Сломать заботой

В кабинет ворвался ветер — вместе с Мистером Линчем, который, кажется, не заметил, как распахнул дверь с такой силой, что та ударилась о стену. Он был бледен, как полотно, но на губах плясала его обычная кривая усмешка, обнажающая клыки. — Работа выполнена, — бросил он, не здороваясь. Голос звучал хрипло, и Лэмбтон, подняв взгляд от документов, мгновенно это отметил. — Тварь нейтрализована. Образцы в лаборатории. Можете не благодарить. Лэмбтон откинулся в кресле, сложив руки в замок. Он не смотрел в глаза Мистеру Линчу. Он смотрел на его правую руку, которая неестественно сильно сжимала край куртки, прижимая ткань к левому боку. И на то, как Линч переносил вес тела на правую ногу, стараясь не опираться на левую. — Мистер Линч, — голос Лэмбтона был ровным, холодным, как сталь операционной. — Вы умеете считать? Линч фыркнул. — Я спрашиваю, потому что вы выглядите так, будто потеряли как минимум литр крови, — Лэмбтон медленно поднялся из-за стола. Каждое его движение было выверенным, хищным. — И, судя по тому, как вы прижимаете к себе эту жалкую тряпку, рана в брюшной полости. А ваша левая нога... она не выдерживает вашего веса. — Ерунда, — Линч дернул плечом, и это движение вышло резким, отдалось болезненной гримасой на его лице, которую он тут же спрятал за ухмылкой. — Царапина. И не вашего ума дело, доктор Лэмбтон. — Я не доктор. Я ваш работодатель. И пока вы — моя собственность, — Лэмбтон сделал шаг вперед, и Линч инстинктивно дернулся назад, ударившись спиной о косяк двери. Его зрачки расширились, но не от страха. От вызова. — Собственность? — прошипел Линч. — Я ничья собственность. Я сделал работу. Вы получили образцы. Сделка закрыта. Я ухожу. Он попытался шагнуть в коридор, но Лэмбтон оказался быстрее. Его ладонь легла на дверь, мягко, почти невесомо, захлопывая ее обратно. Лэмбтон теперь стоял вплотную, загораживая собой единственный выход. — Вы даже не перевязали раны как следует, — сказал Лэмбтон, и в его голосе не было упрека. Только любопытство. — Вы перемотали их рукавами своей куртки. Вы не зашили их. Вы даже не промыли их. Вы позволили инфекции попасть в открытую рану только для того, чтобы... что? Чтобы прийти ко мне и сказать «работа выполнена»? Зачем, Мистер Линч? Линч оскалился, и в этом оскале было столько ярости и жизни, что Лэмбтон почувствовал, как внутри него разрастается привычный, почти физический интерес. — Затем, что я не нуждаюсь в вашей заботе, — выплюнул Линч. — И в вашей жалости. Я не игрушка, которую вы можете… — Игрушка, — перебил Лэмбтон, и его губы тронула тонкая, почти незаметная улыбка. — Вы правы. Вы не игрушка. Вы гораздо интереснее. Игрушки ломаются. А вы... вы всегда ускользаете. Даже когда внутри вас торчит кусок чужого когтя. Линч побледнел еще сильнее. Лэмбтон видел это — он знал, что Линч не сможет скрыть от него реакцию. Никто не мог. — Отойдите, — сказал Линч, и в его голосе проскользнула первая нота неуверенности. — Я сам справлюсь. — Справитесь? — Лэмбтон склонил голову набок. — Вы не справитесь. Вы умрете от потери крови, если я вас отпущу. Вы умрете от заражения, если я вас отпущу. Вы умрете от собственного упрямства, Мистер Линч. И это было бы... неэффективно. Он сделал еще один шаг. Теперь они стояли так близко, что Лэмбтон мог видеть, как дергается вена на виске Линча. Как он сглатывает, пытаясь унять дрожь. Линч не боялся угроз. Он не боялся боли. Он не боялся смерти. Но он боялся этого. Лэмбтон протянул руку и коснулся его плеча. Легко, почти невесомо, как перышко. Он провел пальцами по воротнику куртки, по шее, выше, к челюсти. Линч замер, как зверь в капкане. Его дыхание сбилось. — Вы дрожите, — констатировал Лэмбтон, и его голос смягчился до едва слышного шепота. — Вам холодно? Или вам страшно? — Мне... — Линч сглотнул. Его глаза метались, он пытался найти точку опоры, но Лэмбтон стоял слишком близко. Его пальцы скользнули по щеке Линча, и тот дернулся, словно от удара током. — Прекратите. — Я не причиняю вам боли, — сказал Лэмбтон. — Я вас не бью. Я не угрожаю вашей семье. Я просто спрашиваю, как вы себя чувствуете. Линч зажмурился. Его руки, все еще сжимавшие рану, дрожали. Он был готов к чему угодно — к пытке, к переломам, к крику. Но не к этому. Не к тому, чтобы Лэмбтон смотрел на него так, словно он был ценностью. — Вы ранены, — продолжал Лэмбтон, и его пальцы теперь гладили скулу Линча, поднимаясь к его виску. — Вы потеряли много крови. Вы, вероятно, чувствуете головокружение. И если я сейчас отступлю, вы упадете прямо в коридоре, и кто-нибудь из моей команды отнесет вас в лазарет. И вы будете там лежать, и вам будут делать уколы, и вы будете смотреть в потолок... — Хватит, — выдохнул Линч. Его голос сорвался. Он пытался сохранить этот свой оскал, но у него не выходило. — Я... я сделаю, что скажете. Только уберите руки. Лэмбтон не убрал. Он провел большим пальцем по линии челюсти Линча, мягко, почти ласково. И почувствовал, как тот вздрогнул, как напрягся, как его пульс забился бешено, как у загнанного зверя. — Хорошо, — сказал Лэмбтон, и в его голосе звучало странное удовлетворение. — Сделайте, что я скажу. Сядьте на стул. Сейчас. Я вызову врача. Линч открыл глаза. В них плескался гнев, страх, но — самое главное — в них было поражение. Он не сдавался добровольно. Он просто не знал, как бороться с тем, что не было ни угрозой, ни болью. Он не знал, как бороться с заботой. — Вы чудовище, — прошептал он, но послушно сделал шаг к креслу, и его нога подкосилась. Лэмбтон успел подхватить его за талию, прижимая к себе, и почувствовал, как Линч выдохнул в его плечо, как его пальцы вцепились в лацкан его пиджака, как он весь дрожит от слабости и унижения. — Я знаю, — ответил Лэмбтон, глядя в затылок Линча и чувствуя, как тот борется с желанием оттолкнуть его. — Но вы все равно останетесь. Потому что только я могу вас так сломать. И он медленно, аккуратно, почти нежно усадил Линча в кресло, чувствуя, как тот тает в его руках от невыносимой, чужой, незнакомой заботы.