Кадр только для меня

      Идея родилась спонтанно, но оказалась идеальной: снять квартиру в Нью-Йорке. Их собственный уголок посреди вечного хаоса, неустанно сопровождавшего обоих в последнее время. Чтобы не проводить время в безликих отелях, а возвращаться домой — даже если прилетали лишь на пару дней. Их графики были безумными: Коннор — в Лос-Анджелесе, Хадсон — в Ванкувере, перелёты по миру, съёмки, пресс-туры, показы. Они редко совпадали, но когда появлялась возможность — даже если это был всего день в одном городе — хватались за неё как за глоток воздуха: каждая минута, проведенная вместе, была ценна. Сегодня у Хадсона был вечерний выход в свет в центре Манхэттена, а Коннору никуда не нужно было. Поэтому он остался ждать Хадсона дома. Нью-Йорк по обыкновению был залит огнями. Небоскрёбы сверкали тысячами окон — жёлтых, белых, кое-где синих от офисных мониторов. Внизу бесконечным потоком ползли жёлтые такси, мелькали красные стоп-сигналы, и этот гул не затихал ни на секунду. Напротив висел рекламный щит — модель в алом платье сменяла позы каждые несколько секунд, и каждый раз спальня на мгновение становилась багровой. Шторы Коннор задёрнул неплотно — не любил полной темноты. Ему нравился этот полумрак: тёплый, янтарный свет от лампы на тумбочке смешивался с холодными городскими отблесками, и они плясали по потолку, сменяя друг друга. Коннор сидел на кровати, скрестив ноги, с ноутбуком на коленях, в мягкой байковой пижаме — синей, любимой, уже немного потертой и кое-где даже дырявой. Он возил её с собой везде, чтобы даже в чужом городе чувствовать себя как дома. Волосы после душа ещё не просохли, некоторые пряди падали на лоб и начинали превращаться в кудряшки, другие — виться у висков. На губах блуждала рассеянная, лёгкая улыбка — та, что появлялась в минуты полного покоя. Без макияжа, без софитов, без камер. Он знал, что Хадсон вернётся поздно, но не ложился — хотя веки уже тяжелели, а чай в кружке на тумбочке давно остыл. Пальцы сами листали снимки на экране, а мысли были там, внизу, на этих шумных улицах, где Хадсон сейчас, наверное, улыбался фотографам своей безупречной улыбкой. Он знал эту улыбку до каждой морщинки. И ждал, когда сможет увидеть настоящую. На экране одна за другой сменялись фотографии. Бейли. Подруга с четырнадцати лет, с тех времён, когда они оба были никем и мечтали о разном. Она не была суперзвездой, но иногда появлялась в его короткометражках — тех, что Коннор снимал как режиссёр, и в редких фотосессиях. Он никогда не называл себя фотографом — просто любил снимать тех, кто ему дорог, и у него это получалось. Пусть непрофессионально, но с душой. Эти кадры он сделал в Лос-Анджелесе во время их последней встречи и сейчас пересматривал, отмечая про себя удачные ракурсы. Дверь хлопнула — в комнату ввалился Хадсон. В безупречно сидящем костюме, с расстёгнутым воротом рубашки, с усталым, но довольным видом. Скинул обувь у порога и, не поздоровавшись, рухнул на кровать, пристроившись плечом к плечу, заглянул в экран. — Это ты снял? — ткнул пальцем в кадр — женский профиль, освещённый предзакатным светом. — Ага, — Коннор пожал плечами. — Бейли. Ничего особенного, просто побаловался. — Ничего особенного? — Хадсон придвинулся ближе, и Коннор уловил его знакомый запах — от которого внутри всё сжималось. — Детка, это же настоящее искусство! Ты умеешь видеть людей. И не говори, что это баловство. — Я не профи, Хадди. Я просто люблю снимать. — Коннор закрыл ноутбук, отложил в сторону. — Моё хобби, не больше. — Но при этом сам отлично выходишь на фото, — Хадсон провёл рукой по его плечу, задержался на ткани пижамы. — Я видел твои с дорожек. Ты просто выходишь, встаёшь — и все влюбляются. — Твои тоже очень горячие, Хадди. Зря ты так. — Ты просто меня любишь, Кон-Кон. Меня весь вечер щёлкали со всех сторон, а я, кажется, ни на одной фотке нормально не получился. Каждый раз ощущаю себя школьником у доски. Коннор улыбнулся и откинулся на подушку, потянул Хадсона за собой. Тот поддался, оказался сверху, опершись на локти. — Согласен, оказаться перед объективом самому — совсем другое дело. Но я почему-то не боюсь. — А я боюсь, — признался Хадсон, и голос его стал тише, будто он делился чем-то по-настоящему личным. — Хотя должен бы уже привыкнуть. — В этом нет ничего сложного, — Коннор провёл ладонью по его щеке, пальцы скользнули по волосам на затылке. — Ты просто не знаешь хитростей. Хадсон скептически приподнял бровь. — То есть у тебя есть секрет, как хорошо выглядеть? — Не секрет, — Коннор усмехнулся. — Я просто умею расслабляться перед камерой. В отличие от некоторых. Хадсон хотел возмутиться, но вместо этого улыбнулся. — Придурок! — Слышал уже. — Коннор притянул его за шею и поцеловал — коротко, в уголок губ. — Хочешь, попробуем? — Что именно? — Я покажу тебе, как это делается. С другой стороны объектива. Коннор уже поднялся, достал из сумки небольшую камеру, которую всегда возил с собой в поездки. В глазах Хадсона мгновенно загорелось любопытство, но следом мелькнуло напряжение. Он провёл рукой по идеально уложенным волосам. — Прямо сейчас? — Хадсон окинул взглядом свой пиджак, потом Коннора в пижаме. — Ну, мы смотримся странно — словно из разных временных зон. — Смущает пижама? — Коннор усмехнулся, потянув за ворот. — Могу снять. Хадсон моргнул. В воздухе на мгновение повисла тишина — он не был готов к такому повороту. — Конни… — начал он, но голос дрогнул. — Шучу, — Коннор усмехнулся, опуская руку. — Расслабься, Хадди. Просто посиди в кресле. Там свет хороший. Хадсон хотел бросить что-то в ответ — съязвить, прикрыть привычной дерзостью собственную неловкость. Но вместо этого просто вздохнул, поднялся и направился к креслу. Сел ровно, выпрямив спину, положил руки на колени. Огни ночного города, пробивавшиеся сквозь стекло, рисовали на его лице сложную игру теней: тёплые отблески лампы, холодную синеву рекламных экранов, яркий неон вывесок. Но сидел он напряжённо, то и дело одёргивая пиджак, будто чужой самому себе. Пальцы дрожали — едва уловимо, но Коннор все равно заметил. Он поднял камеру, поймал фокус, сделал шаг назад. Хадсон замер с привычной полуулыбкой — той, что надевал на красные дорожки. — Нет, — сказал Коннор, не опуская камеру. — Не так. — Что не так? — Хадсон нахмурился, в голосе послышалось раздражение. — Я делаю всё, как ты просишь. — Ты делаешь всё, как просят на съёмках. А я прошу по-другому. — Коннор шагнул ближе, не отрываясь от видоискателя. — Сними пиджак. Медленно. Хадсон усмехнулся — резко, с вызовом, но потом замер, когда смысл слов Коннора дошёл до него. — Я хочу тебя, Хадди, — сказал Коннор, чуть опуская камеру. — Не актёра с обложек. Тебя. Со всем твоим сраным беспорядком в голове. Хадсон моргнул. — Ну ты и романтик, блядь. — Я стараюсь, — Коннор улыбнулся. Хадсон медленно выдохнул и начал расстёгивать пиджак. Пуговица за пуговицей. Он смотрел прямо в объектив, но теперь в его взгляде не было ни напускной самоуверенности, ни привычной игры — только что-то уязвимое, что он так старательно прятал от всех. И от себя тоже. Коннор щёлкал кадр за кадром, не отрываясь от видоискателя. Чувствовал, как дыхание Хадсона меняется, как напрягаются мышцы под рубашкой. — Медленнее, — сказал он, и голос его стал глубже. — Ты раздеваешься для меня. Не для зала. Для меня. Хадсон прикусил губу, и в этом жесте было столько борьбы — с собой, с собственным внутренним страхом быть настоящим до конца. Пальцы дрогнули, когда он начал стягивать пиджак — ткань скользнула по плечам, открывая рубашку, туго натянутую на груди. Он сбросил его на пол, не сводя глаз с камеры. Щелчок. — Отлично. Теперь откинься на спинку, расслабься. Хадсон подчинился, но в каждом движении всё равно чувствовалось сопротивление. Он всё ещё был в рубашке, расстёгнутой у ворота, с лёгким беспорядком, который возник сам собой — от его собственных движений и от взгляда Коннора сквозь стекло объектива. Ворот съехал, открывая ключицу, и отражённые ночного города скользили по открывшейся коже. — Видишь? — сказал Коннор, опуская камеру. — Ты уже другой. — Я и не играл, — ответил Хадсон, и голос его звучал хрипловато, сбивчиво. — Знаю, — Коннор шагнул к нему, поставил камеру на тумбочку. — Ты просто перестал напрягаться. Это и есть секрет. Он шагнул вплотную, упершись коленями в кресло по бокам от бёдер Хадсона. — Слушай, Хадди… — Коннор задержал взгляд на его лице, потом улыбнулся чему-то своему. — Ты сейчас выглядишь так, что я, блядь, забываю, зачем взял камеру. Хадсон сглотнул. Он смотрел на Коннора снизу вверх — и в его взгляде больше не было ни вызова, ни игры. Было нечто, что он с первого дня испытывал по отношению к Коннору: восхищение и безграничное чувство безопасности и доверия. Он так привык быть тем, кем его хотят видеть, что порой забывал, каково это — быть собой. А Коннор умудрялся вытаскивать это из него без усилий. Без давления. Просто присутствием. Коннор потянул ткань его рубашки вниз, открывая плечо. Подушечки пальцев мягко прошлись по ключице, задержались — и будто случайно задели сосок. Хадсон дёрнулся, задержав дыхание. — Конни... — Тихо, — Коннор провёл большим пальцем по соску — медленно, с нажимом, чувствуя, как тот твердеет под тканью. — Просто дыши. Хадсон прикрыл глаза. Наконец-то перестал сопротивляться. Напряжение ушло, и он просто выдохнул — долго, тяжело, позволяя Коннору делать с ним что угодно. Тот не убрал руку, продолжал описывать круги, наблюдая, как Хадсон расслабляется, как его дыхание становится глубже, как он вцепляется в подлокотники. Коннор наклонился и коснулся губами его шеи — влажно, горячо, от ключицы к челюсти. Приоткрыл рот, провёл языком по пульсирующей жилке, и Хадсон выгнулся, впиваясь ногтями в ткань кресла. Коннор снова поцеловал его шею, чуть прикусывая, оставляя влажный след, и на мгновение отстранился, чтобы посмотреть на результат. Кожа горела, след от губ алел на сгибе шеи. — Я же сказал — дыши, — прошептал он, чувствуя, как собственное дыхание сбивается, как пижама становится тесной, а низ живота наливается жаром. Он провёл ладонью по груди Хадсона, чувствуя сквозь рубашку, как напряглись мышцы, как часто бьётся сердце. Пальцы скользнули вниз, остановились на пряжке ремня. Коннор задержал там ладонь, обхватил, слегка потянул на себя — не расстёгивая, просто давая понять, куда хочет двинуться дальше. От этого движения Хадсон выдохнул горячо, рвано, и бёдра его сами качнулись навстречу. — А ты уверен, что это просто позирование? — выдавил он, не открывая глаз. Коннор усмехнулся, прикусил мочку его уха, провёл языком по краю. Хадсон дёрнулся, пальцы сами нашли бёдра Коннора, сжали с силой, притягивая ближе. — Нет, — ответил Коннор хрипло. — Я просто хочу тебя. В кадре и без. Он накрыл губы Хадсона своими. Сначала мягко, почти невесомо, пробуя на вкус, а потом — жадно, глубоко, впуская язык, чувствуя, как тот отвечает, как пальцы впиваются в плечи, притягивая ещё ближе. Коннор прижался плотнее, позволяя Хадсону ощутить, как сильно он возбуждён, и услышал, как тот сорвался на низкий, сдавленный стон. — Ты целуешь меня так, будто я твой любимый снимок, — выдохнул Хадсон, когда они оторвались друг от друга. — Ты и есть мой любимый снимок, — ответил Коннор, касаясь пальцами его губ, проводя по нижней, надавливая, заставляя приоткрыть рот. — Тот, который никогда не надоест пересматривать. Хадсон коснулся его пальца языком — медленно, плавно — и Коннор выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты даже не представляешь, как это выглядит со стороны, — сказал Коннор хрипло. Хадсон медленно открыл глаза — и посмотрел на него в упор. Взгляд был тёплым, немного затуманенным. — Покажи, — тихо сказал он. — Покажи, как я выгляжу, когда ты меня целуешь. Коннор потянулся к столику, взял фотоаппарат, поднёс к лицу. Поймал в видоискателе влажные губы Хадсона — и щёлкнул. Не опуская камеры, снова провёл большим пальцем по нижней губе, надавливая, заставляя приоткрыть рот шире, и сделал ещё один кадр — крупным планом. Затем отложил камеру на пол, бесцеремонно, не глядя, и вернулся к его губам. — Ты самый красивый, когда не позируешь, — ответил Коннор, вновь наклоняясь, целуя его — медленно, глубоко, чувствуя, как Хадсон тает под ним, как дрожь пробегает по телу от каждого прикосновения языка. — А теперь... — Коннор оторвался от губ. — Посмотри на меня так, как смотришь только на меня. Хадсон зажмурился и открыл глаза. Взгляд его был настоящим и беззащитным. Тот, что он прятал от всего мира, но никогда — от Коннора. В нём не было больше ни дерзости, ни вызова. Только тепло, восхищение и уязвимость, которую он позволял видеть только одному человеку. Коннор замер, вглядываясь. Сердце колотилось где-то в горле, а в груди разрасталось что-то тёплое, почти болезненное. Потом поднял камеру с пола, навёл, нажал на спуск — глядя не в видоискатель, а в его глаза поверх объектива. Щелчок. — Это был лучший кадр, — прошептал Коннор, откладывая фотоаппарат. Он сел к Хадсону на колени, обхватил его лицо ладонями, вглядываясь в каждую черту, в тени под глазами, в припухшие от поцелуев губы. Пальцы скользнули по шее, расстегнули ещё две пуговицы рубашки, оголяя грудь. Коннор провёл ладонью по горячей коже, сжимая мышцы, чувствуя, как Хадсон вздрагивает под его рукой. Хадсон выдохнул ему в рот, руки нашли бёдра Коннора, притягивая вплотную. Коннор прижался сильнее, давая почувствовать, как сильно хочет, как каждый его нерв звенит от этой близости. Его пальцы ловко расстегнули ремень, скользнули под ткань брюк, нащупали напряжённую плоть. — Теперь ты знаешь, как выглядеть на фото, — прошептал Коннор, двигая рукой ритмично, чувствуя, как Хадсон выгибается ему навстречу. — Ты смотрел на меня, а не на камеру. Это и есть секрет. — Коннор скользнул губами по его шее, целуя, покусывая, пока рука двигалась быстрее, чувствуя, как Хадсон уже балансирует на грани. Он оставил на шее влажный след — тёплый, быстро остывающий, — и отстранился, чтобы видеть лицо Хадсона в момент, когда тот сдаётся. — Иногда, когда меня снимают на дорожках, я представляю, что ты там, за объективом. И тогда всё получается само собой. — Иногда? — Хадсон усмехнулся сквозь сбитое дыхание, но в голосе прорезалась привычная дерзость, уже беззащитная, как улыбка после долгой разлуки. — Всего лишь иногда? — Не хочу, чтобы ты зазнавался, — ответил Коннор с улыбкой в голосе. Он поцеловал его коротко, собственнически, и убрал руку из брюк, оставляя возбуждённым, готовым, дрожащим от предвкушения. — Потому что кадр — всего лишь стекло. А ты — то, что я хочу видеть по ту сторону. Коннор поднял камеру с пола, развернул экран и показал последний кадр. На экране — лицо Хадсона, смотрящее прямо в объектив с такой открытой, такой беззащитной нежностью, что у обоих сжалось горло. — Это я? — спросил Хадсон тихо, почти шёпотом. — Это ты. Обычно так ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не смотрю. — Можно, я сохраню? — Нет. Хадсон фыркнул, но глаза его улыбались — теми тёплыми, настоящими морщинками в уголках. — Даже не спросишь почему? — Я знаю ответ, — Хадсон откинулся на спинку кресла, всё ещё тяжело дыша. — Ты никогда не отдаёшь то, что считаешь своим. — Верно, — кивнул Коннор, закрывая крышку объектива. — Поэтому не проси. Этот кадр — только для меня. Но разрешаю тебе смотреть его, когда я рядом. Он убрал камеру обратно в сумку, усмехнувшись, и добавил, уже мягче: — Но я всё равно тебе его подарю. Когда-нибудь. — Когда? — Когда мы перестанем жить в перелётах. Когда ты будешь просыпаться рядом чаще, чем в отеле. Хадсон поднялся с кресла, шагнул вплотную. Он всё ещё был в рубашке, расстёгнутой почти до пояса, с влажным следом на шее, с лёгким беспорядком, который Коннор создал своими руками. Между ними всё ещё искрило, и Коннор чувствовал, как внутри всё напряжено, как каждая клетка требует продолжения. — Я никуда не исчезну, — сказал Хадсон тихо, и голос его был тёплым, обещающим. — Ты же знаешь. Я всегда найду способ быть рядом. Даже если это всего одна ночь между Ванкувером и Лос-Анджелесом. — Знаю, — Коннор коснулся его щеки, пальцы скользнули на затылок, потерялись в гладких волосах. — Но привыкнуть к этому не могу. Они стояли в тишине — у кресла, в приглушённом свете ночного города, без камер и зрителей. Хадсон уткнулся носом в плечо Коннора, вдохнул запах его шампуня, смешанный с его собственным запахом кожи. — Детка? — Мм? — Достань ещё раз фотоаппарат. — Зачем? — Коннор провёл пальцами по его затылку, чувствуя, как тот прижимается ближе. — Хочу, чтобы у тебя остался этот момент. Не в памяти — в кадре. Коннор помедлил, потом всё же полез в сумку, достал камеру. Хадсон обнял его — просто прижался щекой к его виску. Коннор поднял камеру, навёл было, но тут же опустил. Потом поднёс к глазам снова, поймал фокус — их отражение в тёмном стекле окна, двое, сплетённые в одно, тёплый свет лампы и холодный неон города за спиной — и нажал на спуск. Щелчок. — Что там? — спросил Хадсон, не разжимая рук. Коннор развернул экран. Они вдвоём, обнявшись, не глядя в объектив — просто живущие в этом мгновении. Хадсон смотрит прямо в кадр, но не напряжённо, а так, будто смотрит на Коннора сквозь стекло. — Неплохо, — тихо сказал Хадсон. — Теперь это — мой любимый кадр, — ответил Коннор, и голос его дрогнул. Коннор убрал камеру, но в голове уже прокручивал завтрашние планы. Завтра у него интервью на местном телевидении, а Хадсон улетает обратно вечерним рейсом. Но это завтра. А сейчас — только они. — Хадди, — сказал он, улыбаясь той самой лёгкой, рассеянной улыбкой. — Да? — Завтра утром я покажу тебе, как работает дневной свет. Обещаю, это проще, чем ты думаешь. — А в следующую нашу встречу? — Хадсон улыбнулся в ответ, и в голосе его послышалось предвкушение. — В следующую встречу я сниму с тебя всё. — Коннор усмехнулся, показывая на камеру. — И плевать на свет. Хадсон рассмеялся. — Я уже согласен.