Обездвиженный

«За что жизнь так жестока и беспощадна…» — эти мысли неугомонно крутились в моей, уже и без того слетевшей со всех катушек голове, рождая всё новый повод для самоубийства. В тот день я потерял всё, что имел до единой капли, и теперь уже вернее сказать — мой стакан был абсолютно пустой и давно высохший. Никакое «наполовину» и близко не могло быть с моим сейчас ужасно бедственным положением. Ощущение безысходности с каждым проведённым часом в этих душных четырёх стенах всё более глубже поглощало мою душу, а боль, которая была в моём изморенном голодом животе, усиливалась с каждым разом, заставляя меня сходить с ума. Прошло уже два дня с того момента, как я нахожусь в этом губительном заточении… За всё это время я так и не смог нормально уснуть хотя бы раз — все свои ночи я бессонно ворочался на твёрдой кожаной поверхности тюремной койки, пытаясь отбросить все свои негативные мысли из головы и хоть раз по-настоящему расслабиться, хотя для меня сейчас эта задача была равна безумию и сумасшествию. Недостаток сна явно выражался на моём мертвенно-бледном лице с пустым выражением, казалось бы, без возможности что-либо чувствовать. Глаза равнодушно и каменно смотрели в одну точку, в томном ожидании любого новшества, а под ними были ясно выраженные синяки, которые казались двумя большими безобразными отметинами. А на белых руках контрастно красовались ярко-выраженные, уже успевшие зажить порезы различных размеров. Я умышленно причинял себе боль, зная о подобных практиках и надеясь на то, что на душе станет легче от тяжёлой утраты. Но, увы, при первых порезах ощутимого результата почувствовать я так и не смог, поэтому это дело зашло намного дальше, чем я мог предположить. Я вонзал стекольный осколок себе в руку как можно больше и сильнее, рука кровоточила и непослушно напрягалась, небольшая красная дорожка проявлялась всё чётче и чётче, а после её алые капли падали на пол, оставляя на нём небольшое цветное пятно. Из глаз проявлялись скупые слезинки, а вздохи становились более прерывистыми и глубокими, переходя в тяжёлые гулкие всхлипы. Моё покрасневшее лицо всё более наливалось алым оттенком, а из глубоких прикрытых глаз бежали слёзы, прокладывая соляные дорожки, но мои уголки губ растягивались в дурацкой улыбке наслаждения, обнажая ряд белоснежных зубов. Приоткрыв веки, я с упоением смотрел на то, как порез начинает затягиваться аппетитно-багровой корочкой, словно бы в этом процессе было что-то удивительное, затягивающее сосредоточенно надолго. Моя крыша, видимо, поехала, да ещё куда подальше, поскольку я с таким живым интересом смотрел на происходящее, даже в каком-то смысле наслаждаясь этим. Подобное издевательство над моим истощенным и изнемождённым организмом продлилось недолго, поскольку на днях в мои душные четыре стены подбросили ещё одного парня, который, как я мог услышать, всеми способами упорно и настойчиво пытался уйти от своего наказания за содеянное. Недолго думая, я ринулся к холодной железной стене, прислонил своё ухо и внимательно прислушался, чтобы понять, о чём тот так усердно им говорит. Но понять его речь так не удалось, только ясно и отчётливо были слышны глухие звуки цоканья каблуков полицейского в этом одиноком и пустом пространстве, а также приближение нового заключённого, коим я был очень заинтересован. Незнакомец не заставил себя долго ждать, и уже через пару минут он влетел в открытую камеру, и дверь громко захлопнулась. Парень, лежавший напротив меня, быстро приподнялся на колени и, быстро оглянув комнату, ехидно посмотрел на меня. Новенький совершенно не растерялся в этом пустом пространстве, как я прежде, а даже наоборот — чувствовал себя тут черезчур расслабленно и раскрепощённо, словно садиться в тюрьму — дело для него привычное, не вызывающее большой терзающей за свои поступки совести. Парень заинтересованно смотрел на меня своими хитрыми лисьими глазами, в которых из раза в раз зажигались белые искорки, а пухлые губы, намазанные блеском, растянулись в довольной ухмылке, заставляя меня гулко сглотнуть и со странной увлечённостью посматривать в их сторону. Ведь прежде мне никогда не доводилось видеть такого рода парня. Он был очень грациозен, утончён и головокружительно красив, но при этом очень уверен, о чём напрямую говорил его прожигающий, как пламя, взгляд. Я непрерывно смотрел на своего «соперника», делая это более неуверенно и смущённо, отчего незнакомец проявил свою проницательность и впервые при мне соизволил что-то сказать, заставляя изрядно напрячься от сладострастного тембра голоса: — Можешь даже не пытаться делать из себя папочку, сладкий… «Я хочу этого парня…» — незамедлительно пронеслось в голове у меня, стоило только услышать его приторно-слащавый тон, который, казалось, по-настоящему сыпал хорошую горсть сахара в мою кровь, а разум затуманило настолько густо и беспросветно, что я попусту терялся в мыслях и боялся того, что ситуация из этого тупика уже безвыходная. Биение разгорячённого сердца начинало неистово продолжаться, раздаваясь в ушах с такой силой, что, скорее всего, я мог бы оглохнуть, не слыша ничего, кроме белого шума. Нервно съёжившись на твёрдой поверхности кровати, я снова взглянул в глаза незнакомцу, который всё так же сильно и уверенно продолжал поражать меня своей красотой, прожигая моё тело насквозь острым горячим пламенем неисчерпаемой красоты и сексуальности. — Я Пак Чимин… — на выдохе томно проговорил парень, поправляя свою спавшую на лоб прядь шелковистых густых волос. — А как звать этого удивительно невинного крольчонка? — добавил он бархатно и ласково, осторожно подходя ко мне, как к долгожданной жертве, которую вот-вот собирается порвать на клочья, ведомый своими биологическими потребностями. Из раза в раз я посматривал на его приближающуюся соразмерную фигуру, которая всё более становилась мне привлекательна и желанна. До блестящих искорок в глубоких зрачках глаз я ждал наказания. За всё. За все мои провинности, которые только успели накопиться в моей ужасно несправедливой и жестокой жизни, которая сыграла со мной злую шутку и поставила на опасный произвол судьбы. — Чон Чонгук… — с трудом проговорил я, чуть ли не захлёбываясь слюной. — У меня много провинностей в этой жизни. Не знаю, зачем, а самое главное — для чего я выпалил эту сокровенную для меня мысль. Скорее всего, я поддался всем своим горячим чувствам и ощущениям, которые накопились у меня за столь малый промежуток времени. Но, судя по ещё более довольному выражению лица Чимина, это прозвучало так, будто бы он ждал этих слов всю свою вечность. Пак ухмыльнулся, обнажая край белоснежных зубов, и ехидно взглянул на меня свысока. И, немного прикрыв глаза, добавил устало-нежно, заставляя мои уши приятно напрягаться и прислушиваться, заставляя прибывать их в высшей степени блаженства: — У меня тоже много провинностей в этой жизни, сладкий… И одна из них — сексуальное домогательство… — нежно и бархатно продолжал Пак, приближаясь ко мне всё более уверенно, отчего к горлу подступал гигантский ком, сил говорить, слышать либо видеть уже совершенно не оставалось, а разум был забит только одним — невыносимо зверским желанием при виде сей картины. Единственное, что всё ещё придавало хоть какие-то жизненные силы изморенному организму, — это чертовски возбуждающий Пак Чимин, который уже вот-вот собирается подчинять, властвовать и распоряжаться. Его взгляд свысока так властен и при этом так удивительно соблазнителен, что по коже большой волной идут мурашки, а в штанах от большого возбуждения резко становится тесно и появляется небольшая возвышенность на их поверхности. Немного стыдливо и раздражённо я пытаюсь избавиться от своего чрезмерного проявления чувств, но всё становится тщетно: мой член всё равно продолжает стоять ровно, не меняя позиции. И пока я пытался что-то с этим сделать, то Чимину это пришлось по душе, и, недолго думая, Пак аккуратно толкнул меня на поверхность кровати и навис сверху, сопровождая действия своей фирменной улыбкой. — Ты так напряжён, Чонгуки… — сладким шёпотом начал он, медленно и размеренно продвигаясь к моему разгорячённому телу шаг за шагом, отчего напряжение нарастало ещё больше, а член всё так же продолжал стоять, выдавая всю мою возбуждённость и похотливое желание. В предвкушении прекрасного времяпровождения я невзначай провёл языком по нижней губе, после чего она стала лосниться, как спелая ягода. Сердце так же отчётливо и гулко продолжало стучать, ускоряя свой темп, а кровь начала приливать куда только можно, особенно к щекам, стремительно двигаясь по всему организму. Но этому дьявольски прекрасному Чимину моего предсмертного от радости состояния было очевидно мало, и он решился повысить градус сексуального напряжения между нами. Приблизившись ещё больше, он хорошо уткнулся своим коленом в без того уже разгорячённый пах, отчего я, немного вздрогнув, был готов сгореть от этих мучительно-дразнящих прикосновений. И, немного приоткрыв свой рот, я облегчённо и тяжело выдохнул, чтобы немного охладиться. Пак, увидев это, аппетитно провёл по алым пухлым губам и умышленно продолжал провоцировать меня на ещё большее возбуждение. Этот парень был абсолютно ненасытен и всегда жаждал большего, будто бы стремясь к каким-то стандартам. Придвинувшись к моему раскраснённому лицу ещё ближе, Чимин продолжал дразнить мой возбуждённый организм и член в особенности, который уже готов был порвать материю моих штанов насквозь и кончить. Ведь это нежное и одновременно нещадящее своеобразное трение заставляло меня необъяснимо гореть и томно дышать от запрещённого удовольствия. В голову проникла неясная смута и неотчётливость, я совершенно не мог соображать из-за туманности сознания. А всё, что сейчас я мог ощутить по полной, — это обжигающие кожу горячие вздохи объекта моего воздыхания, который со всей своей любвеобильностью смотрел на меня, не давая расслабить свой организм ни на секунду. Это напряжение было пыткой. Очень приятной пыткой. Ведь, заставляя возбуждаться, он чудом возвращал ко мне жизненные силы, которых недавно и в помине почти не было, а сейчас я чувствовал жар, пот и невыносимое желание. Над ухом тем временем что-то предательски звякнуло, и я, немного опешив, попробовал пошевелить расположенными вверху кистями рук, но все попытки были тщетны — на них были железные наручники, сковывающие мои движения. — Ты всё так же хочешь меня? — вымолвил Чимин приглушённо, прикрыв свои хитрые глубочайше карие глаза чёрными, как смоль, ресницами. И, ещё более надавив коленом на мой, без того уже разгорячённый нескончаемым напряжением пах, любовно, с великой бережливостью провёл по моим алым губам, заставляя меня держаться из последних сил. — Ч-чимин… — немного дрожащим и неуверенным голосом начал я и пытался выдавить из себя хоть какое-то слово, смотря своему зверскому объекту обожания прямо в глаза, хотя из-за давления давалось это с большим трудом. — Называй меня хён, сладкий… — спокойно и нежно ответил мне Пак, заинтересованно проводя пальцем по моей бледной, виднеющейся скуле, спускаясь к линии подбородка и заканчивая острыми ключицами. Чимина явно привлекало моё тело, пускай оно было неидеально и изнемождено, но Пака, как видимо, явно это не заботило. Он продолжал по-хозяйски водить пальцем по груди, продолжая зажимать пах коленом и смотреть на меня, словно на свою недешёвую собственность. — Х-хён… я сейчас кончу… — с трудом выдавил я, чувствуя, как в штанах становится невыносимо тесно и жарко, а налитая кровью головка продолжает давить на ткань с неимоверной силой, отчего натяжение становилось просто невыносимым. И я, прекрасно чувствуя это, посмотрел на Пака умоляюще-развратными глазами, который, вероятно, с интересом наблюдал за моей горячо вздымающейся грудью. И, успев расстегнуть три пуговицы на тюремной форме, взор Чимина был внимательно направлен на ключицы, которым он тоже уделил немалое время, словно бы глазами каннибала рассматривая их рельефность и ясную отчётливость. — Это возбуждает… — прошептал Пак, словно бы не слыша моих слов, и снова посмотрел на меня по-зверски, аппетитно облизывая свои губы. Чимин дышал томно, устало-нежно, жадно вбирая в свои лёгкие как можно больше воздуха и отдавал его жаркими чувственными выдохами, обжигающими мою тонкую, чувствительную к тактильным прикосновениям кожу, которая сейчас была раскраснена, как никогда раньше, горячими прикосновениями опытных рук Пака. — Хён… я хочу те… — начал я, неспеша вздыхая от удовольствия, но меня прервал Чим, впившись в мои губы дерзко и беспардонно, начиная жёстко сминать их своими. Отчего я проронил стон удивительного наслаждения, ощущая горячие и сладкие прикосновения его мягких алых губ, от которых веяло спело-вишнёвым вкусом. Чимин был полон нещадящей ласки, которую он вымещал каждым своим действием, и мои губы были для него очень податливы и интересны. Он по-особенному жестоко и одновременно ласково вбирал мои губы, а его кисти рук мягко и осторожно прикасались к моему лицу, ненапористо сжимая его. Вбирая мои губы с наибольшей силой, Пак удовлетворительно и протяжно замычал, а после ослабил зажим, отпуская мягкую плоть из своей сильной хватки, и вновь повторяя сей процесс, заставляя меня быть в полном и приятном недоумении. Моё сердце продолжало неугомонно бить, стараясь попасть в ритм проворных движений Чимина, но сейчас я был полностью увлечён процессом и старался отдаться ему полностью, не замечая того, насколько бешено моё сердцебиение и насколько твёрд был мой член. Во рту стало невыносимо жарко, стоило Паку пропустить внутрь влажный шершавый язык, начиная ласкать мои стенки рта со всей своей похотливостью и любвеобильностью. По моей коже прошла волна приятных мурашек, а душа пребывала в высочайшем состоянии неги, ощущая проворные и интенсивные движения его языка, который пребывал в моём рту настолько уверенно и властно, что я умышленно уповал, что появляющиеся ежесекундно страстные желания вскоре станут явью. Чимин, явно не щадя мою большую возбуждённость, продолжал глубже пропускать свой язык в ротовую полость, одновременно касаясь моего и увлечённо играя с ним, а после сильно вбирая его своими влажными от слюны губами и старательно посасывая кончик, отчего меня настигло полное блаженное потрясение. Пак хорошо сосёт. Даже слишком. Словно бы большая волна эмоций сильно хлестнула по пылкому сердцу, утопляя меня в приятных тактильных ощущениях от происходящего. Разум полностью отключился: в голове оставалась лишь небольшая пелена затуманенного разума и ничего более, ведь думать сейчас о чём-то было достаточно проблематично. А Чимин до сих пор ненасытно и горячо продолжал контакт языками, целуя влажно и одновременно прекрасно, хорошо работая языком и изредка подключая в ход пухлые губы, оттягивая столь желанный процесс как можно дольше и придавая поцелую большее ощущение удовлетворения и экстаза. Я тихо постанывал, получая неописуемые тактильные ощущения, от которых мне порядком успело вскружить голову, а Пак продолжал размеренные действия, запуская свои аккуратные кисти рук в мои тёмные густые волосы, приятно и глубоко сжимая некоторые пряди, после чего сразу же отпуская их. Наше «знакомство» было долгим и каким-то церемонным, но я прекрасно понимал то, что это всё была всего лишь прелюдия к дальнейшим действиям, которые я, вероятно, запомню на всю оставшуюся жизнь. — Ты готов получить истинное наслаждение, сладкий? — это было первое, что я тогда смог внимать после неописуемо нежных и страстных прикосновений его алых губ, от коих ещё долго не мог прийти в себя. Ведь всё это время мне не хватало какого-нибудь профессионального и надёжного человека, который разложит меня прямо здесь и выебет до потери сознания, поскольку в моей плачебной ситуации хотелось только одного — расслабиться и получить хоть какое-то удовольствие, чтобы наконец утихомирить свой суицидный мозг, забитый кучей всякого ненужного одиночественного бреда, которого было у меня в достатке. Поэтому, недолго думая, я едва ощутимо кивнул и, гулко сглотнув слюну, смотрел на его, как и ожидаемо, положительную реакцию. Чимин, включив режим своей дьявольски возбуждающей сознание улыбки, размеренно принялся к дальнейшим действиям, проворно откидывая край рубашки и прикасаясь своими подушечками пальцев к коже моей нежной шеи, ведя осторожно и неторопливо до зоны ключиц. От этого тактильного контакта я приятно зажмурился, немного приподнимая голову вверх. Мои щёки невольно наливались пунцовой кровью, продолжая неистово ярко гореть, а из гортани вырывались томные вздохи неописуемых, ласкающих разум прикосновений. Его губы, находящиеся возле моей мочки уха, изрекали различные непристойства, а руки автоматически припадали к тёмной ткани рубашки, машинально расстёгивая все пуговицы и оголяя мой стройный подтянутый торс. Отчего дыхание сбилось до неровного темпа, а по открытой коже быстро прошла волна прохладного воздуха, заставляя тело содрогаться от внезапного изменения температуры и покрываться мурашками. Продолжая играть с моим организмом, Пак хищно и жадно коснулся шеи припухлыми и такими аппетитными от поцелуя губами, стараясь захватить как можно больше мягкой тёплой плоти. Отчего я, уже совершенно не выдержав и не сопротивляясь этих горячих прикосновений, начал сладко стонать, ведомый своими пылающими к нему чувствами. Чимин вбирал мою кожу нежно и страстно, стягивая её осторожно, даже немного робко, словно боясь изуродовать чувствительную эрогенную зону. Тёплое дыхание обжигало уже без того горячую шею, а его вздохи казались такими приятными и мелодичными, что в этот процесс хотелось погрузиться всей своей жалкой душонкой, словно в бездонный океан, наполненный одними сексуальными мечтами и наслаждениями. — Мха-ах… — немного сдержанно процедил я, как только почувствовал сильный властный нажим в области шеи, поскольку Чимин крепко припал к ней, создавая вакуум. Я словно начал растворяться в его прикосновениях, чувствуя себя немощным, беззащитным, слабым… Никто, абсолютно никто до этого момента не заставлял меня так ярко и сильно ощущать свою слабость и при этом так грамотно пользоваться ею, но для этого парня есть большое исключение. В очередной раз я убеждался в том, что Чимин — полный профессионал своего дела, каким бы пошлым или грязным оно не было. Но сейчас все эти нравственные устои отнюдь не для меня. Сейчас я вдруг понял для себя одно — люблю пошлость. Именно такую: грациозную, прекрасную и невероятно горячую, ту самую, которую сейчас показывает Пак на своём примере. Все те непристойства, нашёптанные бархатным голосом, все те поцелуи страстные, но одновременно нежные, абсолютно всё, что ещё ждало меня впереди, казалось чем-то невообразимо прекрасным и художественным. Я, находясь в этой неге, ощущал себя в полном культурном восторжении от происходящего, поскольку всё это казалось мне чем-то удивительно прекрасным и невообразимо совершенным, как и Чимин, дарующий мне эти потрясающие ощущения, которые словно побуждали меня к большему искушению. Пак усердно и сильно посасывал мою шею, вбирая бледную кожу в свою полость рта и, любвеобильно впуская в ход зубы, он покусывал её, немного стягивая и заставляя мои сосуды лопаться. Отчего я, немного съёжившись, заполнял пустое пространство комнаты тихими приглушёнными мазохистскими стонами, которые заводили Чимина ещё больше и побуждали к более активным действиям. Немного ускорившись, Пак протяжно и удовлетворённо замычал, всё более натягивая мою нежную эрогенную зону, а меня снова накрыло неописуемыми ощущениями, стоило только услышать его хрипловатое соблазнительное произношение. Отчего моя возбуждённость достигла самого пика, а уши невольно сворачивались в трубочку от приятных звуков. И я, немного суетливо и нервно кусая свои губы, даже терзая их до крови, получал неимоверный экстаз от этого. Пак жадно и долго сосал мою шею, не давая возбуждённому организму ни на секунду успокоиться, а даже наоборот — специально провоцируя его на ещё большее напряжение. А я всё так же ровным счётом продолжал сквозь зубы выдавливать из себя стоны, казалось бы, неги и наслаждения, поскольку вести себя шумно было бы совершенно некорректно — нас могли застать. — Не сдерживайся, Чонгуки… — горячим полушёпотом проговорил Чимин, основательно проводя шершавым языком по месту будущего кровоподтёка, лаская его, словно кот, и одаривая нежными прикосновениями мягких губ из раза в раз, оставляя на том месте жаркий след от поцелуя. — Дай мне знать о том, что тебе приятно… — соблазнительно завершил свою речь Пак. И, спускаясь ниже, с большой увлечённостью продолжил ставить свои «горящие метки», вначале дотрагиваясь губами до острых и резких ключиц, которые проявились ещё чётче за период моего относительно небольшого голодания, но Чимину они очень даже понравились — такие рельефные и такие выразительные. С большим упоением Пак ласкал их своим языком, осторожно касался их подушечками пальцев, а после уже смело проводил всей внутренней стороной ладони, страстно жаждущий большего тактильного контакта. Он легко спускал свои профессиональные и утончённые руки до моей сильной грудной клетки, бессовестно и дерзко касаясь мягких сосков, аккуратно сминая их пальцами, а после прокладывая мокрую дорожку слюны до чувствительного места. Отчего я машинально начинал выгибать спину и сильно дёргать наручниками, словно тщетно пытаясь выбраться, казалось бы, из незамудрёной ловушки. Но на самом деле мысли о свободе вообще не было — вверх осилило величайшее желание быть прикованным и ограниченным в движениях, поскольку это только ещё сильнее разжигало наше пламя чувств и доставляло мне невероятное удовольствие. Хотя руки, абсолютно не слыша моего разума и желания, тщетно пытались освободиться, нервно и сильно дергая в разные стороны, надеясь на положительный исход, хотя этому не суждено было случиться. Ведь всё, чего я добился, было противным и издевательским позвякиванием над головой — ничего более. От большой, нарастающей с каждой секундой стимуляции моего организма хотелось очень крепко вцепиться в кожанную поверхность кровати, рвя её до дыр, чтобы хоть немного сбавить градус невыносимой сексуальной напряжённости, но не в этот раз, поскольку Чимин — это синоним к слову «максимум». Этому чертовски обаятельному парню, привлекающему своей беспощадной харизмой, всегда нужен максимум. Абсолютно везде он старается доводить дело до наилучшего результата, а ежели он его не устроит, то Пак будет терпеливо доводить начатое до чего-то отдалённо удовлетворительного по его мнению. Такая же судьба равным счётом поджидала и меня: Чимину очевидно не хватало уже без того сильного напряжения, что он ненасытно жаждал ещё, выжимая из моего немного увядшего организма все жизненные соки, которые только были, до последней капли, не оставляя во мне ничего, кроме ощущения горящего возбуждения и внутренней пустоты. Касаясь влажными губами моих сосков, Пак сильнее прижимался к моей хорошо вздымающейся груди, словно стараясь прочувствовать каждый вздох, каждый стук моего бешеного сердца, который словно имел для него наибольшее значение. Свободно водя руками по моему телу, Чимин приятно прикасался к грудным мышцам, изредка, но приятно надавливая на них и немного сминая аккуратными пальчиками. Он старался довести меня до состояния предсмертного экстаза от происходящего, как только начал нежно ласкать соски языком, заботливо и тщательно проводя вокруг ареол. Отчего моё тело снова неистово вспыхнуло любвеобильным чиминовским пламенем и покрылось волной безобразно больших мурашек, что даже волосы на теле встали дыбом, не говоря уже о члене, который уже давно неистово долбился о тугую материю штанов, создавая ещё большее невыносимо сильное натяжение. После этих действий моего полового органа последовало небольшое облегчение, что начинало очень настораживать мой совершенно увядший в продолжительных ласках разум. Возбуждённый этими горячими прикосновениями, мой член был очень твёрд, как никогда раньше, а на тёмной ткани появилось предательски никчёмное пятно небольшого размера, которое хорошо выделялось на этой материи, во всей красе показывая моё желание кончить от происходящего. Чимин, заметив эти явные признаки желания, с великим наслаждением посмотрел в зону горящего паха и, аппетитно облизнувшись, начинал следующий пункт своего действенного на моё тело и разум совращения. — Я думаю, что ты уже готов… — полушёпотом продолжил Пак, неспеша снимая с себя рубашку, поскольку он так любит дразнить, особенно мой крайне возбуждённый член, находящийся на тонкой грани, которая должна была вот-вот рухнуть, но этого, как назло, было мало. Для полного ощущения освобождённости и лёгкости необходим был толчок во всех его смыслах, который побудил бы меня к дальнейшему выбросу спермы. Но не сейчас. Чимин продолжал мучительно и умышленно оттягивать время, занимаясь абсолютно всем, вплоть до того, что руки Пака плавно и беспардонно водили возле паха, не прикасаясь к сокровенному месту, что очень мучило. Ведь осторожное, а может, и нет, движение его руки смогло бы избавить меня от многочисленных страданий сексуального напряжения, но нет. Чимин — чёртов инкуб, который не следует обыденным правилам, иначе как ещё можно описать этого очень непредсказуемого и шаловливого человека? Одно только было хорошо в моём мучительном сейчас положении — я смог рассмотреть его спортивное подтянутое тело, которое абсолютно аналогично было пропитано возбуждённостью, и это было заметно в каждой его клеточке. Чего только стоила крепкая, вздымающаяся грудь от томных жадных вздохов, утончённая, но при этом соразмерная шея, в противопоставление которой можно было назвать разве что стальной рельефный пресс, к которому хотелось прикоснуться, с упоением провести пальцами по рельефным кубикам и, оставляя мокрые поцелуи, старательно облизывать каждую мышцу, проводя языком долго и основательно, с удовольствием растворяясь в прекрасном теле. Скольких же невероятных и столь сладких возможностей лишали меня эти оковы, сделанные словно из горького яда, которые предательски отдаляли меня от своей мечты, до которой буквально было рукой подать. Пак продолжал свои мучительные действия, размеренно и спокойно водя возле промежности, после чего с небольшой ухмылкой на хитром лице он пристально наблюдал за моей реакцией, в то время как я уже готов был завывать от тягостных, но приятных ощущений, накрывающих меня с головой, как большая волна цунами. Я, не желая ощущать на себе пристальный и пронзительный взгляд, крепко зажмурил глаза и, приподняв голову, начал немного, не сильно ощущаемо постанывать, больно закусывая покрасневшую губу чуть ли не до крови и, отпуская её, долго и расслабленно выдыхая от приятного ощущения боли, появлявшейся в зоне мягкой влажной плоти. Все эти действия продолжались в достаточно тривиальном ключе продолжительное время, отчего я начал потихоньку приспосабливаться к новой, казалось бы, раздражающей моё тело обстановке. И все эти без того заботливые и ласковые движения, с периодическим нажимом, становились только ещё более приятными, хотя и менее неожиданными. Даже еле уловимые стоны, больше похожие на небольшое собачье завывание, прекратились, после чего к ним пришли глубокие положительно окрашенные сильные вздохи, которые хоть и говорили о моём наслаждении, но не так ярко и эффектно, как бы хотелось. Очень странно было осознавать то, что Чимин решил остановиться именно над моим пахом и умело играл возле него руками до кажись полного изнемождения, но даже тут всё было не так просто, как казалось на первый взгляд. — А-а-агх… — я неожиданно и резко выпаливаю из себя звучный стон, сразу же заполняющий глухое пространство тюремного заточения, поскольку чувствую невыносимое давление на возбуждённую красную головку, к которой резко приливает поток крови и которой беспардонно и смело касается рука Чимина, бессовестно надавливая. Из-за чего желание кончить прямо сейчас возрастает в разы, что начинает неистово пугать. Я начинаю немного ворочаться на месте и дёргать скованными руками, чуть-чуть противясь этому — всё для того, лишь бы Пак перестал делать эту мучительную махинацию, словно упорно добиваясь от меня свежей спермы, которая вот-вот выйдет наружу и запачкает, ежели не всё в округе, так моё верхнее и нижнее бельё. Это было предсказуемо — мой идиотский план совершенно не сработал. А Чимин, почувствовав то, что я начинаю сопротивляться происходящему, более придавил меня к кожаной поверхности и немного странно улыбнулся, словно сумасшедший, который всеми силами показывает свою адекватность. — Ты хочешь вырваться, Чонгуки? — немного огорчённым и разочарованным тоном спрашивает Пак, резко переключаясь на режим невинного ангела с чистыми ясными глазами, которые горели то ли с раздосадованием, то ли с непонятной радостью. — Эти попытки — пустая трата времени, всё это тщетно… — продолжает он, выражаясь ясно и чётко, что резко подступает холод. А после моего утихомирения Чимин начинает занято снимать с меня штаны, позже уже с себя. И я начинаю молниеносно краснеть, словно маленькая школьница, как только вижу его стояк. Да и, казалось бы, отчего? Но вы забываете одну маленькую деталь… это же Чимин, который поставил меня с ног на голову, возбудил со щелчка пальца, да к тому же в придачу — он является ходячим произведением искусства, которого мне до этого ещё никогда не доводилось видеть. Какая тут ещё речь про его возбуждённый член может идти? Я с жадностью и каким-то странным чувством аппетита рассматриваю его половой орган через ткань нижнего белья, который стоит ровно, совершенно не колебаясь в направлениях, ровно так же, как и Пак в своих действиях. Чимин уже не намерен медлить и церемониться, его постигает большая жажда желания, которую он просто не в силах больше терпеть, поэтому все его жаркие эмоции и ощущения резко вырываются в действия. Пак быстро стягивает с меня трусы, резко вводя два холодных пальца в тёплое, чуть влажное анальное отверстие. Отчего я начинаю машинально сжимать кисти рук, сильно изгибаясь, ведь необъяснимое чувство странной и чуть неприятной заполненности изрядно мешает. Глубже просовывая свои пальцы, насколько это возможно, Чимин молниеносно лишает меня всякого чувства стыда и неудобства перед ситуацией, оставляя лишь приятную тактильность и горячее желание. Отчего я начинаю стонать громче, чем до этого, выплёскивая все эмоции по полной и с большим чувством наслаждения. Видя то, что мне безумно приятно от этого ощущения, Пак лёгко улыбается и резко впихивает третий палец. Отчего на моём бледном лице наворачиваются скупые капли слёз величайшего удовольствия, которые достаточно быстро спускались по лицу, падая в неизвестность и быстро теряясь на фоне моего тела. Закатывая глаза куда-то в неизвестное направление, я с упоением представлял то, как вместо каких-то пальцев в моём теле окажется его горячий член, а после, через некоторое время, отверстие будет заполнено спермой. Отчего мне пришлось приятно сглотнуть большой приток слюны, представляя это. Быстро, но аккуратно, словно с великой, даже ювелирной осторожностью растягивая моё отверстие, раздвигая свои пальцы в разные стороны, Чимин дьявольски приятно улыбался во все белоснежно чистых тридцать два зуба, с необычайным интересом наблюдая за данным процессом, облизывая высохшие губы из раза в раз. И, осмелившись на эту странную идею, резко возникшую у него в голове, Пак настойчиво, с большим натугом пробовал впихнуть туда один из пальцев второй руки, усердно стараясь над воплощением этого. А в моём анальном отверстии снова становилось невыносимо тесно, влажно и жарко, как впервые: я чувствовал, как четвёртый палец с трудом лезет внутрь, знатно натирая стенки отверстия. Отчего я продолжал издавать стоны мазохистской радости и блаженства, подбадривая Чимина на дальнейшие похотливые свершения над моим подвластным сейчас организмом. В приятном для меня ощущении тугого растягивания я погружался в свои головокружительные душу эмоции, пропитанные жаром любви, сносящие мне всё адекватное напрочь, в первую очередь разум, заставляя действовать только членом, ставя на место одно — большое желание удовлетворения. Изредка содрагаясь от ласкательных чувственных прикосновений к моему измученному пальцами отверстию, я тихо и томно вздыхал, чувствуя, как нежная влажная кожа стенок поддаётся ласкам мягких, едва тёплых пальцев, быстро согретых жаром пылкой страсти и чередой нескончаемых тактильных ощущений, с которыми я уже успел свыкнуться. Пак любил долго ласкать моё тело, ощущая его тепло, силу, жажду, которыми он сильно любил проникаться, можно так сказать, до глубины души упиваясь ими и сливаясь со мной в одно целое, составляя действенную гармонию, которая оказала на меня сильное эмоциональное влияние. Чимин оттягивает сладострастный момент не так долго, словно бы сам его неимоверно дожидается и, похотливо потирая свои ручонки где-то в глубине души, он цепко хватает меня за сильную ягодицу, заставляя мурашек судорожно разбегаться по всему телу неровными волнами и выпаливать удивлённый вздох, плавно переходящий в протяжный сладкий стон. Отчего Чим одобрительно улыбается, снимая с себя трусы, после чего резко и ввольно входит в анальное отверстие наполовину, заставляя меня громко и проникновенно застонать от невыносимых ощущений, которые молниеносно заполняют собой сознание, скупо не давая думать ни о чём другом на свете. Его твёрдый горячий член был противопоставлен словно бы безжизненным холодным рукам, знатно теплеющим после нежных прикосновений — он был очень горяч. Прямо в одно мгновение я почувствовал сильное тёплое жжение, остро чувствуя в себе огненную плоть. Отчего, крепко вцепившись зубами в свои тёплые губы, я начинал невыносимо громко стонать, ощущая своё безысходное, но одновременно приятное положение, которое уж точно нельзя было назвать бедственным или неприятным. Пак обращался с моим телом сильно, но при этом аккуратно, словно зная какую-то устоявшуюся меру, которой он любил придерживаться. Ведь все его движения говорили об этом, даже член, который сейчас всё более дальше, в полный свой размер размеренно входил в меня, заставляя моё тело приятно содрагаться. Делал это быстро и чётко, не оттягивая момента, пока вскоре не достиг простаты, заставляя моё лицо исказиться в дурацкой улыбке удовольствия от происходящего. Я был в состоянии полноценной неги и блаженства, готовясь полностью утопать в этих приятных ощущениях, захлёбываясь в них, как сейчас в своей собственной слюне, которая быстро заполняет мой рот, чуть ли не вытекая наружу небольшим ручейком, свидетельствуя о том, что я конченый дебил, не умеющий держать своё идиотское проявление чувств под контролем. Впрочем, трудно тогда было сказать, кто вообще не был раскрепощён под напором этого соблазна и аморального поведения. Чимин, крепко держа тёплой рукой моё бедро, словно боясь отпустить его в любой момент, начинал равномерно двигаться, втрахивая горящее страстью тело в кровать совершенно нещадно, сильно и качественно, смотря на моё давно раскрасневшееся лицо с какой-то особенной заботливостью и вниманием, что совсем не вязалось с его совершёнными действиями. Мой член продолжал всё так же натужно стоять, не успокаиваясь ни на одну секунду, раскрасневшая ядрёно-красным головка начинала более сильнее набухать, становясь твёрже, что могло свидетельствовать об одном — я сейчас кончу. — Х-хён… — слегка безжизненно и слабо начал я, чувствуя сильные толчки сзади, которые мешали собраться с духом, либо это я просто совершенно обмяк в страсти, более не в силах несколько раз разомкнуть уголки губ и что-то вымолвить. — Я… — это было моим последним выдохом. Понуренно опустив голову, я хотел донести до него эту простую мысль, но тело было совершенно непослушно в своих действиях, ведомое теперь новым владельцем. Не говоря уже о том, что меня преследовал дикий голод и желание съесть что-либо, даже своего полового партнёра я на полном серьёзе готов был поглотить целиком со всеми выступающими венами на руках, гладкими мышцами и даже всеми хрящями, связывающими сильные кости в красивую статную фигуру. — Ты уже кончаешь, сладкий? — проницательно подмечает Пак, а говорит так сладко и нежно, лаская мои уши в который раз своим мелодичным звучанием, словно издеваясь над моим не самым приятным сейчас положением. — Давай я помогу тебе… Это было последнее, что я слышал перед тем, как мягко протяжно простонал, почувствовав ощущение сильного жжения в области анального отверстия, а после — внезапной лёгкости и незаполненности, которое было воистину прекрасно. Я кончил. Что казалось бы приятнее и лучше того, чем свежая сперма, равномерно изливающаяся ровным потоком из пульсирующего члена, который наконец-то сможет почувствовать радость освобождения от этого жидкого белёсого вещества. Чимин был тоже словно очарован этим процессом, с аппетитом в глазах смотря на то, как моя сперма растекается по поверхности ноги, осторожно спускаясь ниже, на твёрдую поверхность кожаной кровати, и теперь растекаясь уже там одним большим бесформенным пятном. Пак основательно проводит влажным языком по давно обсохшим губам, заставляя их покрыться слоем слюны, который красиво, но робко поблёскивал, даже при тусклом свете выдавая все прелести данного объекта — данных губ. И далее, касаясь мягкой подушечкой пальца по мокрой, устланной слоем моего оргазма поверхности, он с большим интересом и увлечённостью собирает это, словно бы ребёнок, никогда не встречавший молока. После чего берёт запачканный палец в рот, начиная хорошо водить по нему языком в полости, немного посасывая, словно стараясь поглотить качественно и совершенно, не оставляя ни одной капли на чувствительной поверхности. Со звонким, словно бы наигранным чмоком Чимин вынимает палец, который был совершенно чист и влажен, спермы на нём ни осталось и следа, что очень удивляло. Ведь не каждый человек позволяет себе заниматься данным непотребством, но только не Пак, у которого в арсенале был большой запас выбора. Не удивлюсь, ежели это была ещё не самая извращённая штука, которую мне удавалось увидеть от этого аморального парня. Что было на уме у этого горячего красавца, предсказать, увы, было трудно, хотя я пытался, даже не единожды. Но, видимо, моя мыслительная деятельность была здесь совершенно никчёмна и слаба, поскольку толковые мысли совершенно не приходили в мою голову, сменяясь ощущением прекрасного времяпровождения, которое, как раз-таки, я мог получить в полной мере. Чимин продолжает входить в меня более интенсивно, ровным счётом пытаясь довести до предсмертного состояния от такого рода экстаза. Отчего я беспомощно тону в его, уже менее ласковых, но сильных движениях, которые несут мне неповторимое чувство наслаждения и выработку серотонина. Отчего на душе становится очень тепло, равносильно моему анальному отверстию, в которое, преодолевая все силы трения, из раза в раз заходит горячая плоть полового органа. Пак, не щадя моего тела, разума и положения, сейчас упорно, без каких-либо препятствий продолжает гладко свой вход-выход, которым он, казалось, очень занятно был увлечён, судя по его размеренным, совсем неустанным движениям и крепкой хватке рук, которые держались только за самые выгодные и нежные места. Ощущения от того, что Чимин по-хозяйски смело держался за мои ягодицы, изредка сминая их в своей цепкой хватке, отчего по уже горячему телу разливалась приятная волна дрожи, а чувства обострялись в несколько раз, позволяя ощущать его мягкие и нежные подушечки пальцев и едва тёплые кисти рук, в которых прослеживалась некая худоба, даже отчасти изящество, которое прослеживалось в каждой фаланге стройного пальца. Восхищению моему не было предела, оно совершенно не могло знать границ. Всё более наслаждаясь нещадно долгим для меня сексом и утопая в горячих ежесекундных ощущениях, я прекрасно понимал то, что Чимин что-то значит для меня в этой убогой скучной жизни. И это была не просто мимолётная влюблённость, которая проходит достаточно быстро, после потом не вспоминаясь — это была любовь, искренняя и настоящая, с первого траха. Это было странно, но это являлось правдой, сладкой правдой, которая излечила моё сгнившее солёное сердце, заставляя мир наполниться новыми неписуемыми красками, получить новое удивительное для меня мировоззрение, получить того, кто будет любить меня, хотя, возможно, и трахать ещё кого попало. Но то, в чём я точно не мог тогда ошибиться — это его горячее неровное дыхание, сплошь пропитанное обыкновенным сексуальным желанием и одновременно искренним порывом любви. Я ещё при нашей большой любвеобильной прелюдии почувствовал напористое сильное и такое пламенное биение его разгорячённого сердца, неровное, устало-томное, горячее дыхание, которое возникало у Чимина совершенно неслучайно. И он, полностью отдаваясь своим чувствам без остатка в себе, вымещал их силу и грандиозность на мне, заставляя организм содрагаться, невольно принимая в себя эти величавые ощущения самого прекрасного на свете. Хотя, возможно, что я просто начал нести бред под дурманящим сознание пленом страсти, как только остро почувствовал черезмерную влажность и незаполненность в анальном отверстии. Отчего, стоило лишь немного съёжиться от накала новых возбуждающих фантазию эмоций, как из меня ровным счётом поплыла беловатая жидкость небольшого количества, которая только продолжала далее дразнить сознание моё, ведь… о, да. Это была сперма Чимина, буквально сейчас кончившего внутрь достаточным количеством для того, чтобы она могла неспеша вытекать, образовывая светлые дорожки, после чего заканчивая свой путь на поверхности кровати. Моя эрогенная зона давно бы уже раскраснела аналогично моему возбуждённо-довольному лицу, ежели могла бы, ведь ощущения тёплой спермы на ней были неописуемо прекрасны. Что, в знак своей признательности и всеобщего удовольствия, я соблазнительно выдохнул, жадно хватая воздух лёгкими, незаметно переходя на лёгкий стон, благополучно завершая наше небольшое развлечение. Услышав это, немного утомлённый Пак устало и неспеша улыбается, обнажая ряд белоснежных зубов. И, прикрыв свои будто одурманенные сном глаза чёрными, как смоль, ресницами, осторожно продвигается ко мне, уже явно без намёков на сексуальное домогательство. Что заставляло горячее бледное тело немного расслабиться, переставая судорожно дёргаться из-за каждого чиминова действия и покрываться волной неконтролируемых мурашек, которые неприятно бегали по коже, ощутимо раздражая её. Быстро высвобождая мои невольные руки из наручников, он изнемождённо падает рядом, светясь улыбкой полного удовлетворения. И последнее, что сладко звучит из его сахарных, изредка размыкающихся уст, подвергает меня в небольшой ступор приятного удивления и оцепенения. Отчего по коже тихо пробирается ряд мурашек, а сердце сжимается от душного давления тепла изнутри, словно готовясь разорваться на миллионы и миллиарды маленьких, незаметных кусочков, из которых вряд ли получится то, что ожидаешь собрать: — Мне было приятно с тобой, сладкий… Эти слова просто брали меня за фарфоровую душу, сильно разбивая её хрупкую эмоциональность о тёплые чувства любви, которые сильным, совершенно нежданным пожаром яростно вспыхнули во мне, разгораясь с неистовой скоростью, сжигая дотла всё моё холоднокровие и безразличие, застилая бездонное пространство, казалось бы, уже мёртвой души теплотой и страстью. Вот что нужно для счастья…