Казнить нельзя помиловать

***

      Через несколько мгновений кто-то должен был умереть.       Не стоит думать, что Вэш не пытался опровергнуть этот факт. Конечно, он сделал все, что мог.       Но даже ему было не под силу остановить топор истины.       Стоял самый обычный день: один из тех, что у Вэша уже случались тысячи раз. Револьвер неизменно лежал в его руке; кроме двух испепеляющих светил в небе не было ни облачка. Напротив маячило зло, с которым нужно было разобраться. Вэшу это было далеко не впервой: он привык наживать себе врагов, как деревья — годичные кольца.       Однако, через несколько мгновений Вэш должен был кого-то убить. Это была еще одна истина: слишком неправильная, противоречащая всем законам его мироздания.       Поэтому Вэш, силами Легато Блусаммерса удерживаемый над землей, тут же и взялся ее оспаривать.       Вэш неоднократно проживал этот выбор, но исход всегда был один: он никого не убивал. Легко стрелять, зная, куда не целиться, но сегодня Легато пальцем ткнул самому себе в лоб — и мишень вдруг стала смертоносной по своему определению.       Безжалостный солнцепек и холодный пот, стекающий вдоль позвоночника, были для Вэша таким же неизменным и понятным сочетанием, как виски со льдом.       Указательный палец Вэша — единственная часть его тела, обремененная ответственностью, — повис на курке. Перед его глазами переливалась багровая фата-моргана: вон там вот напротив Вульфвуд       умирал.       Кровь по щетинистому подбородку стекала с его губ, заливала его глаза и щеки, капала на металл внизу.       Вэш впервые словил себя на мысли, что Вульфвуд может быть столь же хрупок, как цветок.       Других палачей этот жаркий день не принес: Вэш должен был убить Легато или его руками убить Вульфвуда. Иных истин для него так и не нашлось.       Этот выбор, разве он не был легким? Тогда почему Вэш все продолжал переворачивать песочные часы сомнений?       — Ну же, Вэш Ураган! Стреляй! — почти пропел Легато, широко разведя руки. — Роль палача все равно была тебе предначертана, так прими же ее! Или что, твой грешник уже не достоин спасения?       Вэш не мог рассмотреть в глазах Вульфвуда отвращение, но как наяву слышал его в своей голове: он ведь неоднократно предупреждал Вэша, что эта гремучая смесь эгоизма с пацифизмом ведет их на плаху, а тот ему не верил.       Теперь над Вульфвудом расправлялось его собственное пророчество.       И Вэш себя ненавидел.       Перед глазами мелькнуло видение: где-то вдалеке собственными руками Вэш копает раскаленный песок. Подле него ждет своего погребения остывшее тело Вульфвуда: Вэш пытается на него не смотреть, но никуда не может сбежать, ведь безжизненный взгляд находит его где угодно, обвинительно вопрошая: «Ты даже не удостоил меня гроба?»       Дюны злорадны, и достаточно глубокой могилы у него не получается: из-под песка выглядывает острый нос, во все стороны торчат всклоченные волосы, на ботинки садятся голодные насекомые.       Эту боль не похоронить: Вэш навеки заперт с ней под одним небом. Она везде, как песок за воротом, как разъедающий глаза порох, как свет луны — или, хуже, двух.       Легато рассмеялся с тем бешеным восторгом, который обычно предшествует разрушению. Цена жизни упала до секунды: голова Вульфвуда вдруг безвольно качнулась       и повисла.             Окончательность оглушила. Вэш наконец вырвал петли сомнений, выстрелив смерти в упор. Свист пули был ему знаком до одури, но исход — неведом.       Кровь стучала в висках набатом. На песке хлопком расцвел грубый алый мазок: оружие превратилось в кисть творца.       Они втроем упали наземь почти одновременно.       Вэша бросило в дрожь. Он еще не успел приземлиться, как уже бежал, с циничным безразличием проносясь мимо распластавшегося на спине Легато. Вэш даже не смерил его взглядом, но и без того знал, что тот улыбался.       Он все равно закричал:       — Вульфвуд! Вульфвуд! Твою мать!       И ничего.       Да он мог даже не спешить: это уже было тело, всего лишь мертвое тело.       Ботинки Вэша безбожно утопали в песке. Смехотворное расстояние, казалось, заняло у него целую вечность.       Он подбежал к Вульфвуду и истерично схватил его за грудки, но пальцы тут же разжались сами собой: смерть успела добавить на загорелое лицо свой последний штрих. Расширившиеся зрачки в расфокусе уставились в голубое небо за головой Вэша, заслоняющей свет.       Вэш был хорошим другом смерти. Он хотел ее жалости, но вокруг был только песок, песок, песок, обнимающий тело Вульфвуда, впитывающий в себя его кровь.       — Нет, ты не умрешь, — пригрозил Вэш, глядя в его пустые глаза. — Не можешь. Не можешь!       А потом прошептал:       — Ты должен жить.       В отдалении лежал убитый Вэшем Легато: его посмертно обрамляло бордовое гало. Раньше Вэш думал, что отнятая жизнь запачкает его руки невыводимой грязью, но теперь он не чувствовал ничего, кроме ужаса несбывшихся ожиданий. Это не оказалось приятно и не оказалось невыносимо.       Может, все это время он делал вид, что тонет на мели.       В панике Вэш ощупал пиджак Вульфвуда и во внутреннем кармане нашел три ампулы с лекарством. Подушечками пальцев он бережно опустил Вульфвуду веки. Так проще было поверить, что он всего лишь завис где-то между мирами, что еще можно было что-то изменить, повернув время вспять.       — Пожалуйста…       Вэш действовал по живой памяти: свирепо вцепился зубами в горлышко ампулы и попытался его откусить. Оказалось, что легкость, с которой это постоянно делал Вульфвуд, на самом деле была отработанным автоматизмом. Вэш же сразу неправильно повел голову в сторону — осколки стекла заполонили его рот. Он сплюнул их, но все равно успел порезать себе губу и небо.       Несколько капель лекарства пролились ему на колени, когда он подносил битую ампулу к губам Вульфвуда. Руки у Вэша бесконтрольно дрожали. Он справился с задачей слишком дрянно: синие капли потекли вниз по подбородку Вульфвуда, смешавшись с остывшей кровью. Вэш попытался собрать их пальцами, но в этом было больше раскаяния, чем смысла.       — Я смогу.       Нервно отбросив пустую ампулу в сторону, Вэш зажал в окровавленных зубах новую.       Он разжевывал осколки, потому что у него не было ни времени, ни сил их выплевывать. Боль от порезов во рту была блаженством: Вэш был живым и платил за это страданием.       На этот раз он сам выпил содержимое ампулы, а затем резко наклонился вперед. Приоткрыв губы Вульфвуда и прижавшись к ним своими, Вэш перелил лекарство ему в рот.       Это спасение было погранично осквернению, но ему было все равно. У лекарства был вкус бензина и ментола; у губ Вульфвуда не было вкуса, кроме вкуса смерти.       Вэш хрипло закашлялся, прикрыв рот рукой: от стекла все внутри горело, кровь стекала по его горлу и подбородку. Он размашисто вытер губы кулаком, царапая себе щеку, и взялся за третью ампулу.       Ритуал повторился: губы прижались к губам, лекарство вылилось изо рта в рот, кровь смешалась с кровью.       Вэш думал о том, что это все слишком грязно, кроваво,       отвратительно неправильно       и, похоже, — черт возьми, очевидно — не вернет Вульфвуда к жизни.       Ведь он был так несомненно мертв, что отчаянные попытки Вэша это исправить казались жалким моноспектаклем.       Хрипя от боли, он выпрямился. Рука потянулась к пустой ампуле, любовно огладив большим пальцем острие угла — перчатка и плоть под ней тут же разошлись, послушные, как масло.       У Вэша оставалась последняя попытка. Если получилось у Ливио, почему не получится у него? Он должен сделать все, что угодно. Он обязан.       Он виноват.       Один.       Он.       Виноват.       — Моя кровь тоже… может что-то дать.       Вэш закатал рукав плаща и крепче сжал осколок. Приставив его к сгибу локтя правой руки, он глубже вдавил его в кожу: белая вспышка боли ослепила его на несколько секунд. Даже не переведя дыхание, Вэш повел осколок вниз, вспарывая себе запястье.       Порез был уродлив. Зияющей раной открылась его маленькая вселенная сухожилий и мышц: кровь и мясо делали его настоящим. Напоминали ему, кем он был и кем мог стать.       Прости нас, Тесла.       Это была далеко не та духовная музыка, под которую в голове Вэша обычно щебетал голос Рэм.       Он больше не юн и бессилен.       Он может поторговаться.       Вэш вытянул изрезанную руку вперед и посильнее надавил на предплечье протезом. Кровь хлынула вниз по запястью — Вэш поднес его прямо к губам Вульфвуда, чтобы не пропустить ни одной капли.       Глаза и невидимые метки на теле Вэша загорелись: он использовал неведомые грани своей силы планта, пробуя выжать из нее пользу, добыть жизнь. Под кожей что-то зудело, рвалось, пробужденное, наружу. Вэш приподнял голову Вульфвуда, чтобы кровь побыстрее стекала вниз по горлу.       Сколько он просидел так, сколько новых порезов себе нанес в погоне за искуплением? Вэш прекратил, когда ему стало мерещиться, что Вульфвуд зовет его по имени, тянется к нему рукой. Темнело в глазах.       Вэш резко встал на ноги, сплевывая кровавую слюну на песок. Идеальная тишина словно насмехалась над ним. Вдалеке, сваленный на песок, лежал мотоцикл Вульфвуда.       Искрящееся крыло прижало безвольное тело Вульфвуда к спине Вэша, когда он протезом схватился за непослушный руль: правая рука повисла, онемевшая, вдоль тела. Взревел распаленный мотор. «Дом» находился далеко, но и Вэш рванул вперед с нечеловеческой скоростью.       Сегодня у него не было причин притворяться никудышным водителем.       Он обернулся к мертвому Вульфвуду, но обращался, по правде говоря, к себе. Расцарапанный язык не хотел слушаться, провернувшись сквозь боль:       — Все будет хорошо.

***

Какое-то время назад.

Первая смерть Вульфвуда

      После боя с Разло Вульфвуд чудом остался жив, но одновременно с тем, как его глаза открылись заново, он ощутил вес своей новой проклятой ноши.       А ведь смерть впервые показалась ему блаженством, его рука в руках Вэша — долгожданным спасением, и тут жизнь забрала это все снова. Он дошел до вершины ее горы, только-только задрал голову к небу — и она пнула его в спину, вынудив опять свалиться в грязь подножья.       Казалось, так можно, даже нужно было умереть: ради Вэша, с ним рядом и притом — так и ни в чем ему не признавшись. Вульфвуду очень нравилось, что осознание его привязанности пришло к нему только на смертном одре: он не должен был жить с ним дальше.       Он мог отдать его ветру, спрятать в тени звезд и уйти.       Но он выжил и теперь не мог забыть, как сама смерть в такт его замедляющегося сердцебиения шептала ласково, как мать: Вэш, Вэш, Вэш.       Скуривалась бог-знает-какая сигарета: щелк, вдох, выдох; щелк, вдох, выдох. Может, со стороны выглядело, что Вульфвуд был все еще потрясен своей неудачной полусмертью, но на самом деле его, как и всех сильнейших мира сего, сразил самый опасный враг человечества.       — …любовь, — вслух дочитал Вульфвуд описание на этикетке бутылки виски.       Ночь была теплой и безветренной: весь приют уже спал. Ливио, слава богу, наконец затесался где-то в компании ребятни. Вульфвуд с Вэшем стояли у входа, прислонившись спинами к прохладному кирпичу стены. Дыра в луне смотрела на них, словно обличающая пороки судья.       Им троим сегодня было не до сна.       Вульфвуд хотел, чтобы все вернулось на круги своя. А теперь его секрет стоял костью поперек горла: царапался, рвался наружу.       Он даже не смыл с себя кровь и не переоделся. Не сделал ни хрена.       Он привыкал, что все-таки придется жить.       Вэш тоже был сам не свой. Как только все ушли, он почти перестал говорить, а с его лица пропало всякое выражение. Расстояние между ним и Вульфвудом — жалкий метр — кололось и жгло, как раскаленные гвозди.       Они оба поняли что-то страшное в тот день и бежали от этого в противоположных направлениях.       — А ты и правда, — вдруг серьезно начал Вэш, — был готов принять смерть, защищая то, что любишь.       Готов остановиться. Закончиться.       О, Вульфвуд был уже давно готов, слишком давно. Или так он, по крайней мере, твердил самому себе.       Интонация Вэша была неопределима: не обвинение и не похвала, а какой-то двуликий факт; карта, брошенная на стол рубашкой вверх. Вульфвуд не умел читать знаки: обычно он шел вслепую и разбирался с последствиями.       Или с бешено бьющимся сердцем притворялся дураком:       — Ну не то чтобы прям готов–…       — Лжец, — Вэш вдруг резко повернулся, и они встретились взглядами. — Да ладно тебе. Так ведь и должно быть. Так задумывалось.       Взгляд Вэша задержался на его поседевших волосах. Вульфвуд тут же отвернулся и невесело закурил — щелк, вдох, выдох.       — За то, что ты любишь, нужно жить, а не умирать.       — Что-то сам ты этому правилу не следуешь.       — Хватит уже сантименты тут разводить.       Вэш невесело усмехнулся, склонив набок голову:       — Извини. Самого бесит.       Он вдруг протянул руку и аккуратно забрал у Вульфвуда сигарету.       Ладонь Вэша оказалась у его лица: пальцы почти могли скользнуть по губам, или по щеке, или по подбородку, — Вульфвуд никогда не был так близок к спасению. Он мог сдаться в плен прямо сейчас. Палача милосерднее все равно было не найти.       Но у него никогда не хватало смелости сложить оружие на этом поле боя.       Он замер, не отводя от Вэша прямого, тяжелого взгляда. Тот сделал уверенную затяжку, глядя Вульфвуду в глаза.       Вульфвуд до боли сжал кулаки. Решительно вздохнул.       И нет. Ничего.       Трус.       Вэш, выдыхая дым, даже не закашлялся.       Вульфвуд моргнул, недовольно забирая сигарету обратно:       — Не дорос еще.       Вэш потерянно посмотрел на него. Несколько секунд он молчал, а потом непонятно улыбнулся:       — Постарайся больше не умирать, хорошо? — сигаретный дым, казалось, придал его голосу странную хрипоту. — Ну, а я пойду. Доброй ночи, Вульфвуд!       Вульфвуд даже не успел ему ответить: Вэша уже и след простыл. Хлопнула тяжелая входная дверь. Ночная тишина тоскливо зазвенела: спокойствие теперь всегда казалось напускным, как тишина перед бурей.       — Доброй, ага, — прошептал себе под нос Вульфвуд. — Самой доброй. Просто прекрасной.       В тот вечер он списывал все на усталость. В конце концов, их всех хорошенько потрепало.       Тогда Вульфвуд даже не догадался — для этого ему, жалкому расходному материалу, не хватало осознания своей значимости, — что Вэш убежал, потому что паника наконец добралась до него, схватила и вгрызлась во внутренности.       Невыплаканные слезы жгли ему глаза. Рот обжигала сигаретная горечь. Эйфория момента, когда Вульфвуд выжил, закончилась. Остался лишь холодный, больной ужас: он почти умер. Он уже почти был мертв. Вытекла вся эта кровь, почти вся эта жизнь.       Думая об этом, Вэш не мог дышать. Он не хотел дышать. Куда он смотрел? Как он мог позволить этому случиться?       Он бежал по темным коридорам, боясь, что хоть одна дверь откроется, что ему придется делить этот кошмар с кем-то еще, придется снова улыбаться: «Какое облегчение, как же все хорошо закончилось».       Вэш повернул за угол, увидел в одной из комнат Ливио, развернулся на пятках и пошел тихими широкими шагами в противоположную сторону. Вэш-мир-да-любовь все понимал: эти узы появились до него, они имели вес, он должен был их уважать. И он был, конечно, рад тому, что у Вульфвуда теперь есть близкий ему человек и что они снова вернулись друг к другу.       Но Вэш все равно не мог какой-то черной, уже сгнившей частью своей души не ненавидеть Ливио, потому что она кричала ему: «Это все из-за него, из-за него, из-за него!..»       Он мог отнять Вульфвуда у Вэша раз и навсегда.       И он почти это сделал.       И плевать, был это Ливио, или Разло, или кто-то еще.       Вэш заперся в темном туалете, бессильно рухнул на пол, обнял себя обеими руками: тело дрожало и не слушалось; его бросало то в жар, то в холод.       Как же ему было одиноко в своем ужасе.       — Боже, — шептал он сквозь слезы, покачиваясь вперед-назад, — О Боже, боже, боже, боже-…       Вульфвуд, конечно, никак не мог об этом знать. На другом конце приюта он упорно отмывал кровь с лица и был абсолютно спокоен. Голова только покруживалась. От курения.       Поэтому, раз он так и не признался Вэшу во всем на своем первом смертном одре, Вульфвуд собирался сделать это на втором. Он знал, что рано или поздно он случится опять, но не знал, когда именно.       Кто мог подумать, что Легато не оставит ему и шанса? Они были слишком далеки друг от друга, и у Вульфвуда, кажется, разорвались голосовые связки. Он захлебывался своими сожалениями, хотя тонул в физической боли. Как же он так ошибся, как пропустил столько моментов, когда можно было уже наконец облегчить кровоточащее сердце?       Но Легато все решил за него, и Вульфвуд снова оказался на пороге освобождения от своего прекрасного проклятия. Забвение выбрало его, и на этот раз жизнь Вульфвуда все-таки оборвалась. Он шел навстречу солнцу, раскинув руки, и не чувствовал страха.       А потом Вэш, конечно же, достал его с того света.

***

      Когда он проснулся, боль была, сука, везде: в каждой клеточке, в каждом сосуде, в каждом вдохе. Знай он, что будет именно так, Вульфвуд предпочел бы не оживать вовсе.       Пожалуйста, дайте вы мне уже наконец-то сдохнуть, устало подумал он.       Этот раз был несравнимо хуже предыдущего.       Сначала осознанность пришла к конечностям: Вульфвуд смял простынь в ослабших пальцах, неуверенно двинул онемевшей ногой, щелкнул суставами. Во рту было сухо и больно, как будто его накормили песком.       Он едва успел открыть глаза, как его тут же огрели по голове голосом — нет, даже не голосом, а плаксивым жужжанием:       — Нико? Нико! Ты проснулся? Ты правда проснулся?       Вульфвуд еще даже не успел вдохнуть и обрести способность говорить, как экзекуция продолжилась:       — Ты живой? Можешь говорить? Дай знак-…       — Ливио… — прохрипел он, — заткнись.       Он провел языком по деснам и тут же зажмурился, поранившись о застрявший между зубов осколок.       Вульфвуд сплюнул его куда-то в сторону. Стеклянных кусочков было еще несколько, и он тщательно исследовал языком свой рот перед тем, как глотать слюну. Открывать глаза не хотелось; веки были сухими, а кожа — тонкой, как бумага.       — Как себя чувствуешь? — где-то совсем рядом спросил Ливио.       — Лучше всех, — саркастично отмахнулся он.       — Добро пожаловать обратно, Николас, — сказал вдруг мягкий женский голос сбоку, и от неожиданности Вульфвуд аж дернулся, распахнув глаза. — Вы вовремя.       Все вокруг оказалось серо-голубо-белым: мебель, свет, одежда, лица. Вульфвуд планировал очнуться на засаленной койке в одном из тех мотелей, где они обычно пережидали песчаные бури, но его встретили идеальные стены стерильной палаты. К его голой груди были присоединены трубки и провода: он даже не чувствовал их, пока не увидел.       На него спокойно смотрели глаза Луиды и взволнованно — глаза Ливио. Вульфвуд коснулся горла, вдруг вспомнив колющее ощущение удушья и тяжесть конечностей, не по своей воле повисших в воздухе. Его ускоренный пульс порхал под пальцами.       И если он был жив, этому могла быть только одна причина: значит, Вэш все-таки убил Легато.       У Вульфвуда от этой мысли вдруг скрутило желудок. Он подал Ливио знак рукой, и тот успел поднести ему какое-то увесистое ведро перед тем, как Вульфвуда наизнанку вывернуло черной жидкостью.       — Это, вообще-то, цветочный горшок, кретин, — недовольно прохрипел он, вытирая рукой губы. Доверительно спросил, обращаясь к Луиде: — Что это со мной?       — Выживание, — улыбнулась та. — Из желудка выходит лишняя кровь. Скорее всего, еще какое-то время вас потошнит, но это скоро пройдет.       — Лишняя кровь? Из желудка? — выгнул бровь Вульфвуд. Его вдруг взял озноб, и он повыше натянул укрывающую тело простынь перед тем, как его вывернуло снова. — Это какая-то местная диета? Или ублюдок Блусаммерс устроил мне праздничный обед?       Ливио ответил ему потерянным взглядом, Луида — чем-то между сожалением и презрением.       — Нико… ты, бляха, умер, — выдохнул Ливио. — Это не смешно.       — Брось. Не впервые, — усмехнулся Вульфвуд, закрывая глаза. — Для меня это уже что-то вроде утренней зарядки. Помираю по расписанию.       — Ты был трупом, — голос Ливио страдальчески дрогнул, и Вульфвуда почти скрутило по новому кругу. В его мире так жалели только самых достойных: больных детей, женщин и брошенных животных. — Холодным и серым, мать твою, трупом.       Вульфвуд почувствовал, как от пробежавших вдруг мурашек встают на руках волосы, но все равно по-издевательски улыбнулся:       — Ого. Вот это да.       Ливио на нервах вдруг вскочил, почти откинув стул:       — Ты!.. я только снова-…       — Мамочки, — остановил его Вульфвуд, внимательно оглядывая торчащие из собственной груди трубки, по которым текла странная полупрозрачная жидкость. — Никто не воскресает, чтобы слушать твое нытье.       — Николас, — с упреком обратилась к нему Луида, — вы действительно были мертвы.       Она протянула Вульфвуду стакан воды.       — В последний раз, когда я видел смерть, исключений она не делала, — скептически сказал он.       И это была ложь, конечно, но все равно.       Вульфвуд попытался вспомнить, каково было быть мертвым, каково было умирать, но в голове всплывало только красное пятно плаща, а дальше — бесцветная пустота. Черт, он как будто всего лишь поспал дольше обычного; ну, и во сне его еще избили монтировкой и накачали наркотиками. И это была настоящая смерть? Ни ангельского хора, ни адского пекла? Чем он там, блин, занимался?       Вульфвуд бездумно щелкнул пальцами и указательным ткнул в сторону Ливио, вдруг вспомнив:       — А где вообще... Вэш. Где Вэш?       Ответом ему стал тяжелый вздох Луиды.       Вот оно. Вот различие.       Может, вдруг подумал Вульфвуд, именно такая тишина, наполненная чем-то столь же страшным, неправильным и липким, как навеки замаравшая пальцы чужая кровь, и есть       настоящая смерть.

***

      Вэш так устал.       Ему уже надоела — стыдно, стыдно, но как есть — многолюдная территория «Дома»: в этот раз находиться в родных стенах было тяжело. Слишком часто Вэшу приходилось показывать всем свои шрамы во время капельниц, слишком много ловить двусмысленных взглядов — но он выдерживал их стойко.       Вэш и так построил всю свою жизнь на публичном плясе между лицемерием и альтруизмом. Он мог позволить себе добавить в него еще одно движение.       — Мы приехали на базу вместе с господином Ливио. Он подобрал нас с семпаем в пустыне. К тому моменту господин Вэш уже привез вас сюда и передал врачам. Мы, конечно, не до конца понимали, что произошло, а спрашивать было как-то… неправильно. Да и что, собственно, тут спрашивать? Она и так висела в воздухе.

Смерть.

      После лекарств у Вэша всегда кружилась голова: как убитый он шагал по коридору, и растянутый рукав его кофты цеплялся за бинты на запястье, отчего раны ныли еще противнее.

Что ты сделал, Вэш?

      — Вэш ждал вестей снаружи. Мы молча сели рядом с ним: он никак не среагировал. За его очками было не видно глаз. Он был весь в крови, но кто вообще мог знать, чья она? А потом — из палаты? лаборатории? где там вас уложили? — вышел Брэд. Он даже не смог сразу сказать это Вэшу в лицо.       Рука, пускай и с натяжкой, но зажила (из-за растраченных сил его тело медленнее регенерировало), и шрам пополнил коллекцию: очередная клятва, очередное уродство. Вэшу нравилось подолгу его рассматривать: рубцовая линия веселым узором доходила до внутренней части ладони.       Вэш заключил сделку с дьяволом и оставил подпись на своей коже.       И всех об этом уведомил.       Смотрите, на что я пойду ради него.       Его даже не пускали к Вульфвуду в палату. Вдруг он сделает еще что-нибудь необъяснимое?

Что ты натворил?

      — Мы все, в общем, собрались возле койки, куда вас положили. Я помню, что очень хотелось плакать, но по какому-то негласному договору перед господином Вэшем все держались. А потом он тихо сказал: «Выйдите». Мы как-то помедлили: казалось не лучшей идеей его здесь оставлять, это было неправильно… да и разве эта боль не была общей? Хоть в чем-то?       Вэш просто хотел скорее добраться до своей комнаты. Он не совсем верил словам врачей о том, что почти погиб, но в этом, однако, находил и красоту: значит, они с Вульфвудом разделили это смертельное «почти» на двоих, как старую добрую выпивку.       Вэш любил хорошие параллели.       — У него вдруг загорелись — или наоборот потемнели, я не знаю, как объяснить лучше, — глаза. Мы с семпаем видели нечто подобное однажды. Я знала, что Вэш ничего нам не сделает, но на каком-то уровне инстинктов… он снова попросил нас выйти. И мы все вышли, потому что у нас, казалось, не было выбора. А через несколько минут после этого на базе пропал свет.

Неужели ты возомнил себя Богом?

      Короче говоря, то, что Вэш вернул Вульфвуда к жизни, всех здорово напугало.       Отличный результат, говорили они. Но больше так не делай, думали они. Это ненормально, тебе еще мир спасать, шептали ему они. На что ты размениваешься? Ты подумал? Это же всего лишь убийца, Вэш, поучали они. Он не изменится. Ладно, верь во что хочешь, вздыхали они. Просто столько стоит на кону… сам понимаешь. Ну, в этот раз повезло. А потом что? Ты нам нужен, Вэш. Тут же дети.       Клонило в сон; слабость тяжело окольцовывала конечности. Мимо Вэша вихрем пронеслась толпа детей: он даже не успел помахать им вслед. Его дверь была последней в длинном коридоре; достаточно далеко от медицинского отсека, чтобы сердце не замирало каждый раз, когда он думал о том, что Вульфвуд лежит где-то рядом.       — Все здорово перепугались. Сначала мы решили, что это Найвс выбрал удачный момент для нападения. Брэд побежал к вам с Вэшем и выбежал обратно с белым от ужаса лицом. Нас туда не пустили, но я краем глаза заметила, что Вэш лежал на полу в луже крови. На его теле слабо светились какие-то узоры… а потом кто-то сказал, что у вас, господин Вульфвуд, кажется, снова забилось сердце. Заставили вы нас, конечно, поволноваться. Такая вот история. Хорошо, кстати, выглядите. Вы правда заново покрасили волосы в черный? Все же родной цвет. Красиво. Красиво, да. Вот тут поправьте немного.       В комнате пахло хлоркой и цитрусами. Вэш включил свет, резко закрыл за собой дверь и измученно прижался к ней лбом. Голова раскалывалась на части, и прохлада металлической поверхности была его единственным спасением; щитом между ним и беспечным миром живых; между ним и миром людей.       За спиной Вэша щелкнула зажигалка.       Секунда — уколом адреналина в кровь.       Низкий голос Вульфвуда был таким же чужим этому месту, как этой сухой планете — раскат грома:       — Милая пижамка, чудик.       Вэш замер, не в силах повернуться: это чувство полной беспомощности напомнило ему недавние оковы сил Легато.       С невеселым смешком он спросил, так и глядя себе под ноги:       — И долго ты ждал меня в темноте?       — Все ради сюрприза.       Вульфвуд был раздражен: Вэшу не нужно было его видеть, чтобы это понять. У них обоих накопилось море невысказанных слов, и вот волны в нем опасно поднялись.       Собравшись с духом и вопреки всем захлестнувшим его чувствам, Вэш зло процедил:       — Значит, вот как ты это видишь. Сюрприз.       — А что не так?       — Я должен был сразу узнать, что ты пришел в себя. В то же мгновение, как ты открыл глаза.       Я не должен был жить в этом кошмаре ни одной лишней минуты.       Вэш слишком хорошо знал игру, которую они сейчас затевали. Это была дуэль без проигравшего. Чувства — пули, обязанные оказаться холостыми. Никакой честности и никакой опасности.       — Ну, ты уж извини. Сразу я был немного занят, слушал историю одного невероятного спасения, — гневно сказал Вульфвуд. Он снова щелкнул зажигалкой, но затяжки так и не сделал. — Может, все-таки повернешься ко мне, мой герой?       Но Вэш не спешил слушаться.       Он слишком поздно почувствовал, как воздух за спиной вдруг сдвинулся, разрезанный чужим присутствием: Вульфвуд резко развернул Вэша к себе и схватил того за воротник. Растянутая ткань беспомощно затрещала в его руке.       Вэш, наверное, больше ждал удара. Или — что увидит лицо Найвса. Легато. Дуло пистолета, холодящее лоб. Очередной выбор: казнить нельзя помиловать.       Но, когда они встретились взглядами, Вэш просто сорвал пластырь со своей незажившей раны.       Это был Вульфвуд. Всего лишь — всецело, по-настоящему — он.       И он подтвердил свою личность, рявкнув, как умел только он один:       — Идиот! И о чем ты только думал?!       Без очков и без крови на коже Вульфвуд был слишком красив, слишком юн. Он был одет в домашнюю одежду. На нем не было никаких бинтов, а рядом — никаких капельниц. Почти как новенький.       То есть, живой.       Вэш так и продолжал смотреть на него, как на видение.       Вот она — его отвеченная молитва. Он стер язык, обращаясь с ней к небу.

Забери у меня все, что хочешь: мою жизнь, душу, силу, мою совесть, мою веру — но оставь мне, Боже, молю, оставь мне его. Это моя единственная к тебе просьба, я больше ни о чем не прошу, я больше никогда тебя ни о чем не попрошу…

      У Вэша даже не было гарантий, что Вульфвуд очнется, как не было и посетительских часов, или тревожного сна в кресле сбоку от койки, или монотонного писка монитора пациента вместо колыбельной. Луида подозревала, что Вэш опять использует свои силы, если попадет к Вульфвуду в палату: как впервые испробовавший кровь зверь, он познал, что способен на чудо.       Так оно и было. Ведь он обманул смерть.       Да он пошел бы на все.       — Понимаю, — Вэш невинно улыбнулся уголками губ, — ты мной недоволен. Остальным, кстати, тоже что-то не нравится. И чего тогда вы все от меня хотите?       Он выиграл бьющееся сердце Вульфвуда за жалкие копейки сил на борьбу с братом и пару новых черных прядей на голове, но все помнили изначальную ставку: «олл-ин», его жизнь, все человечество.       Это было почти оскорбительно.       — Что, хочешь поплакаться? — саркастично покачал головой Вульфвуд. — Даже не надейся.       Отпустив воротник Вэша, он порывисто схватил его за правую руку — рукав тут же сполз вниз, обнажая неровные витки бинтов до самого плеча.       Вульфвуд бросил тяжелый взгляд на шрам. Его глаза вспыхнули: так отчетливо видеть их выражение было для Вэша почти интимно.       — Вот это, — Вульфвуд дернул его руку вверх, а Вэш думал только о пальцах, держащих его запястье в своем кольце, — смертельная, мать твою, рана, а не какая-нибудь царапина на коленке.       — Не такая и смертельная, раз не убила, — невозмутимо поправил Вэш.       — Проблема в том, что ты сам чуть себя не убил. Понимаешь?       — Опять стрелки переводишь. Умер-то из нас двоих именно ты.       В этот момент игра закончилась: Вэш был слишком болен смертью, и его тело медленно сдавалось. Он, сам того не ведая, произнес вслух заклятие, нарушив все правила.       Сначала зазвенело в ушах. Он моргнул: на мгновение этого — нового — Вульфвуда заменил собой тот, — настоящий? — погибший, потому что Вэш не умел вовремя нажимать на курок.       Вэш помнил, как рука Вульфвуда — рука трупа — безвольно свисала с койки; как холоден был его лоб, когда Вэш в прощании прижался к нему своим.

Вот ты и здесь,

на закате моего разума.

      Помнил, как Вульфвуд вдруг открыл глаза: на Вэша смотрел живой мертвец, сам дьявол. Он мягко улыбнулся, и Вэш почувствовал поцелуй дула на виске, когда Вульфвуд выдохнул ему в рот:       — Идем. Там не будет боли.       У Вэша тогда не нашлось голоса, чтобы ответить. Он правда мог все бросить и уйти. Он этого хотел.

Но где боль — там ты, а значит я должен

остаться.

      Но вот он моргнул — и перед ним снова расцвело его нечеткое, желанное настоящее. Вэш заметил, что Вульфвуд машет рукой перед его лицом, и то, как опасно сведены его брови, и сколько беспокойства плещется в его взгляде.       Только звон никуда не делся.       — Значит, не только рана, — проворчал Вульфвуд. — Башка тоже пострадала. Отлично, отлично.       — А вот грубить не обязательно, — вздохнул Вэш. Он заметил, что Вульфвуд больше не держал его руку. — Или у тебя после воскрешения наступил кризис идентичности?       Он сам подыгрывал своим демонам.       Нет, Вэш, шептало что-то внутри. Не притворяйся.       Еще чуть-чуть.       В конце концов, что, сопли перед Вульфвудом на кулак наматывать?

После того, как сам убил?

      Легато, стоящий в углу комнаты, глухо рассмеялся. У него во лбу зияла дыра от пули — идеальное благословение, божий приказ.       Вульфвуд нахмурился еще больше, наклонился ближе, осторожно беря Вэша за подбородок:       — Что это с тобой?       — Да все хорошо.       Но зрение уже смазывалось, предавало, в грязь смешивая настоящее с прошлым. Рука снова разнылась, а голова раскалывалась. Вэш почувствовал, как с носа по губам вдруг потекла кровь. Он увидел ее на пальцах, когда коснулся своего лица, и тут же вспомнил ее голос, шепчущий, что нужно делать, где нужно резать.       Тьма ударила Вэша в затылок, и он повалился прямо на Вульфвуда.       Реальность хотела его уничтожить, но он повалился прямо на Вульфвуда.       И тот подхватил его, крепко прижав к себе.       Повешенный нашел ногами табуретку и перестал задыхаться.       Обернул время вспять.       Ты живой.       — Стоило всего ненадолго тебя оставить… только не смей умирать у меня на руках, — приказал бархатный голос где-то совсем рядом; так близко, что Вэш чувствовал тепло его дыхания.       Дыши, дыши, дыши.       Под его ухом в груди пел чужой пульс. От Вульфвуда пахло мыльным корнем: запах из далекого детства, где у Вэша еще не было ничего, кроме Рэм, брата и бесконечности космоса за пределами корабля. Тогда он представлял будущее иным: широким, длинным, застланным чудесами и звездами.              Но оказалось, что жизнь состояла из жалких мелочей, вечных страданий и лишь редких моментов передышки. Как сейчас.       Вэш сдавленно выдохнул:       — Эй, я вообще-то не-…       — Помолчи. Идти хоть можешь? А стоять? Держись за меня.       И Вэш держался. Он вцепился в Вульфвуда изо всех сил, словно только так мог удержать свою душу в теле. Железный вкус крови жег рот. Он не ощущал себя чем-то отдельным и независимым в этом пространстве, он и человеком-то не был — только беспомощным, жалким грузом (плантом), тонущим, тонущим, тонущим, тянущим ко дну все, за что он пытался удержаться на поверхности.       Но сильные — а Вэш был ящик Пандоры что надо — руки сгребли его в охапку, провели по комнате и усадили на диван.       Когда Вэш понял, что Вульфвуд собирается его отпустить, то резко открыл глаза и цепко ухватил того за рукав:       — Куда ты… собрался?       Лицо Вульфвуда оказалось ближе, чем Вэш ожидал.       — Для начала тебе нужен врач, — он осторожно взял Вэша за подбородок, приподнимая голову вверх, рассматривая его губы и нос. — Кажется, кровь остановилась. Сиди ровно.       — Со мной все в порядке, — легко сказал Вэш, потому что говорил так всегда. И затем добавил — тише, слабее, стыдливее, потому что не говорил так никогда: — Не уходи.       Спаси меня.       Это был его личный проигрыш, его маленький позор: сегодня он не мог убежать. У Вэша не было ни физических, ни моральных сил встать. Он не смог вспомнить ни одной из тех вдохновляющих цитат Рэм, что позволяли ему говорить, избегая конкретики. Все защитные системы пали.       Вульфвуд тяжело вздохнул, выпрямившись:       — Кровь все равно нужно вытереть. Сядь ровно, я сказал.       — Хорошо, — Вэш выдавил из себя улыбку, и от этого его начало трясти. — Если останешься в пределе трех шагов.       Вэш нехотя выпустил его рукав из своей хватки. Ему казалось, что от него что-то оторвали.       — А то что? — выгнул бровь Вульфвуд, оборачиваясь.       — Скажу всем, что это ты меня ударил.       — У меня не такая плохая репутация.       — Именно такая.       Вэш раскинулся на диване, запрокинув голову на спинку и прикрыв глаза. Его ресницы дрожали. Руки нервно теребили обивку, пока Вульфвуд искал где-то в закромах его вещей что-нибудь, напоминающее полотенце. Выдвинутые полки возмущались, обиженно гремели ложки, патроны с готовностью звенели в бокалах. Включилась вода. Вульфвуд бурчал что-то себе под нос — Вэш не мог разобрать и слова.       Так звучало обещание завтрашнего дня. Чудо, завернутое в данность.       — Это все из-за лекарств, которыми меня пичкает Луида, — с улыбкой сказал Вэш потолку. Он должен был попробовать оправдаться. — Вот кто точно хочет меня убить. Но это ерунда. Я встречал наемников и покруче.       Диван скрипнул где-то сбоку, и Вэш лениво открыл глаза, поднимая голову. Встретивший его взгляд был серьезен, как выговор.       — Хватит, Вэш, — устало выдохнул Вульфвуд.       И Вэш, конечно, оказался бессилен: его единственный зритель, его партнер по выступлению попросил его покинуть сцену. Ему пришлось подчиниться.       Инстинктивно он хотел вырваться, когда Вульфвуд взял в свои влажные ладони его лицо. Подбородок дернулся вбок, а сердце в груди — куда-то за ним, смазано и рвано, как первый неуверенный выстрел новичка. Вэшу казалось, что происходящее — смертельно. Он ненавидел честность. Он сам запретил ее в их взаимоотношениях.       Она никогда не приносила ему облегчения.       Вульфвуд держал его взгляд, не отрываясь. Ком в горле мешал Вэшу спокойно дышать. В этот момент он признался себе, что один из Ган-Хо-Ганс все-таки одержал над ним победу. Вульфвуд был хуже них всех вместе взятых. Найвс поставил все на Легато и ошибся. Не стоило ему выбирать любимчиков. Существовали пытки многим хуже, чем физический контроль.       Вульфвуд мог бы сейчас, во всем этом умиротворении, полоснуть его ножом по горлу — Вэш бы и пальцем не пошевелил, чтобы его остановить. А еще он мог бы просто уйти. Или снова умереть там, где Вэш не смог бы его защитить.       У Вульфвуда был карт-бланш на его уничтожение. Отдайте Карателю все призовые деньги.       Он мог выбрать любой способ из списка, где убийство было самым милосердным.       Он бы преуспел в каждом.       Вэш не позволял себе отвести глаз. Он должен был смотреть на свою казнь. Он ее заслужил.       Они не разговаривали.       Тонкие пальцы держали подбородок Вэша, внимательно вытирая кровь с лица. Вэш до боли сжал руку в кулак, шмыгнув носом. Сжал зубы.       Он почувствовал, как, несмотря на его нескончаемые усилия, упрямая слеза все-таки сорвалась с уголка его глаза и потекла вниз по щеке.       За ней отправилась следующая.       От сдерживаемых всхлипов у него задрожали губы, но Вэш самыми немыслимыми доводами умолял себя не отворачиваться. Не бежать, хотя очень хотелось. Он чувствовал себя жалким и сильным одновременно.       Вульфвуд отложил полотенце в сторону. Вэш знал: ему тоже было сложно это видеть. Они изводили друг друга.       Вэш вздернул подбородок. Слезы круто покатились по его щекам. Он открыл рот, чтобы наконец-то сказать что-то важное; что-то, достойное конца света, мелькающего впереди.       Но вместо этого у Вэша получилось лишь булькнуть:       — Мне было очень страшно.       Вульфвуд как-то трогательно усмехнулся: Вэш редко видел столь доброе выражение на его лице.       И тут же сдался, закрыв лицо руками.

Спасибо тебе, я благодарю тебя, Господи, я благодарю, благодарю тебя, спасибо, спасибо, спасибо, спаси-

      — Знаю, — сказал Вульфвуд, притягивая Вэша к себе.       — Ты не понимаешь-… — пытался оттолкнуться тот, поспешно вытирая со щек слезы.       — Я знаю.       Вульфвуд обнял его практически через силу: уложил голову на свое плечо, прижал подбородком лохматую макушку. Вэш уткнулся носом во впадинку на его шее. Сделал глубокий вдох и снова прослезился.       Он подумал о том, как легко было бы сейчас взять руку Вульфвуда в свою. Как естественен, наверное, был бы их поцелуй: желание, временем выточенное в смертоносный клинок. Он мог бы стребовать с Вульфвуда верность. Мог бы обменять ее на свою и больше никогда не бояться одиночества. Душа, любимее собственной, прямо у Вэша под носом — лишь протяни ладонь. Бери, бери, бери. Просто скажи ему. Просто признайся. Попроси его о помощи, попроси его о помиловании, он никогда не причинит тебе вреда. Всего один раз. В последний раз.       Это было неправильно: Вульфвуд заставлял его хотеть жить. Хотеть завтрашнего дня так, что сводило скулы. Воображение рисовало Вэшу розовые закаты и теплые вечера. Он мечтал увидеть, каким человеком Вульфвуда сделает время. Увидеть, как тот состарится.       Это было невозможно: Вэш должен был спасти мир от Найвса. Цена последнего искупления — его смерть. Может быть, завтра. Может, уже этой ночью. Он и так взял у жизни больше, чем ему было отмерено. Ну и что, если он не увидит будущего, за которое так боролся. Милли с Мэрил посмотрят на стареющего Вульфвуда вместо него.       Я уйду.       Да, встану и уйду. Сейчас.       И отпущу его. Должен отпустить.       Но Вэш даже не смог заставить себя поднять голову. Он продолжал лежать на груди Вульфвуда, делая судорожные вдохи и выдохи.       Вульфвуд почти коснулся губами его уха:       — Я буду защищать тебя.       Почему-то Вэш почувствовал себя маленьким и уязвимым. Он до боли сжал губы.       — Ни за что, — тихо, но твердо ответил Вэш. Его глаза закрывались, а тело обмякло. Он положил ладонь на грудь Вульфвуда: хотел ощутить биение живого сердца под тканью, глубоко под кожей. Он ведь сам заново написал эту мелодию.       Вульфвуд тут же накрыл его руку своей, и Вэш вспомнил, как он еще недавно он умирал, спасая приют. Как они вот так же держали друг друга.       — Это все… — прошептал Вульфвуд. Вэш ощутил, как дрогнул и его голос, и рука, — чего я хочу.       Вэш, умирая внутри, сказал то, что должно:       — Советую захотеть что-то другое.       Он хотел, чтобы Вульфвуд снова разозлился, чтобы оттолкнул его куда подальше, в другой конец комнаты, и запинал до полусмерти. Пускай боль, которую он бы ему принес, стерла бы кошмар этой уязвимости.       Но Вульфвуд не разозлился. Он лишь тяжело вздохнул, прижимая Вэша к себе еще крепче. У Вэша получилось добиться от него лишь легкой стальной нотки в голосе:       — Советов я не спрашивал.       Как будто Вэш этого не знал. Как будто не понимал, что Вульфвуд пойдет за ним куда угодно, сделает ради него что угодно и найдет его где угодно.       Вот оно — самое страшное. Путь, который нужно было закончить здесь и сейчас. Клятва, закреплять которую они не должны, как бы ни хотелось, как бы легко ни было сейчас поднять голову и все разрушить. А может, наоборот исправить.       Вэш, впрочем, не собирался проверять. Он сделал свой выбор в тот день, оставил свою партию несыгранной. Он предпочел оставить эти губы нецелованными вместо того, чтобы на смертном одре вспоминать о том, что мог иметь.       Он совсем закрыл глаза, расслабляясь в тепле объятий. Завтра — или сегодня, неважно, главное, что потом — он должен был стать героем; должен был убить родного брата, пытаясь спасти человечество.       Вэш Ураган. Вот кем он был и под чьим именем собирался уйти.       Но сейчас это был просто Вэш.       И таким был его конец.