La guerra de la aceituna negra y blanca

Рио-Верде, Испания, 1361 год, август

***

I take all the fear, blood the sweat the tear Grind it in my mind and find another gear Blast past the line, broadcast a sign Saying, «Fear is a choice but the choice is mine» ©Bekhauf ~ Bloodywood, Babymetal

***

... Просторное и необычайно высокое августовского небо плавно окрашивалось в тревожно кроваво-красный цвет, словно перед необратимой катастрофой, коею не оттянуть, как бы кто не старался, словно понимая, что Рио-Верде суждено превратиться отнюдь не в Рай на земле, а в преисподнюю, в нечто настолько мерзкое, что только сожжение и сможет помочь очистить Герцогство от этой гнили, от этой скверны, от всего того мрака, что царил там, начиная ещё с прошлого века, будь он не ладен, как и тот ненормальный предок, что вообще заметил здесь оазис, не мог, что-ли найти другое место?! Тяжёлые, пропитанные всё той же необъяснимой тревогой и затаенным страхом, сизые, как дым, сизые, как пепел проплывали облака, подсознательно стараясь закрыть поднимающейся бледной аки смерть луне вид на Рио-Верде, как пыль застилает глаза при долгой и изнурительной погоне, а сами просторы благословенной Испании на этом мрачном фоне казались слишком гротескными, слишком нереалистичными, будто их рисовал ребёнок, умеющий провести дай бог прямую линию и утыкать её дугами а-ля горы, уродливые и мерзкие горы. Уродливые и мерзкие горы, мешающие видеть бескрайние горизонты, давящие, не дающие вздохнуть полной грудью, будто то был великий грех, и где-то там, если неотрывно смотреть вниз, можно запретить крохотную, почти игрушечную фигурку рыцаря, мчавшего во весь опор куда-то вдаль, куда-то далеко, что и не видно, где это самое далеко начинается. Смотреть за стремительным бегом этой фигурки довольно интересно, как и интересно предполагать куда она мчит, куда так спешит, будто этот Рай для неё настоящая тюрьма, а поля сражений это и есть свобода от удушающего контроля. Пусть так. Должно быть, всадник спешит на помощь, должно быть он сражается на стороне Педро Жестокого, храни его Господь Бог, этого великого человека, чьё имя навсегда войдёт в историю, вот бы он всё же занял трон и убрал своего сводного брата, изгнал бы как можно дальше, фигурка же точно мыслит так же. Может, где-то там, за этими горами, что выжившая давным-давно из ума старуха называет пальцами Ангела Оливы, разворачивается что-то масштабное, что-то такое... Опасное, рискованное, азартное! Настоящее сражение, настоящие рыцари, настоящее... ВСЁ! Ух, захватывающая же дух картина, ибо нет ничего лучше для средневекового мальчика чем мечты, пока ещё далёкие, смутные и полные излишней романтизации мечты о настоящих подвигах, о славе, о том, чтобы стать таким же сильным и несокрушимым, скакать во весь дух на вороном коне, сжимать эфес меча, пускать стрелы, драться до изнеможения, а после непременно вернуться триумфатором, чтобы все, непременно все кланялись и пели оды геройству, хотя реальность всегда далека от мечт, от мифов и детских грёз, но ничего, до вступления в рыцари остался целый месяц! Подумать только... Месяц! Никогда он ещё не тянулся так долго, как теперь, никогда не было так мучительно ожидать сентября, точнее его конца, но сам факт! Фигурка меж тем стремительно удалялась вдаль, пуская завесу пыли, коричневой, тяжёлой, от коей хочется чихать, чихать и чихать не переставая. Ну, скатертью ей и дорога, должно быть Педро выйдет победителем сегодня, или всё же то было локальное сражение, Бог его знает, что там творится внизу. Бабка Исабел говорит, что там опасно, там рыскают хищные волки и опасные разбойники, готовые в любой момент покуситься на грандов, и только здесь, рядом с этой проклятой оливой, чтобы она трижды сгорела, род Мадеро будет в полной безопасности, он будет защищён, а соответственно процветать, но на это мальчик готов был бы сказать, что больше бы подошло слово «вырождаться», потому как эта донья явно не в ладах со здравым смыслом, что посылает своих гонцов туда, где якобы смерть ждёт за каждым углом, чтобы те, нашли дальних родственников для продолжения рода, но те родственники по-своему счастливы, бабка говорит, что они предали святыню, но зато они не зависят от Исабел, а это уже хорошо, но она раз за разом возвращает в лоно, потому как её дело это чтить традиции, но традиции отвратительные и откровенно грязные, он уже видел то, что эта бабка выдала его сестру, или кузину, он так и не понял кто она ему, за далёкого родственника с другого конца Испании, это ли не ужасно? Куда лучше в один момент сорваться, оседлать лошадь и нестись вниз, к этим разбойникам, пусть отец и презрительно называет их швалью с больших дорог, но мечты на то и мечты, чтобы быть безумными, чтобы вырваться, чтобы задружиться с этими... Швалями? С этими разбойниками, стать их частью и никогда, никогда сюда больше не возвращаться! Эх, жизнь разбойничья, жизнь лихая! Почему он только родился скучным грандом? Экая досада, хотя может переход будет возможен? Можно и проверить, но потом, когда настанет время, может лет через 6. Шесть лет это солидный срок, в семь лет, точнее почти семь, это кажется целой вечностью! Получается, что через шесть лет ему будет где-то... Тринадцать! Тринадцать это много, это даже добавляет некой статусности, что он де уже взрослый, он ровня, он сильный. Будет. И несокрушимый. И вот будет ему тринадцать, то он обязательно и всенепременно прибьется к разбойникам, он станет среди них лучшим, хотя нет, не стоит быть лучшим, а то вдруг они завидовать будут и прирежут впотьмах оливковых рощ? Нет, такого не надо. Лучше просто быть любым разбойникам, наводить страх, носить настоящий кинжал, а этот кинжал будет ещё так маняще сверкать, вот у отца есть такой огромный меч, правда, но он тоже неплохо сияет, если взять в руки, то и не поднять, тяжелый, просто о! А чего стоят одни доспехи? Они и вовсе невероятные! Но нет, разбойники не носят доспехи, а что тогда? Какую-то особую разбойничью одежду или у них есть аналог доспехов? Жаль, что узнать предстоит не сразу, но всему своё время, всё ещё впереди! Если думать, как эта сестра или кузина, или кто она там, эта блаженная Ирене 2 со своим неиссякаемым оптимизмом. Откуда он только у неё? Исабел говорит, что это ангельское наваждение, да чёрт знает так ли это? Он всё равно не собирается быть таким же блаженным оптимистом, это удел таких наивных и откровенно жалких девчонок, как эта... Пусть будет старшая сестра, а он будет, например, фаталистом! Вот оно как. Фатальность. Фатализм. Оно даже звучит как-то более... Гордо! Лихо! То, что надо! Мальчик всё же нехотя встаёт и стряхивая осевшую пыль, чтобы никто из обитателей этого проклятого дома ничего не заметил, и переведя недовольный взгляд на режущие глаз белые стены особняка, тут же скривился. От этой белизны тошнило, мутило, какая же она неесственная, как и всё вокруг. В Рио-Верде белили всё, до чего могли дотянуться руки слуг: глухие каменные стены забора, конюшни, парадные галереи и даже стволы молодых олив у дороги, из-за чего деревья казались в темноте рядами бледных покойников в саванах,а Исабел утверждала, что белый цвет угоден Ангелу Оливы и это символ чистоты и святого глянца нашего рода, но на деле она была обычным параноиком, стараясь известью просто и жалко замазать въевшуюся в камни серую грязь и бурую, засохшую кровь. Получалось паршиво. Сколько гниль не называй святостью, гниль всё равно вылезет наружу, и кое где корка всё же облупилась, обнажая всю эту гниль и коричневые пятна чей-то крови, наверное, его дяди Иосефата. Отец говорил что-то о том, того зарезала какая-то шваль, может, так и было, кто же его знает, но самого мальчика не покидали подозрения, что то могла быть и сама Исабел, что совершенно спокойно избавлялась от тех, кто ей был не нужен, иначе объяснить не столько сами эти пятна, сколько "внезапную" кончину дяди Игнасио и тёти Итики было просто нельзя, только зачем бабке это надо? Ей делать больше нечего с другой стороны? Но даже так, в какой-то степени это даже держало в тонусе, потому как байки байками, а гнить в склепе не хочется, хочется куда больше прожить яркую, полную событий и риска жизнь, причём такую долгую, чтобы пережить всех, кроме матери, она пусть остаётся, она лично должна видеть его триумф и может тогда, тогда она точно увидит, точно-точно, что он самый-самый и может, может обратит на него внимание, просто назовёт по имени, большего и не надо, кроме хотя бы капли, хотя бы одного взгляда, это было бы уже истинным сокровищем! Но где-то в глубине души это отзывалось лишь тупой болью, нет, донье Иллеане не до него, она никогда и ни при каких обстоятельствах не обратит на него внимание, даже если он сожжёт ради неё всю Испанию, если он выиграет все сражения, станет королем, императором, да хоть самим чёртом страшным, она лишь вежливо и холодно улыбнется, вернувшись у прерванному делу, но надежда умирает последней, если она, конечно, есть, а она, несомненно, есть. Но всё равно, пусть она тоже будет жить долго-долго, аж до 15 века, а ещё лучше до 16, а он... Он лично заставит обратить на него внимание любой ценой! И отца тоже можно оставить, пусть и он наконец вспомнит, что у него есть сын, и сын самый-самый, и тогда-то, тогда-то отец не будет его избегать, не будет под любым предлогом сбегать за пределы Рио-Верде, как это сделал сейчас, стоило мальчику подойти хотя бы на три шага ближе, чем то было ему негласно дозволено. Да, пусть отец и мать увидят его, а ещё лучше, чтобы на них напали эти швали с большой дороги, эх, как же это звучит! Шваль. Шваль. Шваль. Как нечто запретное, столь сладостное, да. Пусть на них нападёт эта шваль, а он их спасёт, и тогда они увидят его, признают, что он достоин их любви, или нет, лучше пусть на него самого нападёт эта шваль с большой дороги, он будет мужественно драться и погибнет, но так, чтобы вся Испания знала об этом, а мать с отцом ещё будут плакать и винить себя в пренебрежении, а он станет легендой! Или нет, на него нападёт шваль с большой дороги, он будет бороться, а потом... Нет, не умрёт, это не для него, он лично победит целую шайку этих швалей с большой дороги, очистит дорогу и все гранды будут благодарны ему, а мама... Мама ещё будет плакать от радости, когда узнает, что это он! Он — её безнадежный выродок, а смог же сделать всё, чтобы её наряды дошли в целости и сохранности. Или нет, можно примкнуть к ним, а потом эти швали совершенно случайно возьмут в плен родителей, а он, он спасёт, да, они его не узнают, но он назовёт своё имя с гордостью и они будут благодарны. Эх, мечты детские! На деле же так не будет, на деле всё будет иначе. Как, в прочем и всегда. Малость разочаровавшись, что мечты это в первую очередь мечты, он бросил было взгляд на балкон, выходивший как раз в нужную ему сторону и по с течению весьма и весьма хороших, оченно положительных обстоятельств, донья Иллеана была там, лениво обмахиваясь павлиньим веером и меланхолично глядя куда-то за горы, один за одним расправлялась со спелым и невероятно сочным виноградом, чей липкий сок едва ли не летел во все стороны, стоило ей лишь слегка надавить на одну из ягод своими холёными пальчиками. Это удача, не иначе! Может, сейчас можно будет показать хотя бы ей задатки рыцаря и она, о, она совершенно случайно увидит это и похвалит, о, она будет в полном восторге! Чувство разочарования вмиг сменилось приятным до дрожи волнением. Сейчас или никогда более! Подхватив брошенный в период ещё прошлого разочарования деревянный меч, он, на волне энтузиазма, решил всё же показать как ловко он умеет орудовать своим оружием, нанося резкие, быстрые удары по пошатывающемуся манекену, но донья Иллеана была слишком занята для этого, с хрустом сорвав очередную ягоду, она лишь тяжело вздохнув, решила, что делать ей, собственно, больше нечего, а значит можно устроить себе нечто вроде внеплановой сиесты, в конце концов она её заслужила тем, что исполнила мечту доньи Исабел и подарила той внука, а что потом её уже и не волнует. Есть? Ладно. Нет? Ладно, ничего не поменяется. Жаль, конечно. Чертовски жаль. Но она почти заметила! Почти! Она взглянула ровно на минуту, когда склонялась над виноградом, а это победа! Настоящая победа! — Иполито, солнце моё, какая, однако, жалость, что донье Иллеане было плевать на тебя, хотя неудивительно, что это так, ведь ты не то что держишь оружие как неотёсанный свинопас, сколько тешишь себя жалкими мечтами, что я начинаю верить донье Иллеане, когда она говорит, что ты та ещё, как бы это по-мягче сказать, откровенное убожество, но ты не обижайся на меня, я говорю лишь то, что говорит твоя "любящая" мать, — донёсся с крыльца певучий, приторно-сладкий голосок, от коего внутри всё перевернулось. Только не он, кто угодно, только не эта тварь мазохистическая. Заняться ему больше нечем, как лезть туда, где ему не место! Иринео Кабрера же уже стоял на деревянном помосте, оправляя свой белоснежный, ни разу не коснувшийся грязи плащ, на его бледной и самодовольной роже сияла та самая фальшивая, выдуманная сытость, которую мальчик ненавидел сильнее соляной пыли. Он прижимал к груди латинский часослов с серебряными застёжками — подарок Исабел, и смотрел сверху вниз своим «царственным», вымышленным в бреду взглядом. — Истинный Мадеро разит врага словом и мыслью, — велеречиво протянул этот слизняк, лениво спускаясь по ступеням и демонстративно обходя грязные лужи у коновязи. — Моя матушка, донья Исида Кабрера, плакала у моих ног в Эль-Пуэрто-де-Оро, умоляя: «Иринео, солнце моё, ты рождён править умом, твоя сила — в чистоте крови», и знаешь, даже моя достопочтенная бабушка Исабел согласна со мной. Она сегодня лично велела мне проверить твои успехи в латыни, потому как твой утренний отчёт по её словам это просто позор, Иполито. Хотя, нет, не так. Это был незабываемый позор, что даже донья Иллеана хихикала от того, как комично ты пытался создать латынь с нуля, что и я бы поверил, но я не верю лишь потому что я — намного умнее, чем ты, просто знаешь, всё зависит от того, кто ты. Вот я — гранд Кабрера, а Кабрера веками, заметь, веками, славились своим умом, а мне лишь повезло, что я родился Кабрера, а то такое разочарование быть даже не то, что никем для Мадеро, сколько иметь такую убогую приставку, как Гарсиа, это даже звучит и выглядит как огрызок, и я не представляю как это тяжело быть убогим, что даже родная мать и та рада-радешенька, что так редко видит тебя, а вот я бы и вовсе предпочёл не видеть, но мне и не придётся, ведь мы отлично дополняем друг друга, ты — тупица, а я — умный гранд, ты — уродливое чудовище, а я — утонченный гранд, ты — изгой, а я — любимый гранд. Вот она разница, вот он контраст, - многозначительно возведя палец к небу, будто это добавляло Иринео некой статусности, а его словам — мудрости, он улыбнулся ещё шире. Ублюдок. Самый что ни на есть настоящий ублюдок. К тому же врун, коих поискать только и верит же в превосходство, а Исабел говорит, что как раз Кабрера и есть никто для Мадеро, а Исабел врать не станет, вероятно. И вообще, сами Кабрера по словам Исабел это нищие, никому не сдавшиеся родственники, коих она и приютила. К сожалению. Иринео вполне было можно оставить там, где он и родился, здесь он и не нужен. Утонченный гранд, ишь ты! Самомнение до небес, однако. И этот придурок верил в свои фантазии так свято, так громко хвастался несуществующей материнской любовью, что хотелось выбить из него эти сны вместе с зубами. — Замолчи, — тихо, сквозь зубы процедил вынужденный слушатель, делая шаг вперёд. — А то что? — Иринео ухмыльнулся, а его глаза меж тем лихорадочно блеснули. Он специально лез под руку, откровенно провоцировал, это было видно насквозь. Ждёт же срыва мазохистическая тварь, всегда когда меньше ждёшь и появляется, — Ударишь меня? Ну давай. Покажи свою дикую породу. Бей меня, докажи, что ты действительно стоишь своей фамилии, мне мама говорила, что все Гарсиа это безумные люди, им никогда не понять истинную природу аристократии так, как это понимаем мы — Кабрера. Да-да, моя мамочка, мать, матерь, мама, мамулечка, маменька, так и сказала это мне, когда я покидал особняк, и разве же она неправа? Я думаю, что права, ой, как она права! Я смотрю на тебя и виду подтверждение её словам, а мамочка, моя мамулечка, моя дорогая маменька мудрый человек и если ты всё же ударишь, а ты сделаешь это, я знаю, то ты подтвердишь эту истину, так давай. Докажи. Докажи. Или нет? Или ты всё же откажешься? Если откажешься, то ты ничем не лучше остальных, это значит, что ты, Иполито, просто слабак, который не может отстоять себя, но ты не такой, да? Ты же рыцарь? Настоящий рыцарь? Настоящий гранд? Тогда ударь меня, что есть сил, сделай это, или... Глухой, хрустящий стук оборвал столь пафосную речь Иринео. Часослов вылетел из его рук, а серебряные застёжки с брызгами лопнули, а сам Иринео со свистом выдохнул воздух и повалился в серую пыль плаца, пачкая свой стерильный белый плащ. Он катался по земле, хватаясь за ребра, из его породистого носа стремительно текла густая, тёмная кровь, смешиваясь с грязью. Ему было дико, невыносимо больно, он скулил как побитый щенок, но... сквозь слёзы и сопли на его окровавленной роже вдруг проступила торжествующая, безумная ухмылка страдальца. Он получил то, за чем пришёл. — Ты... ты ответишь... перед Божеством... — захлебываясь юшкой, прохрипел Иринео, нарочито размазывая кровь по лицу, чтобы раны выглядели как можно живописнее. — Исабел увидит, какой ты зверь... Она отдаст мне твои рощи... Я страдаю за верность её семье, её роду, а вот ты сгниешь на солончаках! Я гарантирую тебе это, мразь! Он поднялся, слегка пошатываясь и плача, продолжая проклинать всеми известными ему или всё же сочиненными его "гением" Кабрера, пустился бегом в сторону особняка, чтобы рассказать о том, что он несчастная жертва. Зачем ему это только? Получить расположение бабки? Возможно, но он выбрал заведомо провальную стратегию. Жалкая ябеда.