрожной, недоступной и величественной, нагнетающей благоговение и страх, как будто Спейдер сидел с самим Богом. Но чем больше Спейдер думал, что поступает богохульно, сравнивая Дьявола с Богом, тем больше понимал, что, в полной мере это осознавая, его влечение к нему лишь стремительно росло. — Джеймс Спейдер, — внезапно Мистер Дьявол наклонился к нему, к его шее, почти к ушам, и с экстатическим лицом промолвил, — Ты действительно воплощаешь собой чистую, неизменную любовь, саму Агапэ, и мне жаль, что я не видел этого раньше. Кажется, что я не видел в тебе Джеймса. Но твоя мнимая слабость меня восхищает. Ты — человек со вкусом и богатством, душевным, свободным. Ровно как и я. Резко Дьявол схватил Спейдера за руку — чуть выше запястья, чтобы было не так неловко — и поднял его со стула, направившись сквозь толпу в сторону уборной. В это время он выглядел необычно, почти пугающе обеспокоенным; Спейдер никогда не видел его таким. Да и ко всему прочему, они никогда не употребляли личных имён друг друга, никогда не переходили на "ты" и не позволяли себе, как бы это странно не звучало, проводить беседы в иных местах, нежели чем за барной стойкой. Дверь в тёмное, сырое помещение тихо закрылась за спиной Спейдер, и он сглотнул, с тревогой повернувшись к Дьяволу. Липкий, шипящий смрад сигаретного дыма сразу приелся к его коже, оставляя неприятный отпечаток. Спейдер вглядывался в его лицо, надеясь увидеть на нём хоть какую-то экспрессию, какие-то эмоции, и получить минимальной ясности ответ, что же всё-таки происходит. Ему даже показалось, будто Мистер Дьявол собирается его убить в одной из кабинок под тусклым светом синей лампы, но от подобной мысли он был вынужден отказаться, потому что это было бы слишком хорошо. Думать о таком почему-то приносило слишком хорошие чувства. — Как только мы вернёмся в бар, мы продолжим разыгрывать роли философов-аристократов, обращаться друг к другу со всеми формальностями и вежливостью. Вероятно, мы забудем о том, что сейчас произойдёт. Но пока что я хочу поговорить с тобой, Джеймсом, самым искренним человеком, а не мистером Спейдером. Потому что ты единственный, кто смог бы понять меня, — в глазах Дьявола играло чистое, непритворное любопытство, которое можно было бы назвать надеждой, если бы Спейдер всё-таки не вспоминал, что перед ним стоит некто по имени Дьявол, — И это просто прекрасно! Я могу тебе помочь. Я могу избавить тебя от внутренних стязаний со страстью и дать тебе любовь, о которой ты просишь. Но взамен тебе придётся помочь мне. Джеймс, чья голова шла кругом то ли от спёртого воздуха, то ли от его слов, с недоверием смотрел куда угодно, лишь бы не в глаза Дьяволу. От напряжения он нервно посмеялся, улыбнулся, как до этого никогда не улыбался, и немного безумным взглядом впился в лицо Дьявола на пару секунд. Потом повторил так несколько раз, пока Дьявол всё впитывал его глазами, с нетерпением, пусть и смиренным, ожидая ответа. — Ты говоришь о чём-то невозможном. Я не знаю, почему ты это делаешь, и я не могу сказать, что не верю тебе, но твои слова вселяют в меня ужас, — признался Спейдер. — Потому что ты мой приятель, Джеймс! — Дьявол шагнул вперёд, а Спейдер оробело отступал, — Это не только потому, что мы похожи, не пойми неправильно. Если бы ты сказал, что, например, видишь любовь в ампире, или в садизме, или в свободе, да хоть в её отсутствии, я бы это одобрил и даже похвалил тебя. Но всё, что ты говоришь, вызывает у меня не только восторг, но и какую-то горькую, странную грусть. Мне жаль тебя, но жаль не так, как жалеют животных и детей, а как своё отражение, с каждым днём все сильнее и сильнее увядающее, превращающееся в сухой, обезвоженный цветок. Мне становится неуютно и по-больному, по-уродливому грустно. Я хочу сделать так, чтобы ты больше никогда не увядал. Под его медовые речи в мыслях Спейдера кружилась буря. Он в смятении бегал глазами по комнате, будто готовился бежать, закрывал рот рукой и приоткрывал рот, чтобы что-то сказать, а потом поражённо вздыхал и замолкал, смеясь над самим собой. Он не мог противиться мысли о том, что в тираде Дьявола незаметно и скользко прослеживается некоторый эгоизм. Будто он видит в Джеймсе то, что напоминает ему себя, и потому ему жалко только себя, а не Джеймса. Но Джеймс вспоминал, с горечью и вновь возбуждающей страстные чувства тоской, что сам жил ассоциациями с собой — да что уж умалчивать, он и до сих пор ими живёт, подсознательно выискивая собственные образы в теле возвышенных, красивых мыслей Дьявола. Поэтому он, как эгоист, не имел права оспаривать его слова, и оттого не находил иного выхода, как согласиться со всем, что ему сейчас прикажут — хотя он, признаться честно, в фантазиях лишь упивался этим. — Я не знаю, чем заслужил это, правда. Я начинаю думать, что ты пожалеешь, но, если честно, не зная, в чём заключается твоя помощь, говорить об этом я не могу. Поэтому, — выдохнул Спейдер, расправляя плечи, — Скажи мне, что ты хочешь. Я постараюсь понять тебя изо всех сил, хотя не могу это гарантировать. — Всё просто, Джеймс. Я не обязую, но прошу, чтобы ты больше никогда не заходил в этот дешёвый бар. Не пил здесь сангрию, да и вообще не появлялся в низших классах. А то, что я хочу, чтобы ты сделал наверняка, это посещал со мной галереи и выставки в классе А. Но только те, которые я скажу тебе посещать. Там не будет ни критиков, ни авторов, ни гостей, там будем только мы вдвоём. Мы сможем обсуждать всё, что пожелаешь, и интерпретировать картины так, как тебе будет угодно. Так мы будем проводить каждый день, и ты влюбишься, а я избавлюсь от своей грусти и буду радоваться за тебя. Спейдер не верил, потому что с каждым словом кровь внутри его вен закипала и поднималась всё выше и выше, ближе к голове, щекам и ушам. Вместо слов он уже начал слышать стук сердца, ему мерещился вкус сангрии на языке — слишком сладко, слишком обнадёживает, слишком восторгает. А ведь он был готов хоть душу продать, чтобы проводить с Дьяволом каждый день и каждую ночь в галереях. Пока они лишены гостей, возможно, даже в кромешной тьме, с твёрдой уверенностью в том, что никто их не потревожит, разговаривать с закрытыми глазами, обращаясь к воображению и пытаясь проникнуть в мысленное пространство друг друга. Это было чем-то сродни лучшего сна, из которого не хотелось выходить. Так мечтательно, что Джеймс сжимал плечи и тушевался, стесняясь собственного ликования и радости. — Ты говоришь мне слишком приятные вещи. И ты не уверен, что я тебе не откажу? — он то ли посмеялся, то ли прокашлялся в руку, улыбаясь, — А чего ты от меня ждёшь? — Ты поможешь мне провести выставку, — Дьявол мечтательно вздохнул, — Я не хочу делить это дело ни с кем другим, кроме тебя. Я долго мечтал о месте, где мы её проведём, о художниках, которых мы пригласим, о картинах, которые разместим на ней... Да, верно, для меня она будет Муками Ада — делом всей моей жизни. Вероятно, после неё я умру или исчезну, — немного опечалено признался он, этим же введя Спейдера в беспокойство, — А если ты не хочешь такого же, не разделяешь мой энтузиазм, то прошу, продолжай жить спокойно и не вспоминай ни обо мне, ни о выставке! Но если ты согласишься, то уверяю, мы вместе будем искать смысл во всём, и в конечном итоге найдём его, и потеряем тоже, и это будет прекрасно. Потерять смысл Джеймс был не готов хотя бы потому, что для него это бы означало потерять самого Мистера Дьявола. Но пока он думал об этом, Мистер Дьявол сам чётко, без капли сожаления признавался ему, что, может быть, умрёт, и в наследство памяти о нём останется только эта выставка. Спейдер, слушая его, сглотнул пять раз, словно все пять глотал сердце, и в голове у себя размышлял, что будет, если он откажется, отвернётся и уйдет, или согласится, покорно и преданно. Когда рогатый дьявол предлагает тебе помощь, ты точно знаешь, что должен от неё отказаться, ибо дьявол только и делает, что ждёт момента, когда его помощь станет необходимой. Однако Джеймс был слепо уверен в том, что говорил не с каким-то дьяволом, даже не с мистером, а с безымянным человеком, при этом родственным, как будто он знал его всю жизнь. Слова этого человека не были честными, да и Джеймсу самому стало всё равно на честность; он эгоистично, самозабвенно желал считать их таковыми и думать, что они взаправду исходят откуда-то из ядра настоящей личности Дьявола, не прикрытого маской, голого, уязвимо нежного. Тогда его кольнуло в грудь этим безрассудным эгоизмом, и, пристыженный, он подумал: возможно, ему будет уже не так грустно терять Дьявола, если его странную, необузданную тягу к нему усмирят. Ведь она правда со временем выросла в своеобразный, но единственный смысл жизни для него, а он всё ещё обладал некоторой уверенностью в том, что сделка если и будет совершена с Дьяволом, то будет совершена полностью. Даже если он не верил, что Дьявол, о котором шла речь, в действительности представлял из себя дьявола. — Я никогда не думал, чтобы организовать свою выставку, что уж говорить о том, чтобы делать это с кем-то. Но если ты и вправду хочешь мне помочь, то я практически никто, чтобы тебе отказывать, — наконец дрожащим голосом выдал Спейдер. — Нет-нет, пойми, мне нужен искренний ответ. Чтобы ты не просто согласился, а сказал, что заставило тебя принять это решение. Ты сейчас прав абсолютно во всём, без исключения, поэтому не волнуйся, прошу. — Я не считаю, что говорю неискренне. В конце концов, вы ведь и без этого меня понимаете. — Нет ни одного человека, который понял бы тебя, кроме тебя. Потому что пытаться разобраться в честном человеке бесполезно. А я уверен, что ты честный, возможно, самый честный человек, и если не с собой, то хотя бы со мной. — Но ты обвиняешь меня в неискренности. — С самим собой, — ухмыльнулся Дьявол, — А я всего лишь зритель. Был зрителем. Но теперь мы вышли за кулисы, и я больше не он. Ты играл на сцене честно, непритворно, только вот эта роль тебе не принадлежит. Джеймс взял себя за предплечье рукава. Он снова почувствовал себя одиноким, но при этом стыдливым и робким, как было в те времена, когда он в помине ничего не слышал о Дьяволе. Джеймс согласился: Мистер Дьявол всегда был не актёром и не сценаристом, а простым, с животным интересом вовлечённым в спектакль зрителем. Если честных людей понять было нельзя, то Дьявол был по-своему притворным с ним. Хотя чего таить — и сейчас он не может сказать, что понимает Дьявола, даже если бы подумал, что тот ему всё время врал. Ему не остаётся ничего, кроме как сказать сфабрикованную ложь — и пусть она была отчасти правдивой, всё же в ней не было Джеймса, охваченного нездоровой любовью. — Ты обещаешь мне мечты, если я буду честен, и я сам не до конца в них верю. Но ты самый странный, чудной, неповторимый человек, и если бы ты сегодня мне сказал, что сорвёшь с неба звезду, а завтра пришёл с ней на руках, я бы не поверил и удивился, а потом бы понял, что знал, что так произойдёт. Только я не понимаю, зачем срывать звезду для меня. Поэтому самым честным ответом от меня будет то, что я тебе верю. А я не такой человек, чтобы отказывать. Как ты сказал, в искренних людях нельзя разобраться, — Джеймс прикрыл лицо рукой, — И смею предположить, что ты говоришь так потому, что для их действий нет никакой причины. Так что я сказал то, что могу сказать. Того, что не сказал, не существует. И Дьявол улыбнулся. Улыбнулся так гордо, довольно, сладко и маняще, что Джеймс почувствовал, как к щекам снова прилила кровь. Словно тянущаяся к своему Дьяволу, желающему выпить её. Ему как можно сильнее хотелось скинуть всю вину на волнение, типичное для рассказа о какой-то лжи, но он знал, что это не так, и оттого ему хотелось убежать. Внезапно Дьявол снял перчатку и обнажил руку — кроваво-красную, с длинными, будто ящеровидными когтями. Он поднёс её к губам и резко прокусил клыками, а потом протянул, широко раскрытую и приветливую, истекающую из середины алой кровью. Спейдер был напуган и пошатнулся, но, как только поднял взгляд с руки на Дьявола, то сразу успокоился, неожиданно для самого себя. Ведь эта эксцентричность была понятной только для него, для них вдвоём, и то, что кровью он поливает их союз, верно, Спейдер находил метафорой на любовь. Он улыбнулся и пожал ему ладонь, как в первый день их знакомства, только уже без холодной, бесчувственной перчатки — тёплую, болезненно горячую кровавую ладонь. От этого он вновь разгорячился и полузакрыл глаза, чтобы себя успокоить. На его собственной руке кровь ощущалась бурлящей и скользкой, хуже всего — возбуждающей. Как только их кровавый пакт разъединился, Джеймс даже не подумал осмотреть алое пятно на руке. Ему внезапно стало достаточно пить взглядом только кровь Дьявола, нежно и призрачно размазанную по его ладони. — Вам подходит рубин к костюму. Думали когда-нибудь о кольце? — неожиданно спросил Дьявол. — После вашего примечания, возможно, и задумаюсь. — Теперь мне захотелось сангрию. Пойдём, мистер Спейдер. Вы пробудили во мне аппетит. Сполоснув руку в воде, мистер Спейдер вышел из уборной, с горячей тоской смотря на мистера Дьявола.