Мазохист

Боль. Адская, сводящая с ума, наполненная горечью и эмоциями. Кажется будто весь мир, утонул в страданиях, захлебнувшись в его крови. Тьма. Беспросветная и пугающая. Будто все на земле потеряло свой свет. Будто все светлое и чистое в нём вырвали из его груди вместе с золотым ядром. Тишина, звенящая и ненавистная. Словно все звуки на свете в одночасье стихли, намереваясь выжать из изнеможденого тела последние капли рассудка. Крик - отчаянная попытка нарушить, терзающую его, тишину. И всё. Рука ложится на тяжело вздымающуюся грудь, точнее на то что от неё осталось, на месиво, состоящее из плоти, крови и ослепительно блястящих остатков золотого ядра. - Всё - такое вожделенное, горько-сладкое, с металлическим привкусом. - Все закончилось, А-Ин, слышишь, все закончилось - дрожащий голос Вень Цин, явно сдерживающей себя из последних сил. Губы расплываются в слабой, едва заметной, улыбке. - Спасибо..- одними губами произносит он. Сдавленный всхлип и тихое "не надо" над головой. - Оставь меня одного, прошу, я так устал - не просьба, мольба. - Конечно, я зайду к тебе позже, снотворное надо? В ответ лишь звук, означающий отказ, на слова сил не осталось. Удаляющейся шаги и скрип закрывающейся двери. И только сейчас Вей Усянь позволил себе сделать то, что не позволял себе наверное с той самой ночи, когда умерли его родители, ночи заставившей его в одночасье повзрослеть, заплакать. Нет, не пустить пару скупых слёз в подушку, а зареветь в голос, выплёскивая все что накопилось за последние годы. Слёзы, горячие и горькие, ручьём стекли по ,мертвецки бледному, лицу, смешиваясь с кровью, текущей из изкусанных в мясо губ. Он плачет громко, навзрыд, не сколько из-за боли и отчаянья, сколько от страха. Животного страха. Не перед Венями, будущем или смертью. Перед тишиной, звенящей в ушах. Он боится её, боится с той роковой ночи, когда пятилетнему ему пришлось стать свидетелем, ожесточенной схватки за жизнь. Схватки между его родителями и стаей голодных собак, отчаянно желающих впиться своими клыками в человеческую плоть. Тогда все было наполнено звуками: рыком, свистом меча, криком матери. И пока вокруг звучала битва, в маленьком сердце кипела надежда, отчаянная, болезненная, живая. Надежда умирает последней, и она умерла, с предсмертным рёвом израненного пса, впившегося, острыми как кинжал, клыками в бок мальчишки. А потом наступила тишина, и тело испуганного до дрожи ребёнка, пронзил леденящий душу холод. Извещающий о приходе смерти. Он видел как жизнь медленно утекала из тел его родителей, как вздымалась их грудь в последнем вздохе. Он лежал и смотрел как теряет всё, как меркнет мир вместе с их глазами. И не мог ничего сделать, не мог даже подойти к своим самым близким людям, погибающим в паре метров от него, из-за придавившей его туши пса, чьи клыки до сих пор впивались детское тело. А вокруг звенела тишина, как напоминание: " Ты теперь один А-Ин, больше никого нет, никто не придёт, никто не поможет, ты больше никогда не услышишь успокаивающего голоса папы и звонкого смеха мамы. Теперь ты один в этом огромном мире, сломленный и никому не нужный..." Та ночь оставила ему три главных страха его жизни тишина, собаки и одиночество. Рука автоматически нащупала грубый шрам под рёбрами и впилась в кожу ногтями. Он делает тоже что и всегда, заглушает душевную боль физической. В голове вспыхивают воспоминания о том как он после очередной порки, хотя правильно будет сказать избиения, Цзыдянем, после очередной порций унижений,сидит поджав ноги к груди, яростно сжимая в ладони лезвие Субьяна. Лезвие Субьяна которого он больше никогда не сможет вынуть из ножин.И вновь вспышка удушающей боли в груди и рука сильнее сжимающая сухую, окрававленную кожу, впиваясь ногтями в плоть, в попытке унять, разрывающее сердце, чувство отчаяния и собственной беспомощности. И правда становится легче.Он мазохист и он это знает. Он знает и он ненавидит. Ненавидит самого себя за то что не может справиться со стрессом без искусанных в мясо губ, без крепко зажатых кулаков и кровавых полумесяцах на ладони, без свежих ран на теле. Он знает и знает об этом один. Больше ни одной живой душе не известно о его " болезни". Почему? Да потому что он знает как отреагируют люди... нормальные люди, лишь назовут сумасшедшим да осудят. А чего, чего, а осуждения ему в этой жизни и так предостаточно. Вот и приходится вокруг себя выстраивать стены, чтоб никто израненную душу не увидел. А на лице вечная маска веселья и беззаботности, за которой прячутся красные от слёз глаза и искусанные от нервов губы. А эта маска уже так остопиздела, что тошно от самого себя становится. Но главное что никто сквозь неё не видит. Для них он разгильдяй, вечно дурачущийся и не волнующийся о последствиях. Никто не замечает какой он на самом деле. А какой он? В минуты апатии, которые являются неотъемлемой частью его жизни, обычно шумный и радостный Вей Ин становится немногословным и задумчивым. Задумчивый - идеально описывающее его в такие моменты слово. Наедине с собой Усянь много размышляет о всяком: о жизни, будущем, семье Цзян, смерти. Последнее,стоит отметить, чаще всего мелькает в его мыслях. И каждый раз, в голове звучит один и тот же вопрос: "Боится ли он смерти? " и один и тот же ответ: "Нет. Не боится." Умирать не хочет, но кончины своей не страшиться. Почему? Да потому что все люди на свете когда-нибудь умрут, не считая тех кто достиг бессмертия конечно, но таких меньшинство. Смерть это естественный процесс, а что естественно то не безобразно, так ведь умные люди говорят? Поэтому юноша не видит повода страшится того что и так произойдет. Тем более он уже знает какого это - умирать. Не физически, морально. Он погибал уже дважды, в первый раз с родителями, во второй с Пристанью Лотоса, и в оба из его души будто кинжалом вырезали кусок, огромный кусок полный нервных окончаний, ну а как по другому объяснить ту адскую боль в груди, от которой сводило желудок и перекрывало кислород? Боль,по сравнению с которой удары Цзыдянем казались лёгкими поглаживаниями, не более. Если бы Вей Усяня спросили как выглядит его душа он бы сказал что она как торт, состоит из частей, каждая из которых принадлежит кому-то определенному. Две из них уже погибли. Осталось ещё несколько: одна - для А-Чэна и Шицзе, одна для - Вэнь Цин и Вэнь Нина, удивительно да? Он знает их совсем не долго, а они уже стали ему как брат с сестрой, за которых он жизнь отдаст, тем более должен и за свою и за Цзян Чэна. Ещё одну А-Ин намеривался отдать своей будущей второй половинке. Ну и остальным более менее близким людям полагалась ещё одна часть его души. Ну и остаётся там один малюсенький кусочек для него самого. Ну как кусочек...скорее крошки. Да, за кого, за кого, а себя Усянь никогда особо не переживал. Нет, вы не подумайте, он не суицидник, несмотря на то с какой лёгкостью он ввязывался в любые, даже самые опасные, авантюры, умирать он не хотел. Хотя в последние двое суток боль от вырезания золотого ядра заставила пересмотреть взгляды на жизнь и начать буквально молить о смерти,которая теперь казалась даром божьим. И тогда голос в нем заговорил, нет, это была не совесть, о наличие у Вей Ина которой многие сомневаются, это было что-то большее, казалось само его сознание кричало: "Если ты сейчас сдохнешь , то твоё золотое ядро тоже погибнет, и А-Чэн останется и без ядра и без брата. Он с Шицзе столько всего пережили за последнее время, а ты сука тут лежишь и корчишь из себя не известно что, будто твоя боль сравнится с той что испытали они. Ну помучался два дня и забыл.Ты дал Мадам Юй обещание, что защитишь их даже если это будет стоит тебе жизни, ты не можешь его взять и нарушить, сука,так что, блять, заткнись и терпи." И он терпел... И вытерпел. Молодец что сказать. На самом деле это уже второй раз когда тот голос помогает ему найти ради чего жить. В первый раз когда он помог был ещё когда Усяню было шесть. Первый год после смерти мамы с папой был крайне тяжёлым. Настолько, что шестилетний А-Ин искренне пожалел что не умер в ту ночь вместе с родителями. Тогда его сознание визжало о том что он неблагодарная мразь, ибо за него погибли два его самых близких человека, а он хочет наплевать на их жертву и сдохнуть. Он прожил четыре года на улице, на одной только мысли,что жертва его родителей окажется напрасной, если он умрет. Кажется он выплакал уже все свои слёзы, на щеках остались высохшие дорожки, обезвоженные глаза покраснели и уже закрывались. Усталость растекалась по телу плавленным свинцом. Сон - его спасение и пытка. Во сне человек не чувствует боли, нет ни переживаний, ни тревог. Лишь ты, темнота и призраки прошлого преследующие тебя в кошмарах. В Пристани Лотоса он часто ложился поздно или вообще не спал до рассвета именно потому что его мучали кровавые образы. До часу ночи он зачастую тренировался, надеясь что , доведя себя до полного изнеможения, сможет получить спокойный, крепкий сон, без сновидений. Вставал он тоже поздно и не это у него есть причина, чем позже встаёшь тем меньше времени проводишь в " реальности" в реальности полной осуждения, оскорблений и прочего того к чему Вей Ин должен был уже привыкнуть, ибо встречается с этим каждый божий день. Веки становятся все тяжелее и глаза вскоре окончательно закрываются. И будущий Старейшина Илин, гроза всего заклинательского мира, проваливается в чуткий, беспокойный сон. Боль. Адская, сводящая с ума, наполненная горечью и эмоциями. Кажется, будто весь мир утонул в страданиях, захлебнувшись в его крови. Тьма. Беспросветная и пугающая. Будто всё на земле потеряло свой свет. Будто всё светлое и чистое в нём вырвали из его груди вместе с золотым ядром. Тишина, звенящая и ненавистная. Словно все звуки на свете в одночасье стихли, намереваясь выжать из изнеможденного тела последние капли рассудка. Крик — отчаянная попытка нарушить терзающую его тишину. И всё. Рука ложится на тяжело вздымающуюся грудь, точнее, на то, что от неё осталось, на месиво, состоящее из плоти, крови и ослепительно блестящих остатков золотого ядра. - Всё — такое вожделенное, горько-сладкое, с металлическим привкусом. - Всё закончилось, А-Ин, слышишь, всё закончилось, — дрожащий голос Вень Цин, явно сдерживающей себя из последних сил. Губы расплываются в слабой, едва заметной улыбке. - Спасибо... — одними губами произносит он. Сдавленный всхлип и тихое «не надо» над головой. - Оставь меня одного, прошу, я так устал, — не просьба, мольба. - Конечно, я зайду к тебе позже, снотворное надо? В ответ лишь звук, означающий отказ, на слова сил не осталось. Удаляющиеся шаги и скрип закрывающейся двери. И только сейчас Вей Усянь позволил себе сделать то, что не позволял себе, наверное, с той самой ночи, когда умерли его родители, ночи, заставившей его в одночасье повзрослеть, заплакать. Нет, не пустить пару скупых слёз в подушку, а зареветь в голос, выплёскивая всё, что накопилось за последние годы. Слёзы, горячие и горькие, ручьём стекли по мертвецки бледному лицу, смешиваясь с кровью, текущей из изкусанных в мясо губ. Он плачет громко, навзрыд, не столько из-за боли и отчаянья, сколько от страха. Животного страха. Не перед Венями, будущим или смертью. Перед тишиной, звенящей в ушах. Он боится её, боится с той роковой ночи, когда пятилетнему ему пришлось стать свидетелем ожесточенной схватки за жизнь. Схватки между его родителями и стаей голодных собак, отчаянно желающих впиться своими клыками в человеческую плоть. Тогда все было наполнено звуками: рыком, свистом меча, криком матери. И пока вокруг звучала битва, в маленьком сердце кипела надежда, отчаянная, болезненная, живая. Надежда умирает последней, и она умерла с предсмертным рёвом израненного пса, впившегося острыми, как кинжал, клыками в бок мальчишки. А потом наступила тишина, и тело испуганного до дрожи ребёнка пронзил леденящий душу холод, извещающий о приходе смерти. Он видел, как жизнь медленно утекала из тел его родителей, как вздымалась их грудь в последнем вздохе. Он лежал и смотрел, как теряет всё, как меркнет мир вместе с их глазами. И не мог ничего сделать, не мог даже подойти к своим самым близким людям, погибающим в паре метров от него, из-за придавившей его туши пса, чьи клыки до сих пор впивались в детское тело. А вокруг звенела тишина, как напоминание: «Ты теперь один, А-Ин, больше никого нет, никто не придёт, никто не поможет, ты больше никогда не услышишь успокаивающего голоса папы и звонкого смеха мамы. Теперь ты один в этом огромном мире, сломленный и никому не нужный...» Та ночь оставила ему три главных страха его жизни: тишина, собаки и одиночество. Рука автоматически нащупала грубый шрам под рёбрами и впилась в кожу ногтями. Он делает то же, что и всегда, заглушает душевную боль физической. В голове вспыхивают воспоминания о том, как он после очередной порки, хотя правильно будет сказать избиения Цзыдянем, после очередной порции унижений сидит, поджав ноги к груди, яростно сжимая в ладони лезвие Субьяна. Лезвие Субьяна, которого он больше никогда не сможет вынуть из ножен. И вновь вспышка удушающей боли в груди, и рука сильнее сжимающая сухую, окрававленную кожу, впиваясь ногтями в плоть, в попытке унять разрывающее сердце чувство отчаяния и собственной беспомощности. И правда становится легче. Он мазохист, и он это знает. Он знает, и он ненавидит. Ненавидит самого себя за то, что не может справиться со стрессом без искусанных в мясо губ, без крепко зажатых кулаков и кровавых полумесяцах на ладони, без свежих ран на теле. Он знает и знает об этом один. Больше ни одной живой душе не известно о его «болезни». Почему? Да потому что он знает, как отреагируют люди... нормальные люди, лишь назовут сумасшедшим да осудят. А чего, чего, а осуждения ему в этой жизни и так предостаточно. Вот и приходится вокруг себя выстраивать стены, чтоб никто израненную душу не увидел. А на лице вечная маска веселья и беззаботности, за которой прячутся красные от слёз глаза и искусанные от нервов губы. А эта маска уже так остопиздела, что тошно от самого себя становится. Но главное, что никто сквозь неё не видит. Для них он разгильдяй, вечно дурачущийся и не волнующийся о последствиях. Никто не замечает, какой он на самом деле. А какой он? В минуты апатии, которые являются неотъемлемой частью его жизни, обычно шумный и радостный Вей Ин становится немногословным и задумчивым. Задумчивый — идеально описывающее его в такие моменты слово. Наедине с собой Усянь много размышляет о всяком: о жизни, будущем, семье Цзян, смерти. Последнее, стоит отметить, чаще всего мелькает в его мыслях. И каждый раз в голове звучит один и тот же вопрос: «Боится ли он смерти?» И один и тот же ответ: «Нет. Не боится». Умирать не хочет, но кончины своей не страшится. Почему? Да потому что все люди на свете когда-нибудь умрут, не считая тех, кто достиг бессмертия, конечно, но таких меньшинство. Смерть — это естественный процесс, а что естественно, то не безобразно, так ведь умные люди говорят? Поэтому юноша не видит повода страшиться того, что и так произойдет. Тем более он уже знает, каково это — умирать. Не физически, морально. Он погибал уже дважды, в первый раз с родителями, во второй с Пристанью Лотоса, и в оба из его души будто кинжалом вырезали кусок, огромный кусок, полный нервных окончаний, ну а как по-другому объяснить ту адскую боль в груди, от которой сводило желудок и перекрывало кислород? Боль, по сравнению с которой удары Цзыдянем казались лёгкими поглаживаниями, не более. Если бы Вей Усяня спросили, как выглядит его душа, он бы сказал, что она как торт, состоит из частей, каждая из которых принадлежит кому-то определенному. Две из них уже погибли. Осталось ещё несколько: одна для А-Чэна и Шицзе, одна для Вэнь Цин и Вэнь Нина, удивительно, да? Он знает их совсем недолго, а они уже стали ему как брат с сестрой, за которых он жизнь отдаст, тем более должен и за свою, и за Цзян Чэна. Ещё одну А-Ин намеривался отдать своей будущей второй половинке. Ну и остальным более-менее близким людям полагалась ещё одна часть его души. Ну и остаётся там один малюсенький кусочек для него самого. Ну как кусочек... Скорее крошки. Да, за кого, за кого, а себя Усянь никогда особо не переживал. Нет, вы не подумайте, он не суицидник, несмотря на то, с какой лёгкостью он ввязывался в любые, даже самые опасные, авантюры, умирать он не хотел. Хотя в последние двое суток боль от вырезания золотого ядра заставила пересмотреть взгляды на жизнь и начать буквально молить о смерти, которая теперь казалась даром божьим. И тогда голос в нем заговорил, нет, это была не совесть, о наличии у Вей Ина которой многие сомневаются, это было что-то большее, казалось, само его сознание кричало: «Если ты сейчас сдохнешь, то твоё золотое ядро тоже погибнет, и А-Чэн останется и без ядра, и без брата. Он с Шицзе столько всего пережили за последнее время, а ты, сука, тут лежишь и корчишь из себя неизвестно что, будто твоя боль сравнится с той, что испытали они. Ну помучался два дня и забыл. Ты дал Мадам Юй обещание, что защитишь их, даже если это будет стоить тебе жизни, ты не можешь его взять и нарушить, сука, так что, блять, заткнись и терпи». И он терпел... И вытерпел. Молодец, что сказать. На самом деле это уже второй раз, когда тот голос помогает ему найти ради чего жить. В первый раз, когда он помог, был ещё когда Усяню было шесть. Первый год после смерти мамы с папой был крайне тяжёлым. Настолько, что шестилетний А-Ин искренне пожалел, что не умер в ту ночь вместе с родителями. Тогда его сознание визжало о том, что он неблагодарная мразь, ибо за него погибли два его самых близких человека, а он хочет наплевать на их жертву и сдохнуть. Он прожил четыре года на улице, на одной только мысли, что жертва его родителей окажется напрасной, если он умрет. Кажется, он выплакал уже все свои слёзы, на щеках остались высохшие дорожки, обезвоженные глаза покраснели и уже закрывались. Усталость растекалась по телу плавленным свинцом. Сон — его спасение и пытка. Во сне человек не чувствует боли, нет ни переживаний, ни тревог. Лишь ты, темнота и призраки прошлого, преследующие тебя в кошмарах. В Пристани Лотоса он часто ложился поздно или вообще не спал до рассвета именно потому, что его мучили кровавые образы. До часу ночи он зачастую тренировался, надеясь, что, доведя себя до полного изнеможения, сможет получить спокойный, крепкий сон без сновидений. Вставал он тоже поздно, и на это у него есть причина: чем позже встаёшь, тем меньше времени проводишь в «реальности», в реальности, полной осуждения, оскорблений и прочего того, к чему Вей Ин должен был уже привыкнуть, ибо встречается с этим каждый божий день. Веки становятся все тяжелее, и глаза вскоре окончательно закрываются. И будущий Старейшина Илин, гроза всего заклинательского мира, проваливается в чуткий, беспокойный сон