Это просто день такой

      Некоторые дни существуют только для того, чтобы с первой секунды пойти под откос. Миша в этом был уверен так же свято, как в том, что советская власть была опухолью на теле народа.       Возможно, не самое правильное сравнение, но других как-то не находилось: в Бога он не верил, как ни пыталась бабка ему в юности мозги мыть, в магию и темное провидение — тоже...       ...Хоть банку с чайным грибом и ставил на всякий случай перед телевизором иногда...       А других стабильных убеждений духовного толка, он, собственно, не имел. Поэтому — так.              Но не суть важно.              Важно то, что «не задавшиеся» дни просто бывают — обычно они начинаются с того, ты встаешь и путаешь местами правый и левый тапок, а зубная паста заканчивается в самый неудачный момент; в обед начальник приходит к тебе мусолить мозги по выдуманным причинам, а вечером, по приходу домой, ты видишь у порога две огромные дорожные сумки.       Да, подобные дни просто бывают, и их никуда из жизни не выкинуть. Это правда.       Тяжелые, неудачные и несчастливые, иногда они сливаются в одну беспросветную полосу, пуская по известному месту неделю или даже месяц подряд так, что начинаешь непроизвольно задумываться, а не виноват ли ты перед судьбой в чем-то лично? Они показывают свое уродливое лицо в череде мелочей: кот продирает диван до обивки и проваливаются в неизвестность ключи. В глобальных неурядицах, внезапно заболевших зубах, сбоях отлаженного до идеала быта. Они обрушиваются лавиной, ломая кости, встают в горле поперек как рыбная кость, и ложатся сверху на стоящие у порога клетчатые, пропахшие вокзалом и пылью, набитые до верха сумки. Крадутся тонкой полоской света из кухни, и вырастают из-под земли высоким, размазанным силуэтом. Они ложатся на горло с намерением удушить тяжелой лапищей вместо ласкового объятия женских, горячих рук.       И в такие моменты ты просто знаешь, нутром чувствуешь, что ничего хорошего не случится и дальше, потому что день такой. Такой вот косой период.               Но Миша уже, если честно, начинал задумываться: а не дохуя ли на него одного столько «таких вот» дней?              

***

             На часах-календаре, стоящих на столе в импровизированной комнате отдыха — на деле же, бесстыдно приватизированной рабочими его цеха подсобке, медленно капал обеденный час понедельника. Очень медленно.       Почти что мучительно.              Началось это всё, на самом деле, действительно до боли банально: на прошлой неделе череда мелких неурядиц запустилась с посеянных где-то ключей. А закончилось тем, что одномоментно вся его жизнь, выстроенная и без того шатко, от маленького толчка покатилась кубарем с горки, причем сразу в тартарары и — нахуй. Такого стремительного развития событий не показывали ни в убогих сериалах, ни в тревожных новостных сводках, ни в Голливудском кино. Там всегда была предыстория: детство, юность, и прочее влияние социума, приводившее к чужой катастрофе; любовные измены и драма без конца, растянутые в несколько лет, и только запечатленные одним моментом.       В это же время его личная Санта-Барбара заняла чуть меньше будней недели. От знакомства с персонажами до тоскливой развязки, неумело выстроенный сюжет упал плашками домино за пять дней: вот он уходит вечером искать по кустам у остановки ключи, а вот последний кадр застывает в глазах.              Синее платье, мелькнувшее в дверном проеме на кухню; шипение вечно недовольного кота.              Вот титры, рассказывающие про жизнь после фильма: постоянная горечь пива в горле по вечерам; головная боль, огромная, давящая высокими потолками комната отдыха, наполненная гулом практикантов и скрипом деревянных скамей — утром. И так день за днем, продолжая до бесконечности, пока цирроз печени не подкрадется со спины.       По крайней мере, такой финал предписывал его личный план погружения в безостановочное огульное пьянство. А он, вообще-то, был выверен и надежен, как швейцарские часы! Там единственная осечка отводилась внезапному кирпичу, который кому угодно может свалиться на голову, но тут, сами понимаете, шансы 50/50, никто не застрахован; и внезапному вмешательству сердобольных окружающих, сочувствующих и совершенно небезразличных, прущих напролом, как ураган. Почему-то запах перегара, вид не выстиранной спецовки, и еще тысяча косвенных мелочей, видимо, расправляли над головой транспарант: «ДОПРОСИ МЕНЯ», делая его странным образом для них привлекательным. Иного объяснения моральному давлению со стороны неравнодушных он не видел.              Как не хотел бы видеть и самих неравнодушных, честно уж говоря.              Но жизнь достаточно редко считалась с чужими мнениями, а на Мишу вообще очевидно точила зуб. Поэтому обед, понедельник, широкий и длинный, как кишка, деревянный стол, а за ним — отряд по спасению чужих печенок из лап алкоголизма в лице одного человека.              И видит Бог, Миша чувствовал: с уходом из его жизни Веры эта ёбанная череда «таких дней» только лишь началась. Что ему совершенно не нравилось.              Но Бледному с его стороны стола, и его личной убогой лавочки, было наплевать, как с высокой колокольни, на то что там кто-то думает о его сочувствии окружающим. Он в спасение утопающих руками утопающих не очень-то верил по множеству личных причин.       Одной из них, выражаясь фигурально, являлось отсутствие этих самых рук для самопомощи у конкретного пострадавшего...       ...Об остальных он в мужском обществе старался не заикаться.              В настоящее время было важно только то, что обед понедельника ознаменовался четко очерченной проблемой, о которой ему доложила тёть Лида с проходной. Она, как бывшая жена таможенника, и мухи не пропускала без пробивной карточки, а уж тем более в пьяном виде, так что изрядная помятость и пивное амбрэ обычного трезвенника ей сразу в глаза бросились. И новости о них быстро были донесены кому надо: то есть всем на предприятии.       Поэтому они тут и оказались в этом весьма неловком положении. Миша, отчаянно пытающийся игнорировать собственные проблемы, и Дима, откровенно этому мешающий.              Чудесный союз, закрепленный университетской дружбой. Очень гармоничный и правильный, если вы Бледного спросите.              И очень уж выходящий боком Мише время от времени.              Да, Дима сидит с другой стороны стола, сверлит его темными глазами исподлобья, губы поджимает с откровенной жалостью. Трет пальцы левой руки — нервная привычка избитой юности, и последствие множества университетских лабораторных работ, проведенных без защитных перчаток, — на лавке скрипящей ерзает.              Мнется, как баба, проще говоря. И, что самое главное, молчит. Ждёт чистосердечного, гад такой.              В целом, в этом не было ничего удивительного: Дима поступал так всегда, когда пытался выяснить, что довело Мишу до белого каления. Или если не знал, что ответить.       Это была его характерная особенность, закрепленная годами дележки комнаты в общежитии; выученный до безупречности трюк. Может быть, он делал это по привычке, принесенной из своего детства в условно «взрослую» тогда ещё жизнь, а может, просто хорошо понимал, что на ребенка, выращенного под страшным давлением, молчание и пространство оказывало лучший эффект, чем бесконечное напирание. Большого значения причины, по которым он так поступал, не имели. Важнее было то что Мишу это невероятно, безмерно бесило.              Было бы куда легче, если бы он спросил в лоб, как это делали все остальные. Или хотя бы предположил вслух. Но Дима никогда так не делал.              Он всегда, чтобы ни случилось, просто молчал, до крайности напряженно, и терся рядом, как виноватый призрак, ожидая, когда Миша сам перекипит и решит вывалить всё произошедшее. Неважно, в чем была проблема: украли у него полную сковородку макарон по-флотски прямо с плиты, или Петрович, сменный мастер, заебал кряхтеть над ухом; умер отец, или случился очередной скандал с Верой. Дима всегда просто оказывался рядом. Вставал где-то в стороне, держа руки перед собой, сверлил глазами, и ждал, когда чужой гнев наконец-то выбьет предохранительную пробку.              Наверное, его нельзя было винить: в конце-концов, метод был до смешного рабочий.       Но сейчас обеденное время капало, а желание признаваться всё никак не появлялось. Вместо него почему-то на грудную клетку давили странная боль и бессилие.              Да и что он вообще мог сказать? «Я довел Веру до развода»?              Или, может, лучше: «Кажется, я импотент»?              Может быть, нужно было воткнуть вилку в домашнюю котлетку, последнюю, которую она заботливо оставила прямо перед уходом в морозильнике, поднять глаза, и прямо на всё подсобное, так, чтоб слышал каждый, сказать: «Знаешь, Дима, а я никогда не хотел трахать свою жену»?              Да как в таком признаешься-то вообще!?              Себе, в первую очередь, признаешься. Дима-то, кончено, никогда бы не стал осуждать. Он понял бы.              Положил широкую ладонь на плечо, и, как делал всегда, наклонился немного, чтобы на одном уровне с чужим лицом быть, предложил со странной улыбкой: «Ну хочешь, я поговорю с ней?» — и, даже несмотря на Мишин громкий протест, всё равно поперся бы решать проблему, которая его вообще не касается. Обставил бы еще так, как будто всё само собой получилось, а он вообще ни при чем, ручки чистые.              Будто не угрожал соседям по крылу применением физической расправы за несчастную сковородку и еду, соседом на последние деньги купленную. Не доносил начальству о факте распития спиртного на рабочем месте при студентах, находящихся, на минуточку, на практике. Не разговаривал в который раз с его тогда ещё девушкой в попытке их помирить.              Дима, конечно, никогда на него не давил, заставляя рассказывать о проблемах, в отличие от той же Веры. Но морально он нагнетал будь здоров.              И от этого чувство вины ещё больше душило.              Иногда Миша даже злился, что их распределили на одно предприятие — так он мог бы со своими проблемами бегать и прятаться сколько душе угодно до первой личной встречи, которую по личным причинам откладывал бы до посинения. А тут не сбежишь! Не скроешься от вездесущего сочувствующего взгляда!        Радовало лишь то, что из-за специфики работы они мало пересекались — лаборатория стояла в другом конце производства, ближе к проходной, и варианта бегать на перекур к нему в цех у Бледного не было. Вот это была действительно манна небесная, не меньше, потому что терпеть этот жалостливый взгляд с самого утра Миша б не смог. Повесился.       Причем прямо операторской, на вешалке для спецовки.              Игнорировать же его всего час на обеде казалось вполне... Терпимо.              Если, конечно, не брать в расчет то, что каждый тяжелый вздох с другой стороны стола и стук кружки об столешницу заставляли дергаться не хуже замаха. И вздрагивать плечами. И отводить взгляд в сторону.              Да, Миша просто ненавидел, когда Бледный — тупая, кстати, кличка конечно, но прилепилась она намертво еще с первого курса, и шесть лет спустя не потеряла свою актуальность, — так вот, он ненавидел, когда Бледный переходил в режим назойливого ожидания. Оно будило ужасное чувство вины: настолько сильное, будто все эти годы он не с Верой постельный вопрос игнорировал, а с ним.       А чувство вины запускало механизм избегания. И что-то, но бегать Мишутка ещё в детстве научился ой как далеко, и надолго.       Поэтому он и собирался молчать дальше, глядя на то, как минутная стрелка неотвратимо оставляет до конца перерыва жалкие пять минут. Собирался взять себя в руки, и в первый раз за свою жалкую жизнь не поддаться чужому давлению. Сохранить это горе внутри себя, унести его, спрятать там, где никто не увидит, и сгнить заживо, его нежно лелея.       Собирался.              Пока Дима не поднял голову, глянув как-то странно, как-то неправильно: будто зло, но всё еще тоскливо-ласково, и не сказал вслух, заставив замолчать перешептывающихся вокруг студентов, мастеров, и, кажется, всё производство разом.              «Вера ушла что ли всё-таки?»              Собирался смолчать, пока горе на эту фразу не подняло уродливую собачью голову.