Somebody that i used to know

      Прошло слишком много времени, с их последней встречи. Сколько воды утекло, истрачено красок на холсте в пустую, познавших горький вкус боли, — и бесконечно пролитых слёз в подушку, желающих вернуть всё вспять.       Чеен покидала ресторан. Сегодня у них с мужем был ужин с новыми партнёрами по бизнесу. Все были как рыбы в воде, только Чеен словно была вдали от мира дорогих стекол, изысканных блюд, брендовых вещей от выдающихся дизайнеров. Всё это казалось блондинке жалкой проекцией, нуждающейся в искренности, шероховатости. Весь мир будто стал проекцией ии, утратив свой былой цвет. Солнце клонилось к закату.       Тонкое стекло отозвалось высокой, едва слышной нотой, которая на мгновение повисла в воздухе и растаяла в общем гуле голосов. Взгляд Пак был стеклянным, люди растворялась, всё меркло перед глазами. Она нервно взглатывала слезу. В носу неприятно шипело.       И только госпожа Мин отреагировала на отстраненную Розэ:       — Госпожа Пак, с вами всё в порядке?       В ее голосе веяли тёплые нотки — но Пак это было знакомо. Профессиональная забота со стороны партнёров, дабы создать добродушный образ без изъянов и сомнений. Чеен глядела на нее слушая приторность, неискренность. Она отчаянно искала искренность там, где ее просто нету. В ее мире глянца, перфекционизма, непрощающего промахи — быть самой собой было запрещено. Это роскошь, которую могли себе позволить те, у кого за душой ни гроша не было. Кроме — чистоты душевной, ненуждающейся в копюрах и признания, лишь в подлинной любви, подобной тёплому ветру, окутавшему в холодные вечера и пониманием того, что ты нк один. Вам хорошо, вы сумеете согреть друг друга в объятьях эйфории, незнающей преград бюррократии и безжалостной власти чертей.       Розэ резко встала из-за стола, не желая быть частью этого бесконечного цирка, где ее муж за глаза желал заказать киллера, чтобы закончить с надоедливыми партнёрами, а сейчас он сидел как ни в чём не было. Это и душило, словно уж шею сдавливал, лишая остатков кислорода.       — Дорогая, ты куда? — окликнул ее муж, в идеально отглаженном смокинге, и хорошо зализанными волосами.       Его слова не доходили до нее. Все это происходило в замедленной плёнке. Розэ только сейчас нажала на кнопку «стоп». Ведь она не актрисса в их театре лжи, где не было место истины, мешаюшей вершить тёмные деяния без последствий небесных. Но всё же после смерти — все равны. Не должны ведь люди держаться за дома, чины и поля бескрайние. Бог — режиссер, мы — актёры, гости нашего кино.       Есть шанс — беги, по белу свету. Розэ променяла своё хрупкое некогда счастье, на злато чёрное, окутавшее жизнь. Смолодушничала, послушала родителей:       «Выходи за того, с кем как за каменной стеной будешь. Дон Ук — не ровня, брось его»       И Розэ бросила, предала, разбила вдребезги их хрупкую любовь. Продалась как последняя шкура, чтоб обеспечить себе светлое будущее под видом эксклюзивных нарядов, иномарок авто, сказочных особняков. Стабильностью всё это называла родня. Розэ без своей головы, вонзила кинжал Дон Уку. Вначале забыла, утопила в бокале собственной печали. Развернулась. Ушла.       И кто после этого Пак?

18 лет назад.

      Солнечные лучи проникали в комнату юной Чеен. Она сладко зевнула, на ее губах застыла детская, невинная улыбка. А локоны волос были слегка спутанны. Она проснулась в объятьях любимого. Его рука окольцевала ее тонкую талию.       — Уки, — развернувшись к своему парню, произнесла Чеен. — Ты спишь?       Она гладила его волосы, цвета каштана. Парень крепко спал, лишь ресницы во сне слегка подрагивали. Чеен любовалась возлюбленным, его аристократичной красотой, родинками на шее, ближе к ключице, кончике носа, на левой щеке и на верхней губе. Чеен стала сокращать расстояние, как Дон Ук сам притянул ее к себе, лишая последних сантиметров между ними. Чеен испуганно замерла, но в следующую секунду утонула в тепле его объятий.       Он открыл глаза — сонные, подернутые дымкой тепла, — и на его губах появилась едва заметная улыбка. Дон Ук уткнулся носом в её макушку, вдыхая аромат волос, и тихо прошептал:       — Попалась. — Сердце девушки забилось чаще, а весь остальной мир просто перестал существовать.       А после он накрыл их одеалом. Чеен никогда не могла себе представить себе того, что ей придёться его покинуть. Разрушить их мир, подобну карточному домику. Закрасить его же красками их любовь: светлые воспоминания, мечты под звёздным небосводом.       Дон Ук встал, чтобы сделать завтрак. Казалось бы серая рутина, требующая корректировок. Но в этом и была вся изюминка: их ежедневные встречи, прогулки, разговоры по ночам. Чеен была словно соткана из света, а Дон Ук был рожден, чтобы оберегать этот свет. У судьбы свои планы на нас, как-бы не бежали, сверкая пятками по мокрой траве, прилипающей к стопам.       Телефон Чеен без остановки пиликал: тридцать два сообщения от мамы. Девушка не хотела портить своё илеальное утро о разговорах про будущее. Ее это тяготило с невероятной силой. Находясь рядом с Дон Уком, она чувствовала себя по-настоящему живой, без этой фальши, скудоумных нотаций о жизни. С ним можно было — буквально всё. Он не нуждался в повторах, Ли буквально по взгляду и вздоху своей возлюбленной понимал ее.       Дон Ук посмотрел на девушку мечты и обратился к ней, невольно прервав их идиллию:       — Чеён-и, кажеться твоя мама беспокоиться. Может стоит позвонить к ней. Успокоить, как думаешь, милая? — ласково спросил Ли, нежно гладя волосы любимой.       — Уки, она вновь будет петь свою песню. Я не могу. Хочу быть с тобой. — прошептала Пак, уткнувшись ему в широкую грудь, вдыхая знакомый запах чабреца и краски. Ли в ответ ее крепко обнял, словно хотел укрыть ее от этого мира, проблем, неоставляющих в покое его ангела.       — Хочешь, я поговорю с твоими родителями? Они же — твоя семья, и должны тебя понять.       Голос Дон Ука обвалакивал Розэ, хотелось утонуть в его объятьях, — и как можно дольше не вылезать из этих объятьев, обещающих заботу, любовь, преданность и верность навсегда. Комната внезапно погрузилась во мрак, солнце скрылось за облаками, уступая место преддвестникам ливня — серым, тяжелым тучам, готовым заливать слезами окрестности.       — Я хочу… — говорила блондинка, ей буквально было сложно говорить об этом. Кристально-чистые слёзы наворачивались, при упоминании об этом. А разговоры становились очередным поводом для затяжной депрессии.       — Хорошо, Рози. — взяв аккауратно ее лицо в свои тёплые ладони, проговорил Дон Ук. — Пожалуйста. Не плачь. Моё сердце обливается кровью, при виде твоих слёз.       Дождь закончился, они пошли в лес. Солнце, он кружит ее. Для него она пушинка. Он готов нести ее на руках всю свою жизнь. Они делают снимок на память. Он получается размазанным. Но от этого им становиться еще веселее       Мастерская Дон Ука — светилище, место, где рождались новые творения. Он учился на художника, мечтая рисовать картины на заказ, а позже открыть собственную галлерию.       Розэ вместе с ним наносили мазки на холст. Они познакомились, во время прогулки. Розэ ехала на велосипеде. И внезапно она не смогла остановиться. Как тут же катилась с обрыва.       Дон Ук проходил мимо, и поймал ее. Звучит как фантастика. Их взгляды пересеклись. Ли крепко держал девушку и в этот момент понял, что никогда не сможет забыть эту девушку. Она никогда не станет той которую он знал когда-то.       — Уки, — начала Пак. — Ты будешь меня любить, когда я буду старой, морщинистой?       Ли с арказмом ответил:       — Нет. Найду другую по-моложе — раздался гаденький смешок.       И Розэ локтем ударила его в бок.       — Вот, деловая колбаса.       Картонно обиделась Пак, отвернувшись от него. Как тут же чужие руки внезапно ее подняли и стали кружить по мастерской.       — А-а-а, Уки.       Они вместе смеялись, и этот смех, казалось, въедался в старые кирпичные стены мастерской, смешиваясь с запахом дешёвого чая, разбавителя для масляных красок и сырого дерева. Дон Ук аккуратно опустил её на пол, но рук со своего места не убрал — так и держал за талию, глядя сверху вниз своими тёплыми, карими глазами, в которых сейчас отражался весь её мир.       На улице наконец-то полил ливень. Тяжёлые капли с силой стучали по стеклянной крыше пристройки, создавая ощущение, что они заперты вдвоём в каком-то хрупком стеклянном замке, оторванном от суетливой земли. В мастерской царил полумрак, рассеиваемый лишь одной тусклой лампой в углу и вспышками далёких молний.       — Ты вся испачкалась, — негромко произнёс Дон Ук, коснувшись пальцем её ключицы.       Чеён опустила взгляд. Действительно, на её светлой домашней футболке красовался яркий мазок ультрамариновой краски — след от его недавней работы. Она лишь тихо хмыкнула, прижимаясь ближе к его груди, чувствуя, как под тонкой тканью бешено и ровно бьётся его сердце.       — Это твоя вина, — прошептала она, приподнимаясь на носочках. — Теперь я тоже часть твоего искусства.       — Ты всегда ей была, Рози, — его голос стал непривычно низким, бархатным, лишающим остатков воли.       Дон Ук медленно потянулся к ней, сокращая те несчастные миллиметры, что разделяли их губы. Это не было похоже на те быстрые, ребяческие поцелуи, которыми они обменивались на прогулках. Это было что-то глубокое, тягучее и безумно нежное. Его губы, пахнущие сладким чаем, мягко коснулись её губ, заставляя Чеён судорожно вздохнуть. Она запустила пальцы в его каштановые кудрявые локоны, притягивая ближе, растворяясь в ощущении его присутствия.       Там, среди сотен холстов с её набросками, на старом потрескавшемся кожаном диване в углу мастерской, это произошло впервые. Всё было медленно, почти священно. Дон Ук раздевал её так, словно прикасался к тончайшему, хрупкому фарфору, боясь сделать лишнее движение, способное разрушить этот момент. Его горячие ладони скользили по её прохладной коже, оставляя за собой невидимые дорожки из мурашек. Кожа Чеён пахла лавандовым мылом и юностью, а его тело — теплом, чабрецом и масляной краской.       Когда они соединились, Чеён тихо вскрикнула, утыкаясь носом в его плечо и до боли впиваясь ногтями в его крепкие лопатки. Дон Ук замер на секунду, целуя её в висок, шепча глупые, успокаивающие слова любви, пока её дыхание не выровнялось. Каждое его движение было наполнено невероятным трепетом и преданностью. В ту ночь, под монотонный шум белградского, точнее — их родного пригородного ливня, они заключили негласный союз. Они отдали друг другу свои души, не думая о том, что завтрашний день может потребовать вернуть этот долг с процентами.       Но завтра наступило слишком быстро.       Мама Чеён не уставала повторять, что на одной «мазне» и любви сыт не будешь. В их дом пришёл Пак — перспективный, богатый, с холодными глазами-стёклами и отутюженными манерами. Чеён долго сопротивлялась. Плакала в подушку, умоляла отца, но бюррократия семейных долгов и страх остаться у разбитого корыта сделали своё дело. Родители умело надавили на её слабость, внушая, что Дон Ук — лишь временное увлечение, нищий студент, который не сможет обеспечить ей даже крышу над головой.       И она сломалась.       Просто в один день собрала вещи, не придя на запланированную встречу в лесу. Она не смогла взглянуть ему в глаза, зная, что если увидит его сонный, тёплый взгляд, то никогда не сможет уйти. Она оставила лишь короткую записку на столе в его мастерской, прямо поверх того самого размазанного снимка, где они смеялись под дождём.       «Прости меня, Уки. Так будет лучше для нас обоих».       Какая же это была глупость. Какое малодушие.       Она променяла запах свежей краски и его тёплые объятия на золотые наручники, которые теперь мертвой хваткой сжимали её запястья. Её муж купил ей этот мир глянца, дорогие машины, брендовые шмотки и особняк, похожий на склеп. Но вместе с этим он забрал её душу, оставив лишь красивую, бледную оболочку по имени Розэ.

***

      Чеён бежала по тёмной улице, не разбирая дороги. Вечерний Сеул душил её своими неоновыми вывесками и шумом бесконечного потока машин. Дождь, начавшийся так внезапно, мгновенно вымочил её дорогое дизайнерское платье и уложенные блондинистые волосы, но ей было плевать. Она бежала от мужа, от фальшивых улыбок партнёров по бизнесу, от самой себя.       Туфли на высоком каблуке полетели в лужу — идти босиком по холодному асфальту было гораздо легче. Ноги горели, но эта физическая боль хоть как-то заглушала ту, что разрывала грудь изнутри.       Она сама не заметила, как ноги привели её в старый район, где когда-то находилась его мастерская. Этот район давно хотели снести, но он всё ещё стоял, зажатый между огромными бездушными стеклянными небоскрёбами, как памятник ушедшей юности.       Чеён остановилась перед старым кирпичным зданием. Окна второго этажа, где раньше горел тёплый свет его лампы, были темны. На двери висел ржавый замок. Дон Ука здесь больше не было.       Она прислонилась спиной к холодной кирпичной стене и медленно сползла вниз, обхватив колени руками, прямо как тогда, в подвале своих детских страхов. Кристальные слёзы смешивались с каплями дождя на её щеках.       Вдруг её взгляд упал на яркую афишу, наклеенную на заборе напротив. Из-за дождя бумага размокла, но имя на ней читалось отчетливо: «Выставка современного искусства. Ли Дон Ук. «Осколки света».       Чеён замерла. Её сердце пропустило удар. Он стал им. Он добился своего, стал тем самым художником, о котором мечтал в их холодные ночи на диване. Он открыл свою галерею. Но её рядом не было. Её место заняли амбиции и её же собственное предательство.       Она медленно поднялась и побрела по адресу, указанному на афише. Галерея находилась всего в паре кварталов. Это было роскошное, светлое здание с огромными панорамными окнами. Внутри было полно людей в дорогих костюмах — точно таких же, от которых она только что сбежала из ресторана.       Чеён подошла к стеклянной двери, не решаясь войти внутрь в своем мокром, грязном виде. Сквозь стекло она увидела его.       Дон Ук стоял в центре зала. Он изменился — возмужал, коротко подстриг свои каштановые кудри, на нём был стильный темный пиджак, сидевший безупречно. Он вежливо улыбался гостям, кивал, принимая поздравления. Но его взгляд… его глаза больше не были теми тёплыми, сонными омутами. В них появился холодный, профессиональный блеск. Он научился защищаться от этого мира.       Вдруг Дон Ук повернул голову в сторону входа. Их взгляды пересеклись через толстое выставочное стекло.       Чеён затаила дыхание.       Ей показалось, что сейчас всё вернётся — лесной снимок, запах чабреца, ультрамариновая краска на футболке. Она сделала робкий шаг вперед, протягивая руку к стеклу.       Но Дон Ук лишь на секунду задержал на ней свой холодный, пустой взгляд. В его глазах не отразилось ни боли, ни ненависти, ни упрёка. Ничего. Полное, абсолютное равнодушие. Он просто скользнул по ней глазами, как по случайной прохожей, и отвернулся обратно к своим гостям, продолжая беседу.       Для него её больше не существовало. Она стёрла себя из его жизни той короткой запиской, а теперь он просто стёр её в ответ.       Чеён медленно опустила руку. Наручники её благополучной, золотой жизни сжались на запястьях с новой, невыносимой силой, лишая возможности дышать. Она развернулась и пошла прочь в холодную темноту дождя, понимая, что теперь… Now you are just somebody that I used to know.