Friends No More

Тело начинало напоминать о себе примерно в тот момент, когда я перестал обращать на это внимание, потому что в фигурном катании боль это не сигнал к остановке, а просто ещё один параметр, который нужно учитывать, как положение корпуса или угол вылета, и если ты начинаешь прислушиваться к каждому ноющему сухожилию, то тренировка превращается в бесконечный диалог с собственным телом, а диалоги с телом, как правило, ни к чему хорошему не приводят. Я сделал круг, давая мышцам прийти в себя после очередного приземления, но это было скорее ритуальное движение, чем реальный отдых, потому что отдых в понимании отца это когда ты стоишь у бортика ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать вдох, и не больше, и я давно научился угадывать эту грань, не переступая её, чтобы не услышать в ответ что-то вроде "ты здесь кататься или разговаривать", хотя он никогда не произносил этих слов вслух. Лёд сегодня был хорошим — достаточно твёрдым, чтобы лезвия держали дугу без скольжения, и достаточно податливым, чтобы приземление не отдавало в позвоночник той противной вибрацией, которая бывает, когда заливка была сделана кое-как, потому что ночная смена, очевидно, считала, что их работа не требует такого же уровня перфекционизма, какой требуется от нас, и это, наверное, даже забавно, если подумать. Отец стоял у бортика, сложив руки на груди, и его поза была настолько же предсказуемой, как и само начало тренировки, и если бы можно было поставить памятник этой позе, она бы стояла где-нибудь в центре зала, напоминая всем, что дисциплина не имеет выходных. "Сальхов" Я кивнул, делая круг, чтобы зайти с нужного угла, и подумал о том, что странно, как некоторые вещи становятся настолько привычными, что ты перестаёшь слышать их как команду и начинаешь воспринимать как собственный внутренний ритм, который вдруг оказывается голосом кого-то другого, но ты уже не помнишь, когда он стал твоим. Дуга назад-внутрь — лезвие вошло в лёд с тем самым звуком, который я мог бы узнать среди тысячи других, потому что он был идеальным, без дрожания, без потери сцепления, просто чистое скольжение по поверхности, которая должна была быть идеальной, чтобы прыжок был идеальным, чтобы выезд был идеальным, чтобы папа сказал... что-нибудь. Толчок. Два оборота прошли легко, тело само знало, что это просто разминка перед настоящей работой, и я приземлился с той механической точностью, которая не требует усилий. "Два — это разминка", — услышал я его голос, и он звучал ровно так, как я ожидал, без похвалы, без эмоций, просто констатация факта, и я почувствовал что-то вроде смутного разочарования, которое тут же сменилось пониманием. Я не должен был ждать ничего другого, потому что разминка это не то, за что хвалят. Я прошёл ещё один круг, чувствуя, как мышцы начинают гореть чуть сильнее, чем на прошлом круге, и это было нормально, потому что они должны гореть. "Три", — сказал он, и это было единственное слово, которое я ждал, чтобы начать снова. Сальхов на три оборота — заход чуть длиннее, толчок чуть резче, вращение чуть быстрее, чтобы успеть сделать три полных оборота, потому что два — это для слабаков, а для нас — три, хотя разница между ними казалась такой маленькой, когда смотришь со стороны, но когда ты в воздухе, эта маленькая разница ощущается как целая вечность, за которую можно потерять ось, потерять группировку, потерять все, что ты вкладывал в этот прыжок. Приземление было жёстким — колено приняло удар глубже, чем следовало, и я почувствовал, как вибрация прошла через бедро, но я удержал выезд, потому что удержать его было единственным, что я мог сделать, чтобы не услышать то, что он скажет, если я упаду. "Выезд короткий", — сказал отец, и я кивнул. "Повтори" Я не удивился, потому что это было частью его программы, и я знал, что он будет повторять меня, пока я не сделаю это так, как он считает нужным, и это не было жестокостью или наказанием — это был просто способ достичь того, что должно быть достигнуто. Я снова пошёл на заход, и в этот раз я не пытался думать о том, как правильно, потому что если начинаешь слишком много думать о прыжке, ты просто не делаешь прыжок — ты делаешь попытку прыжка, которая превращается в приземление на левой ноге в лучшем случае или на лопатках в худшем. Толчок получился лучше. Воздух на секунду обнял тело, я сгруппировался, чувствуя, как мышцы живота работают, удерживая центровку, — и приземление вышло мягче. "Лучше" Одно слово, просто констатация. Я не улыбнулся, но внутри что-то дёрнулось в ту сторону, которую можно было бы назвать теплом, если бы я позволял себе такую роскошь, как определение своих чувств по именам. Правда, приятно было слышать это слово от него. Когда он молчал, я мог додумать то, что он не сказал. Что я, возможно, не безнадёжен, что я, возможно, однажды смогу быть как он. Когда-нибудь. "Теперь тулуп" Я сделал круг, чтобы выдохнуть. Мышцы горели уже не так сильно, как после первого захода, но я знал, что это обманчивое спокойствие, потому что через пару минут они начнут ныть снова, и тогда мне придётся выбирать между тем, чтобы делать прыжки хорошо, и тем, чтобы делать их просто. Я всегда выбирал хорошо, папа ведь смотрит. Тулуп — это другой прыжок. Он короче по ощущениям, и в нём легче потерять скорость, если не сделать толчок резко. Я встал на внешнее ребро, почувствовал, как лезвие вгрызается в лёд, и завёл правую ногу назад. "Глубже", — услышал я его голос. — "Не торопись с заходом" Я поправил корпус, сделал вдох и ушёл в толчок. Четыре оборота, сбитые в одну точку. Я чувствовал, как воздух давит на лицо, как мышцы работают в унисон, как плечи держат ось. Приземление было жёстким, слишком жёстким для того, чтобы я был доволен, но я устоял, и выезд получился длинным, даже длиннее, чем я ожидал. "Толкаешься", — услышал я, и это было не "плохо", но это было не "хорошо". — "Повтори" Я сжал челюсть. Толкаешься. Конечно. Потому что ты слишком торопишься, как всегда. Если бы ты был спокойнее, ты бы сделал это идеально. Но ты не умеешь быть спокойным, когда он смотрит. Ты начинаешь спешить, и это никогда не приводит ни к чему хорошему. Я сделал круг, снова заход, снова толчок — четыре оборота. Приземление чуть мягче, чуть увереннее. Выезд получился длинный, ровный. "Лучше" Я слышу это слово — короткое, сухое, и в нём, как ни странно, почти ничего нет, просто констатация. Но я помню, как три года назад я ждал этого слова целую неделю. Как я просыпался и засыпал с мыслью: "ну скажи же", и он не говорил. А теперь говорит иногда. Наверное, я стал чуть быстрее приближаться к тому, кем должен стать. Я иногда думаю, что папа видит не мой прыжок, а его проекцию на идеальную траекторию. Ту, которая лежит на миллиметр правее. Ту, по которой он когда-то двигался сам. Мне кажется, он до сих пор ждёт, что я скопирую его до последнего движения, и тогда он вздохнёт свободно. Я делаю круг. Глубокий, неторопливый, но без потери концентрации. Чувствую, как икры начинают тяжелеть — это всегда происходит к середине тренировки, когда тело уже не обманывает, что всё легко, но ещё не говорит, что всё тяжело. Просто предупреждает: дальше будет серьёзнее. В фигурном катании нет дня, когда можно сказать "сегодня я работаю вполсилы". Если ты позволяешь себе расслабиться на льду, то лёд не прощает — он сбрасывает тебя вниз, и ты остаёшься лежать, глядя в холодный потолок, пока звук твоего падения разносится по пустому катку. Мы с папой не обсуждаем отборочные вслух. Это странно, но в его подходе к спорту есть что-то почти тактичное: он никогда не напоминает мне о том, что через четыре месяца я должен выйти на лёд и доказать, что я чего-то стою. Мы оба знаем, что они есть. Эти четыре месяца, эти часы, которые тают быстрее, чем лёд под тёплым солнцем в начале весны. Теперь каскады. Аксель — тот самый прыжок, который я никогда не любил, но всегда уважал за то, что он не прощает ошибок на входе. В нём нет зубца, нет возможности схитрить, укоротить заход. Только дуга, только ребро, только чистый вылет вверх, и если ты ошибёшься в этом движении, аксель не станет ждать, пока ты перегруппируешься. Заход, дуга назад-наружу на левой. Руки прижаты к корпусу, плечи развёрнуты, взгляд направлен вперёд, я делаю вдох и толчок. Три с половиной оборота. Аксель — это всегда немного больше, чем оборот, который ты считаешь. Когда ты в воздухе, ты чувствуешь эту лишнюю половину как затянувшийся выдох, как мгновение, когда лёд уже ждёт тебя внизу, а ты всё ещё крутишься. Приземление на правую ногу получился чисто, с длинным выездом. Я чувствую, как лезвие режет лёд с тем самым звуком, который я люблю. И сразу же толчок на тулуп. Тройной тулуп после акселя это проверка на способность перегруппироваться в воздухе. Я делаю толчок, чувствуя, как мышцы живота работают, удерживая ось. Три оборота, пиземление вышло мягче, чем я ожидал. Выезд ровный, длинный, каскад готов. Отец молчит. Я знаю — он ждёт, когда я сделаю это второй раз, третий, четвёртый, чтобы убедиться, что это не случайность. В фигурном катании нет таких понятий, как "удачно получилось". Есть только "стабильно", и стабильность — это когда ты можешь повторить прыжок пять раз подряд, даже когда ноги трясутся от усталости. Я делаю круг, сбрасывая остаточное напряжение. Тело уже начинает ныть по-настоящему — не так, как в начале тренировки, когда боль была просто сигналом о работе. Теперь она становится спутником, который напоминает о себе при каждом движении, при каждом толчке, при каждом приземлении, но я не обращаю на это внимания. Я не могу позволить себе думать о боли, когда в голове только одна мысль: через четыре месяца я должен доказать, что достоин представлять Германию. Это слово звучит внутри меня как что-то большее, чем просто страна. Это наследие, которое я несу, даже когда думаю, что не хочу его нести, это фамилия, которая была известна в мире фигурного катания до того, как я впервые встал на лёд, это мой отец, который выигрывал медали, когда его фамилия ещё не была моей. Я обязан быть лучше. Я не могу подвести его. Я не могу подвести страну, которая ждёт, что я привезу им что-то большее, чем просто участие. "Ещё" Я снова киваю и иду на дорожку шагов, чувствуя, как мышцы начинают гореть чуть ярче, чем я готов признать, но в фигурном катании признавать усталость — это как признавать, что ты не справишься, а я не могу позволить себе такого, потому что папа смотрит. Дорожка шагов начинается с твизлов. Три оборота на одной ноге, потом резкая смена, ещё три оборота на другой. Я чувствую, как лезвие врезается в лёд, как вибрация передаётся в мышцы, как тело работает в том режиме, который уже не требует контроля. Твизлы всегда кажутся мне странными: они выглядят как случайные вращения, если смотреть со стороны, но внутри это чистый расчёт, каждая доля секунды, каждый градус поворота. "Корпус держи" Я поправляю корпус. Рокеры и чоктау — смена рёбер, смена направления, смена скорости. Я чувствую, как лёд под лезвием становится мягче, как следы от моих прыжков начинают влиять на скольжение, и мне приходится чуть сильнее давить на ребро, чтобы сохранить контроль. Это та часть программы, которую я люблю и ненавижу одновременно: люблю за то, что здесь можно наконец просто двигаться, ненавижу за то, что именно здесь папа видит все мои ошибки в линиях. "Раскрывай плечи", — говорит он. — "Ты закрываешься" Я делаю глубже, чувствуя, как грудная клетка раскрывается, как руки начинают работать плавнее, как каждый шаг становится частью единого движения. Это странное чувство — когда ты перестаёшь думать о технике и просто плывёшь по льду, как будто он сам несёт тебя, и ты просто должен не упасть. Почти как лететь, но без воздуха. Я почти слышу музыку, хотя её нет — в голове играет программа, которую я буду катать на отборочных, которую я должен буду катать так, чтобы они смотрели и не могли оторваться. Потом вращения. Сит-спин — низкое, глубокое, почти касающееся льда. Я чувствую, как мышцы ног работают на удержание положения, как центр тяжести смещается, чтобы сохранить ось. Скорость вращения нарастает, и лёд под лезвием превращается в размытое белое пятно. "Центр", — слышу я его голос. — "Не теряй" Я удерживаю, чувствуя, как мышцы живота включаются, чтобы не дать телу уйти в сторону. Скейтинг — прямое вращение, ноги вместе, руки прижаты к телу. Я чувствую, как скорость нарастает, как воздух начинает свистеть в ушах. Вращение становится быстрее, и я позволяю себе на секунду просто смотреть в потолок, видеть, как кружится каток, как свет ламп превращается в белые полосы. Заклон — прогиб назад, нога за голову. Я чувствую, как мышцы спины растягиваются, как дыхание становится чуть глубже. Это вращение — одно из немногих, которое я делаю не задумываясь, посто потому что мне нравится. Как будто я растворяюсь в этом вращении, как будто я не прикладываю усилий, а просто позволяю себе кружиться, пока лёд сам не решит, что пора остановиться. "Прогон", — говорит он, когда я останавливаюсь. — "Полный, с музыкой" Когда я слышу первую ноту, мир исчезает. Остаётся только движение, только лёд, только то, что я должен сделать. Я разгоняюсь по дуге, входя в первую связку. Чувствую, как лёд режет лезвие. Дорожка шагов — связка, шаги, повороты. Я чувствую, как моё тело работает в ритме, который задаёт музыка, как каждый шаг ложится в такт, как каждый поворот становится частью истории, которую я должен рассказать. Музыка поднимается, и я выхожу на сальхов. Заход, толчок, три оборота, приземление — идеально. Аксель — заход длиннее, толчок резче, три с половиной оборота, приземление на ребро. Тулуп после акселя — три оборота, с хорошим выездом. Я чувствую, как усталость начинает давить на плечи, как мышцы начинают подрагивать после каждого элемента, но я продолжаю. Дорожка шагов — твизлы, рокеры, чоктау. Я чувствую, как мои ноги начинают работать на автомате, как тело само ведёт меня через программу. Вращения — сит-спин, скейтинг, заклон. Всё как на тренировке, как сотни раз до этого, но на этот раз я чувствую, как усталость накатывает волной, как дыхание становится более прерывистым, как мышцы начинают отказываться делать то, что я от них требую, но я не останавливаюсь. Финальный лутц — заход длинный, толчок резкий, четыре оборота, приземление вышло чуть грязное, но я удерживаю. Выезд длинный, с сохранением скорости. Я стою в финальной позе, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по лицу, как мышцы дрожат от нагрузки. Отец смотрит на меня, и я вижу, как он опускает планшет, как его лицо становится чуть мягче, как он делает шаг вперёд. "Стабильно", — говорит он. Одно слово, только одно, но в нём — всё. Я чувствую, как внутри разливается то самое тепло, ради которого я прихожу сюда каждое утро, ради которого я терплю боль и усталость, ради которого я продолжаю, даже когда хочется просто лечь и не вставать. Он не сказал "хорошо" — он сказал "стабильно" Но для меня это больше, чем хорошо. Это близко к тому, что он считает правильным, близко к идеалу. Я опускаю руки, выпрямляюсь, пытаясь сбить дыхание. Тело ноет, но я не обращаю внимания, потому что он говорит, что я сделал хорошо, потому что он смотрит на меня, и я вижу, что он не разочарован. И когда он подходит ближе, я не дышу. Он поднимает руку и кладёт её на мою голову. Я чувствую, как его ладонь лежит поверх мокрых от пота волос. Он не делает этого часто, что для него это жест, который означает что-то большее, чем слова, и я чувствую, как внутри что-то сжимается, а потом тихо разжимается. "Ты понял", — говорит он. — "Можешь идти на заминку" Я киваю, не в силах сказать ни слова. Потому что если я открою рот, я могу сказать что-то, чего не смогу забрать обратно. Но теперь, когда основная работа закончена, я позволяю себе дышать глубже, двигаться медленнее. Это единственный момент в тренировке, когда отец не смотрит на меня с требованием в глазах — он уже проверяет записи, делает пометки в своём планшете, переключается на следующие задачи, которые, вероятно, связаны с планами на завтра или с тем, сколько ещё мы будем повторять эту программу до отборочных. Заминка — это странное время. Она всегда идёт в конце, когда ты уже не должен ничего доказывать. Ты просто двигаешься, чтобы тело не застыло после всего, что оно пережило за два часа льда. Медленные круги, почти без усилий, только чтобы пульс вернулся к нормальному ритму, чтобы мышцы почувствовали, что они могут расслабиться, и чтобы сердце перестало стучать так, будто за ним кто-то гонится. Я скольжу по дуге, длинной и плавной, касаясь бортика кончиками пальцев, чтобы не потерять равновесие. Лёд теперь кажется мягче, чем в начале тренировки, когда он был жёстким, стеклянным. Теперь он чуть подтаял от множества следов, от тепла, которое я отдал ему за эти часы, и скольжение по нему ощущается иначе. Это не плохо, просто по-другому. Отец оставляет меня в покое, когда работа сделана, и я позволяю себе немного расслабиться, немного выдохнуть, немного почувствовать, как тело приходит в себя после всех этих прыжков и вращений. Потому что если я не дам себе этого времени, завтра я буду чувствовать каждую мышцу, каждый сустав, каждый миллиметр, который я перегрузил сегодня. Я делаю круг, затем ещё один, чувствуя, как дыхание становится ровнее, как сердцебиение постепенно замедляется, и я начинаю ощущать привычную тяжесть в ногах — ту самую, которая говорит, что ты действительно работал. Эта тяжесть как напоминание о том, что я не просто стоял на льду, что я делал то, что должен, что я старался. Когда пульс приходит в норму, я останавливаюсь у бортика. Пальцы всё ещё чуть дрожат от нагрузки, но я знаю, что это пройдёт. Я поднимаю взгляд на трибуны — там никого нет, только пустые кресла и холодный свет ламп, отражающийся в полированных поверхностях. "Сегодня лучше", — говорит он. — "Завтра не испорть" Отец уходит не дождавшись моего ответа. Глядя, как его фигура исчезает за дверью, ведущей в коридор, и чувствую что-то странное. Это не огорчение, нет, огорчение было бы слишком простым словом для того, что я чувствую, когда тренировка заканчивается раньше, чем я готов её закончить. Я мог бы остаться, мог бы сделать ещё один прогон, ещё один каскад, ещё один элемент, который сегодня не получился так, как хотелось. Но он сказал "хватит", и я не перечу ему, потому что перечить отцу — значит не уважать его. Выхожу со льда, снимаю коньки, не сгибаясь, опускаясь на корточки, и эта поза привычна — я делаю так каждое утро, каждый день, который провожу здесь. Я достаю из сумки специальную ткань, которую всегда держу в кармане, и начинаю вытирать лезвия, сначала одно, потом другое, главное делать это медленно и аккуратно. Всё это делается без лишних мыслей, потому что этот ритуал был вбит в память задолго до того, как тело научилось выполнять четверные прыжки. Старый принцип отца всегда оставался частью этого ритуала: если относиться к инвентарю без должного уважения, то и спорт не будет относиться к тебе иначе. Раздевалка встретила тем же влажным воздухом и тем же запахом, что всегда. Пустота в ней ощущалась по-особенному, давила на плечи, заставляя настороженно прислушиваться к тишине. Когда пространство вокруг становится слишком пустым, в нём начинают слышаться звуки, которых раньше не замечал — собственное дыхание, шум воды в трубах, далёкое гудение вентиляции. Этот звуковой фон был знаком до боли, но внутри возникало напряжение, которое сложно было объяснить словами, и которое заставляло инстинктивно ускоряться, стараясь успеть до того, как кто-то войдёт или, наоборот, пока никто не вышел. Я не люблю оставаться в раздевалке один. Это не то чувство, которое можно объяснить словами — это что-то глубже, что поднимается изнутри, когда дверь закрывается, и я понимаю, что никто не войдёт, что я один в этом пространстве, и что если кто-то зайдёт, я не услышу его шагов, не увижу его приближения. Это чувство пришло из того года, который я не хочу вспоминать. Я сажусь на скамью, чувствуя, как дерево холодное даже через ткань штанов. Пальцы двигаются почти на автомате, расшнуровывая коньки, снимая их, проверяя лезвия — на них нет царапин, нет следов, которые могли бы повлиять на качество скольжения. Хорошо. Смотрю на дверь. Она закрыта. Чувство, которое я знаю слишком хорошо, поднимается внутри, напоминая мне о том, что я не должен оставаться один, но я не могу уйти, пока не закончу то, что должен сделать. Это чувство никогда не отступает. Даже когда я здесь, в этой стране, которая стала моим домом, но никогда не станет местом, где я чувствую себя в безопасности. Я снимаю перчатки, кладу их рядом, чувствуя, как руки начинают согреваться после того, как они были защищены от холода. Делаю несколько глотков воды, чувствуя, как она проходит по горлу, как смывает сухость, которая накопилась за время тренировки. Ем банан почти механически, чувствуя, как энергия начинает возвращаться, как тело принимает то, что ему нужно, чтобы не упасть. Через минуту дверь раздевалки открывается, и я чувствую, как напряжение уходит, как я снова могу дышать. Я иду в душ, оставляя сумку на скамье. Вода течёт по лицу, по плечам, по спине, и я стою под струями, чувствуя, как горячая влага смывает то, что осталось после льда. Пот, усталость, напряжение — всё стекает вниз, уходит в слив, оставляя только чистоту. Сегодня вечером нужно будет сделать кое-что дома. Мама, наверное, уже ждёт, чтобы поговорить о чём-то, что она планировала, но я не помню, о чём именно. Она всегда говорит о каких-то вещах, которые кажутся ей важными, а я слушаю, потому что это часть дня, которую нельзя пропустить. Она будет стоять у плиты, что-то помешивать, рассказывать о том, что видела в магазине или что ей сказала соседка. Я не всегда запоминаю детали, но я запоминаю, как она говорит, как её голос становится мягче, когда она смеётся, и как она смотрит на меня. Я закрываю глаза, позволяя воде течь по лицу. Мысль о том, что вечером я вернусь в дом, где пахнет её стряпнёй, наполняет меня спокойствием. Мышцы начинают расслабляться, тепло проникает в суставы, тело принимает то, что ему дают, без сопротивления. Обычно я стараюсь не думать о балете, потому что балет — это то, что я должен делать, а не то, что я хочу делать. Я не люблю балет, но я уважаю его за то, что он даёт моему телу то, чего не может дать лёд, за то, что он делает меня более гибким, более пластичным, более готовым к тому, что будет на соревнованиях. Когда я выключаю воду, тишина кажется громче, чем шум, который был до этого. Я стою в душевой, не двигаясь, чувствуя, как капли воды стекают по телу, потом беру полотенце, начинаю вытираться — сначала волосы, потом плечи, потом руки. Всё это делается механически, потому что я делал это тысячи раз, и каждое движение уже не требует сознательного контроля. Через несколько минут я выхожу из душевой, иду к скамье, где лежит моя одежда. Всё чёрное, всё удобное, всё как всегда. Я не люблю яркие цвета, не люблю то, что привлекает внимание. Моя одежда не должна быть слишком заметной. У меня ещё есть время до балета, и я решаю, что можно посидеть на скамье, дать ногам немного отдыха. Жаль, что тренировка сегодня была короткой. Наверное, отец посчитал, что я достаточно выложился на льду, но я мог бы сделать больше. Я всегда могу сделать больше. Иногда мне кажется, что я никогда не перестану хотеть большего, никогда не перестану чувствовать, что то, что я сделал это не предел, а только начало. Телефон в руке — обычная привычка, когда нечем заняться. Я смотрю на экран, но ничего конкретного не вижу. Просто листаю новости, проверяю сообщения, которых почти нет. В основном спам и уведомления от приложений, которыми я почти не пользуюсь. Есть пара чатов с другими фигуристами, но там редко пишут что-то важное, в основном обсуждают тренировки или соревнования, на которые я не собираюсь ехать в ближайшее время. Обычно я не знаю, что делать с этим временем, когда тренировка закончилась, а до следующего занятия ещё есть небольшой промежуток. В такие моменты я часто вспоминаю электрогитару, которая стоит дома в углу моей комнаты. Дорогой инструмент, на который у меня почти нет времени, но иногда я беру его и просто играю, потому что это позволяет мне думать о чём-то другом, а не о прыжках, вращениях и баллах. Но таких моментов становится всё меньше — чем ближе отборочные, тем меньше времени остаётся на всё, что не связано со льдом. Можно было бы взять гитару с собой в комплекс, но здесь нет подходящего места, где можно было бы играть, не мешая остальным, и я не хочу, чтобы меня слышали. Лучше пусть это останется тем, что я делаю только для себя. Откладываю телефон в сторону, понимая, что всё равно не могу сосредоточиться на экране. Мысли возвращаются к тренировке — к тому, что я сделал хорошо, и к тому, что можно было сделать лучше. Отец, наверное, делает свои пометки, что-то записывает. Он никогда не говорит об этом вслух, но я знаю, что он всегда анализирует каждое моё движение, каждую ошибку, каждый неудачный выезд. Что насчёт хобби... Однажды я хотел научиться стрелять. Это кажется странным для фигуриста, но мне всегда было интересно, каково это — держать оружие в руках, чувствовать его вес, знать, что оно может быть опасным, но при этом оставаться просто предметом. В США это разрешено, и я знаю несколько человек, которые занимаются стрельбой как хобби, но у меня никогда не было времени попробовать. Может быть, когда-нибудь, после Олимпиады, если я до неё доберусь, я смогу позволить себе заняться чем-то, что не связано со льдом. Я собираю свои вещи, проверяю, всё ли на месте. Всё остаётся где-то в мыслях, в планах на будущее, которое пока кажется далёким и неопределённым. Балетный зал встретил меня теплом, которое всегда казалось здесь чужим после утреннего холода катка. Михаил Андреевич уже был в зале. Он стоял у окна, поправляя занавеску, и когда я вошёл, повернулся ко мне с той же мягкой, спокойной улыбкой, с которой он встречал меня каждое утро. Он не сказал ничего, просто кивнул, и я кивнул в ответ. Я опустился на скамью, снимая кроссовки и надевая нужную обувь, чувствуя, как прохладный пол касается моих стоп. "Как прошла тренировка?" — спросил Михаил Андреевич, подходя ближе. "Нормально", — ответил я, не поднимая головы. "Нормально", — повторил он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка, которую я научился распознавать за эти годы. — "Значит, хорошо. А как родители? Мама как?" "Хорошо. Спасибо" Он никогда не настаивал, если я не хотел говорить, но он всегда спрашивал, и это было странно, потому что никто больше не спрашивал меня о таких вещах. Не знаю, как относится к этому. Я подошёл к станку, вставая в первую позицию. Тело уже начинало ныть после утренней тренировки — мышцы гудели, суставы напоминали о себе, и я знаю, что это только начало. Я привык к боли, как к чему-то неизбежному, как к дыханию или биению сердца. Это часть того, что я должен терпеть, чтобы стать лучшим. "Сегодня мы будем работать над линиями", — сказал Михаил Андреевич, включая музыку. Она была медленной, тягучей, и звуки фортепиано разливались по залу. — "Не торопись. Позволь себе чувствовать движение" Я кивнул, хотя внутри усмехнулся. Чувствовать движение — это было то, чего я никогда не умел делать. Я мог прыгать, вращаться, приземляться с идеальной точностью, но когда дело доходило до того, чтобы просто двигаться, чтобы позволить телу течь, я чувствовал себя неуклюжим, как будто пытался говорить на языке, которого не знал. Михаил Андреевич подошёл ближе, останавливаясь рядом со мной. "Ты слишком сильно давишь на ногу", — сказал он спокойно. — "Не запирай колено. Пусть оно будет мягче" Я исправил положение, чувствуя, как вес перераспределяется, как мышцы чуть расслабляются, но я не позволял себе полностью отпустить контроль. Слишком сильно давить это всё, что я умею делать. "Хорошо", — сказал он, отступая на шаг. — "Теперь плие" Я начал движение, чувствуя, как тело опускается вниз, как мышцы ног напрягаются, удерживая вес. Это было простое упражнение, но для меня оно всегда было труднее, чем прыжки. На льду я мог позволить себе рывок, толчок, взрыв — всё это было естественно для моего тела. А здесь нужно было двигаться плавно, без резких движений. "Ниже", — сказал Михаил Андреевич. — "Ты можешь глубже" Я опустился ниже, чувствуя, как боль начинает подниматься в мышцах, как напряжение становится более острым, но я не остановился. Я не могу позволить себе остановиться, когда он сказал, что я могу глубже. Я всегда могу больше. "Хватит", — сказал он, и я остановился, чувствуя, как тело медленно поднимается обратно. — "Отлично. Теперь повтори" Я повторил снова и снова. Каждый раз я пытался сделать чуть мягче, чуть плавнее, но каждый раз я чувствовал, как мой контроль мешает мне быть тем, кем я должен быть. Кто-то рядом со мной вздохнул громче, чем нужно, но я не обратил на это внимания. Я был сосредоточен на себе, на своём теле, на том, как оно двигается, как оно сопротивляется, как оно подчиняется. Михаил Андреевич прошёл вдоль станка, останавливаясь у другого ученика, и я услышал его голос, тихий и спокойный, объясняющий что-то. Я не слушал. Я снова встал в позицию, готовясь к следующему упражнению, чувствуя, как мои мышцы начинают гореть, и позволяя себе ощутить эту боль, потому что она была привычной, почти успокаивающей. "Икс", — позвал он, возвращаясь ко мне. — "Не забывай про дыхание. Ты задерживаешь воздух" Я выдохнул, чувствуя, как воздух выходит из лёгких, как тело становится чуть легче. "Теперь батман" Я снова встаю в позицию, чувствуя, как мышцы ног уже начинают привыкать к той знакомой тянущей боли, которая всегда приходит через несколько минут после начала балетного занятия. Она не такая острая, как на льду, но она есть, она всегда есть, и я научился не обращать на неё внимания, потому что если я начну слушать каждое своё ощущение, то я просто не смогу двигаться дальше. Михаил Андреевич стоит рядом, и я чувствую его присутствие как что-то тёплое и ненавязчивое, как свет, который не слепит, но позволяет видеть. Правая нога скользит по полу, вытягиваясь вперёд, носок тянется к потолку, мышцы работают, удерживая линию. Я чувствую, как стопа становится единой линией с ногой, как напряжение распределяется от бедра до кончиков пальцев, и я стараюсь сделать это движение таким же точным, как прыжок на льду. Но я знаю, что оно не такое. На льду я могу контролировать каждую миллисекунду, каждое движение, каждый поворот, потому что там есть цель, есть задача, есть прыжок, который я должен выполнить. Здесь же цель расплывчата, как туман, и я не знаю, что именно я должен чувствовать, когда моя нога вытягивается в воздухе. Опускаю ногу, чувствуя, как мышцы расслабляются, и снова поднимаю её, теперь уже в сторону. Медленно, как он просил, но внутри я чувствую, как моё тело сопротивляется этому ритму, потому что оно привыкло к рывкам, к взрывам, к той мгновенной силе, которая нужна для прыжков. А здесь нужно быть плавным, текучим, и я не знаю, как это сделать, потому что плавность всегда казалась мне чем-то чуждым, чем-то, что не имеет отношения к тому, кем я стал. Я смотрю на свои руки в зеркале. Они двигаются вместе с ногами, но я вижу, что они слишком жёсткие, слишком контролируемые, как будто они выполняют приказ, а не рассказывают историю. Михаил Андреевич говорит мне об этом почти на каждом занятии, и я знаю, что он прав. На льду мои руки — это просто продолжение прыжка, инструмент для сохранения равновесия, а не способ выразить что-то, что я чувствую внутри, потому что внутри меня нет ничего, что я хотел бы выразить. Это моя главная проблема, и я знаю это. На соревнованиях судьи смотрят не только на технику, но и на то, как ты подаёшь себя, как ты двигаешься, как ты рассказываешь историю, которую должна передавать программа. И я не умею этого делать. Я могу прыгнуть любой прыжок, могу сделать любую дорожку шагов, могу вращаться так, что у зрителей захватывает дух, но когда дело доходит до актёрской игры, до той магии, которая превращает фигурное катание в искусство, я оказываюсь пустым, как белый лист. Это не потому, что я не хочу. Разумеется, я хочу, даже очень. Но когда я пытаюсь изобразить эмоцию, она выходит фальшивой, как дешёвый театр. Я знаю это, потому что я видел свои прокаты на видео, и я видел, как моё лицо остаётся холодным, как мои руки двигаются механически, как моё тело выполняет движения, но не живёт ими. Это убивает меня изнутри, потому что я знаю, что в этом я никогда не буду лучшим. "Ты слишком сильно давишь", — говорит Михаил Андреевич, и я чувствую, как его голос проникает в мои мысли, возвращая меня в реальность. — "Твоя рука должна быть продолжением дыхания, а не приказом" Я смотрю на свою руку, пытаясь понять, что он имеет в виду. Она прямая, она на месте, она делает то, что должна делать. Но я чувствую, что он прав, потому что я всегда чувствую, когда он прав, даже если не могу объяснить, почему. Я делаю глубокий вдох, пытаясь представить, что моя рука не просто движется, а что она что-то означает, что она несёт какой-то смысл. Но внутри пустота. Только то же самое чувство, которое я испытываю на льду, когда пытаюсь улыбнуться судьям, а моё лицо остаётся неподвижным. "Ещё раз", — говорит он, и я повторяю движение. Медленнее, стараясь почувствовать, как воздух касается моей кожи, как музыка заполняет пространство вокруг меня. Но я не чувствую ничего, кроме напряжения. Это странно, потому что я могу чувствовать боль. Я чувствую её всегда, каждую секунду, когда мои мышцы горят после тренировки, когда мои суставы ноют после прыжков, когда я не могу уснуть ночью, потому что моё тело напоминает мне о том, сколько я выложил за день. Но когда дело доходит до того, чтобы чувствовать что-то другое, что-то более сложное, что-то, что я должен показать зрителям, я оказываюсь пустым, как будто меня выпотрошили и оставили только оболочку, которая умеет выполнять команды. "Неплохо", — говорит Михаил Андреевич, но я знаю, что это неправда. Неплохо — это не то, что мне нужно. "Ещё раз", — говорю я, и он кивает, не удивляясь моей просьбе. Потому что он знает, что я не остановлюсь, пока не сделаю это хорошо. Даже если хорошо для меня означает просто не провалиться. Я закрываю глаза на секунду, позволяя себе почувствовать музыку, которая плывёт по залу, позволяя себе представить, что я не просто делаю упражнение, а что я показываю что-то важное. Но моё тело остаётся жёстким, мои руки продолжают двигаться механически, и я чувствую, как внутри меня поднимается раздражение, которое я не могу выразить словами. "Икс", — слышу я голос Михаила Андреевича, и он звучит мягко. — "Ты пытаешься контролировать всё. Но иногда, чтобы быть красивым, нужно позволить себе ошибиться" Я снова делаю батман, и снова моя нога поднимается вверх, вытягиваясь в идеальную линию, как будто её тянет за нитку кто-то невидимый. Техника правильная, я знаю это, потому что я повторял это движение тысячи раз, и моё тело запомнило его до автоматизма. Но в этом движении нет жизни. Я знаю, что значит чувствовать боль, когда ты падаешь на лёд, или чувствовать усталость, когда ты не можешь подняться после тренировки. Но чувствовать элегантность? Чувствовать актёрскую игру? Это звучит как что-то, что существует в другом мире, в который у меня нет доступа. Я опускаю ногу, и моя стопа касается пола с лёгким шорохом. Музыка продолжает играть, но она всё равно проходит мимо меня, не касаясь меня. "Теперь другая нога", — говорит Михаил Андреевич, и я снова поднимаю ногу, на этот раз левую, чувствуя, как мышцы работают, как напряжение распределяется по телу. Я замечаю краем глаза, что Михаил Андреевич подходит ближе. "Позволь руке упасть", — говорит он тихо. — "Не держи её" Я пытаюсь расслабить руку, но она остаётся напряжённой, как будто кто-то другой управляет ею, а не я. Я смотрю на неё в зеркало и вижу, что она выглядит чужой, как будто она не принадлежит моему телу. "Медленнее", — говорит он, и я замедляю движение, чувствуя, как время растягивается, как каждая секунда становится тяжелее. Я думаю о том, как это будет на льду. Как я буду стоять перед судьями и пытаться показать им что-то, что я чувствую, хотя на самом деле я не чувствую ничего, как я буду пытаться быть элегантным, когда я чувствую себя только неуклюжим. Я делаю ещё одно движение, и оно снова получается правильным, но пустым. Я чувствую, как ещё большее раздражение начинает подниматься внутри меня, потому что я делаю всё, что могу, но это никогда не будет достаточно хорошо. Я перехожу к плие, опускаясь вниз медленно, как учил Михаил Андреевич. Колени сгибаются, пятки отрываются от пола, и я чувствую, как вес тела распределяется по всей стопе. Это движение должно быть плавным, текучим, но я чувствую, как мои мышцы сопротивляются, как они пытаются вернуть меня в привычную жёсткость. "Хорошо", — говорит он, и я чувствую, как его голос проникает в мои мысли, возвращая меня в реальность. — "Теперь поднимись. Медленно" Я начинаю подниматься, чувствуя, как мышцы сокращаются, как тело возвращается в исходное положение. Это движение требует больше усилий, чем я ожидал, и я чувствую, как пот начинает выступать на лбу, но я не обращаю на это внимания. Я просто делаю то, что должен делать. "Ещё раз", — говорит он, и я повторяю движение. Снова вниз, снова вверх. Снова боль, снова контроль. Это бесконечный цикл, который я выполняю каждый день, и я знаю, что он никогда не закончится, потому что я никогда не смогу быть идеальным. Я смотрю на свои руки, которые держатся за станок, и вижу, как они напряжены, как костяшки побелели от давления. Попытавшись расслабить их они остаются такими же. "Теперь работа над корпусом", — говорит он, и я отрываю руки от станка, выходя в центр зала. Здесь нет опоры, нет ничего, что могло бы поддержать меня, и я чувствую, как моё тело становится более уязвимым. Без станка я должен держать себя сам, и это сложнее, чем кажется. "Встань прямо", — говорит он, и я выпрямляюсь, чувствуя, как позвоночник вытягивается, как плечи разворачиваются. — "Теперь подними руки" Я поднимаю руки, и они зависают в воздухе, как крылья, которые не могут взлететь. "Не держи их", — говорит Михаил Андреевич, подходя ближе. Его голос звучит тихо и спокойно, как всегда, и я чувствую, как его руки касаются моих плеч, поправляя положение. — "Позволь им дышать" Я пытаюсь расслабить руки, но они остаются напряжёнными, как будто кто-то другой управляет ими. Я смотрю на своё отражение и вижу человека, который пытается быть тем, кем он не является. "Теперь наклон", — говорит он, отступая на шаг. — "Медленно" Я наклоняюсь вперёд, чувствуя, как мышцы спины растягиваются, как позвоночник вытягивается в одну линию. Это движение должно быть плавным, но я чувствую, как моё тело сопротивляется. Я поднимаюсь, чувствуя, как мышцы сокращаются, как тело возвращается в исходное положение. Боль в спине становится острее, но я игнорирую её. "Ещё раз", — говорит он, и я повторяю движение. Я чувствую, как время тянется, как каждая секунда становится тяжелее. ....... Я возвращаюсь к станку для последней серии упражнений. Михаил Андреевич просит меня сделать несколько повторений пор де бра — плавных, круговых движений руками, которые должны соединить моё тело в единую линию. Я чувствую, как руки описывают дуги в воздухе, как плечи раскрываются, как грудная клетка становится шире, но внутри остаётся то же напряжение, та же пустота, которую я не могу заполнить. "Ты почти закончил", — говорит Михаил Андреевич, и его голос звучит мягко, без давления, как будто он просто констатирует факт, а не оценивает моё выступление. — "Ещё раз, и можно заканчивать" Я делаю последнее движение, и мои руки замирают в финальной позе, как будто я завершаю свой прокат на соревнованиях. Я смотрю на своё отражение в зеркале и вижу человека, который сделал всё правильно, но в чьих глазах нет ни капли удовлетворения. Я не знаю, что мне нужно, чтобы почувствовать что-то большее. "Хорошо", — говорит Михаил Андреевич, и я опускаю руки, чувствуя, как напряжение медленно покидает моё тело. — "Умница. Иди, приведи себя в порядок" Я киваю, не говоря ни слова, и направляюсь к скамье, где лежит моя сумка. Я чувствую, как мышцы начинают ныть после тренировки, но я игнорирую это, как всегда. "Икс", — слышу я голос Михаила Андреевича, и я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. Он стоит у окна, и его лицо освещено мягким светом, который проникает через стекло. — "Передавай привет маме" "Хорошо" Я выхожу из зала, чувствуя, как тишина коридора окутывает меня. Здесь пусто, и я слышу только звук своих шагов, которые отдаются эхом от стен. Тело после балета чувствовалось иначе, чем после льда. Если на катке усталость приходила резко и тяжёло, как будто кто-то налил в мышцы свинца, то здесь она была другой — более ровной, более глубокой, как будто она просачивалась сквозь кожу и оседала где-то внутри, не мешая двигаться, но напоминая о себе с каждым шагом. Мышцы были растянуты, суставы слегка ныли, но я уже привык к этому ощущению, как привыкаешь к постоянному фоновому шуму, который перестаёшь замечать через некоторое время. Я прошёл по коридору в раздевалку, чувствуя, как мои ноги слегка дрожат после упражнений на выворотность, которые Михаил Андреевич заставил нас делать в конце занятия. Это было непривычно — чувствовать эту лёгкую дрожь, которая не связана с прыжками или падениями, а просто с тем, что мышцы работали по-другому, более плавно, более растянуто. Раздевалка пуста. Я снял балетные туфли и поставил их в сумку, чувствуя, как прохладный воздух касается моих ног, освобождённых от обуви. Затем я взял полотенце и направился в душ, чтобы смыть с себя пот и усталость, которые накопились за время занятия. Вода была горячей, почти обжигающей, и я стоял под струями, чувствуя, как тепло проникает в мышцы, расслабляя их после растяжки. Я закрыл глаза и позволил себе просто стоять, не думая ни о чём, давая воде течь по лицу, по плечам, по спине. Это было приятно — чувствовать, как усталость постепенно уходит, как тело становится легче. Я помыл волосы, чувствуя, как вода смешивается с шампунем, как запах мыла заполняет пространство вокруг меня. Это было привычное действие, но я всегда делал его быстро, потому что не любил долго оставаться в душевой, когда рядом никого не было. Не то чтобы я боялся, просто когда я один, я чувствую себя уязвимым, и это чувство всегда было со мной из-за одного случая. Когда я вышел из душа, я быстро вытерся, чувствуя, как свежесть разливается по телу. Надев чистую футболку с длинным рукавом, которая плотно облегала мои плечи и руки, потом надел толстовку, которая скрывала всё, что могло бы быть открытым, оставляя только лицо и кисти рук. В зеркале, висевшем на стене, я увидел своё отражение — чёрную фигуру, почти незаметную на фоне серых стен. Я не любил, когда на меня смотрели, и предпочитал не давать повода для лишних взглядов. Я собрал вещи, чувствуя, как привычная тяжесть сумки ложится на плечо. Выходя из раздевалки, я уже чувствовал, как свежий воздух из коридора касается лица, предвещая скорый выход на улицу, где можно будет просто дышать и ни о чём не думать. Но шаги замерли, когда я увидел фигуру у стены — высокую, широкоплечую, со светлыми волосами, которые невозможно было не заметить. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и, увидев меня, выпрямился, и на его лице появилась та самая открытая, ослепительная улыбка, которая могла принадлежать только одному человеку. Я знаю его. Трудно не знать лицо, которое мелькало в спортивных новостях и на билбордах по всему городу. "Икс?" — сказал он, и его голос звучал так, будто он встретил родственника, которого не видел целую вечность. — "Боже, я не поверил своим глазам! Я смотрю и думаю: "Нет, не может быть, чтобы это был Шедлецкий!" " Я остановился, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение, которое всегда появлялось, когда кто-то вторгался в моё пространство. Он говорил так, будто мы были старыми друзьями, будто между нами не было пяти лет молчания и того, что я старался забыть. "Джонатан", — сказал я холодно, и моё лицо осталось непроницаемым. Он усмехнулся, подходя ближе, и я заметил, как его глаза скользят по мне, от макушки до пят, как будто он оценивал, сколько я изменился. Я напрягся, чувствуя, как его внимание давит на меня, но я не отступил. "Ни хрена ты не вырос", — сказал он с ухмылкой, и в его голосе прозвучало что-то среднее между шуткой и искренним удивлением. — "Я думал, что ты будешь выше" Я почувствовал, как моя челюсть сжалась. Это слово, сказанное с такой лёгкой насмешкой, ударило сильнее, чем я ожидал. Я не любил, когда мои физические параметры становились темой для разговора, но, видимо, для него это было просто поводом для шутки. "Ты тоже не сильно изменился" — сказал я сухо, чтобы не дать ему возможности заметить мою реакцию. Он сделал ещё шаг и, прежде чем я успел отодвинуться, положил руку на моё плечо. От его прикосновения по телу пробежала волна напряжения. Мне всегда было некомфортно, когда кто-то касался меня, особенно неожиданно, и я хотел отстраниться, но Джон, похоже, не замечал моей реакции или просто игнорировал её. Его рука на мгновение сжалась, как будто он хотел обнять меня. Я отступил на шаг, сбросив его руку с плеча, и он на секунду удивлённо поднял бровь, но быстро вернул своё прежнее выражение. "Мы так давно не виделись, а ты даже не рад меня видеть. Я думал, ты хоть немного обрадуешься встрече" "Я занят", — сказал я, чувствуя, как мои пальцы сжимают ремень сумки. — "Тренировки, подготовка" "О, я знаю", — сказал он, и я заметил, как его улыбка стала шире. — "Я тоже тренируюсь здесь теперь. Разве Джейн тебе не рассказывала?" Я ничего не ответил. "Слушай", — сказал он, делая ещё один шаг ко мне, и его голос стал более настойчивым. — "Ты не мог бы показать мне тут всё? Я только переехал, ещё ничего не знаю. Может, прогуляемся вместе? Ты всё равно уже закончил, верно?" "Нет. Попроси свою сестру", — сказал я, пытаясь уйти, но он снова оказался рядом. "Ну, хотя бы пару минут", — настаивал он, и я чувствовал, как его присутствие давит на меня всё сильнее. — "Мы же старые друзья. Давай просто пообщаемся, как раньше" Я остановился, чувствуя, как в груди поднимается раздражение, которое я с трудом сдерживал. "Слушай", — говорю я, чувствуя, как моя челюсть сжимается от напряжения. — "Ты бы не мог просто оставить меня в покое?" Джон улыбается, как будто я только что сказал что-то забавное. Его рука снова тянется ко мне, и я отшатываюсь, чувствуя, как моя кожа покрывается мурашками от одного только прикосновения. "Ну, зачем ты так грубо", — говорит он, и в его голосе слышится обида, которая кажется искренней. — "Мы так долго не виделись, а ты не хочешь даже поговорить. Я знаю, ты устал, но можно же немного пообщаться" "Я не хочу общения", — отвечаю я, и мой голос звучит резче, чем я планировал. — "Не с тобой" Он поднимает брови, и в его взгляде появляется что-то похожее на удивление. "Я только недавно переехал", — говорит он мягче, хотя в его голосе всё ещё слышна та настойчивая нота, которая меня раздражает. — "А ты же всё тут знаешь. Как я могу с тобой не попытаться подружиться?" Я фыркаю. Слово "подружиться" звучит так нелепо в его устах, что я почти смеюсь. "Дружить?" — переспрашиваю я, поднимая брови. — "Мы не друзья. Мы никогда ими не были. Мы просто пересекались в детстве, ведь твои родители и мои общаются. Ничего больше" "Ты так считаешь?" — спрашивает он, и в его голосе слышится что-то вроде печали. — "Я помню, как мы играли вместе. Ты был другим тогда" "Я был ребёнком", — отвечаю я сухо, пытаясь уйти, но он не даёт мне пройти, вставая прямо передо мной. — "Уйди с дороги, Джон" Он слегка наклоняет голову и смотрит на меня с лёгкой улыбкой, от которой мне хочется его ударить. "А ты злой", — замечает он, и я чувствую, как моя злость поднимается всё выше. — "Мне даже нравится. Ты стал интереснее" "У тебя что, спермотоксикоз?" — вырывается у меня, и я вижу, как его брови удивлённо поднимаются. Я не сдерживаюсь, больше не хочу сдерживаться. — "Ты готов приебаться к кому угодно, лишь бы получить внимание? Потому что если это так, могу посоветовать тебе какое-нибудь приложение для таких, как ты" Он смеётся. Вместо того чтобы обидеться, он смеётся, и этот звук раздражает меня ещё больше. "Спермотоксикоз?" — повторяет он, явно наслаждаясь этим словом. — "Боже, как грубо" "Я не вижу причины, чтобы быть вежливым с тобой. Не удивлюсь, если даже твоя девушка ненавидит тебя", — говорю я, пытаясь обойти его. "Я гей, кстати", — говорит он небрежно, и я замираю. Я чувствую, как в моей груди поднимается что-то чёрное, вязкое, физически осязаемое. Гей. Конечно. Конечно, он гей. Это объясняет всё: его навязчивость, его прикосновения, его неуместную улыбку. Я смотрю на него, и внутри меня разливается отвращение. Тошнотворное, как кислота, разъедающая изнутри. "Конечно", — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё кипит. — "Конечно, ты гей. Всегда подозревал, что с тобой что-то не так" Его улыбка становится чуть мягче, но он не отводит взгляда. "Ну, теперь ты знаешь", — говорит он, пожимая плечами. — "А может ты мне просто... интересен" "Отвратительно", — выдыхаю я, и это слово вылетает с такой злостью, что я сам удивляюсь. — "Знаешь, люди вроде тебя должны сидеть в своих углах и не лезть к нормальным людям" "Нормальным?" — переспрашивает он, и в его голосе звучит любопытство. — "А кто это у нас нормальные?" "Те, у кого нет таких... наклонностей,", — отвечаю я, чувствуя, как мои пальцы сжимаются в кулаки. — "И те, у кого есть, пусть даже не пытаются притворяться нормальными. Хотя, может, вас просто нужно истреблять. Как заразу" Он смотрит на меня, и его улыбка становится чуть шире, как будто он находит всё это забавным. Это злит меня ещё сильнее. Он должен был обидеться, уйти, оставить меня в покое, но он продолжает стоять здесь, улыбаясь, как будто я не пытаюсь его уничтожить словами. "Ты серьёзно, Икс?" — спрашивает он, и в его голосе нет осуждения, только интерес. — "Ты действительно думаешь, что все геи должны... умереть?" "Я думаю", — говорю я сквозь зубы, — "что люди вроде тебя не должны дышать одним воздухом с нормальными людьми" "Это как-то связано с твоим воспитанием? Или с тем, что произошло тогда?" "Не твоё дело, что тогда произошло", — говорю я, и голос мой становится ледяным. — "Оставь меня в покое, Джон" "Ой, какой ты злой", — говорит он, и его голос становится мягким, как будто он говорит с ребёнком. — "Такой напряжённый. Тебе нужно расслабиться, зайчик" Зайчик. Это слово ударяет меня, как пощёчина. Я чувствую, как моя челюсть сжимается до скрежета, как мышцы лица напрягаются, пытаясь удержать всё, что я хочу выплеснуть наружу. "Не называй меня так" "А как мне тебя называть?" — спрашивает он, и в его голосе звучит притворное удивление. — "Икс? Слишком официально. Зайка тебе идёт, знаешь? У тебя такие глаза... красные, как у кролика" Я чувствую, как мои пальцы сжимаются в кулаки, как ногти впиваются в ладони, оставляя следы. "Я сказал, не называй меня так" Но он не отступает. Он улыбается, и его улыбка становится шире, почти игривой, как будто он наслаждается этим разговором. "А что, тебе не нравится, когда тебя так называют?" — спрашивает он, наклоняя голову в сторону, и его взгляд становится изучающим. — "Ты такой колючий, такой злой. Я думаю, что тебе не хватает ласки. Может, я мог бы тебе помочь с этим? Показать тебе, что мир не такой уж и плохой" "Ты больной?" — вырывается у меня, и я чувствую, как мой голос становится громче, как внутри меня поднимается та самая тёмная волна, которую я пытаюсь сдерживать. — "У тебя проблемы с головой? Или ты просто думаешь, что все вокруг такие же ненормальные, как ты?" "Ну, я как раз думаю, что ты на грани", — говорит он спокойно, и его улыбка не исчезает. — "И я могу помочь тебе перестать бояться. Перестать злиться на всех. Особенно на себя" Я делаю шаг вперёд, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. Я смотрю ему прямо в глаза, и я чувствую, как внутри меня всё кипит. "Если ты сейчас не заткнёшься, я тебя ударю" "Ударишь?" — переспрашивает он, и его голос звучит почти удивлённо. — "Правда? Это было бы интересно. Я люблю такое" Я чувствую, как мои пальцы сжимаются в кулак, как мышцы руки напрягаются, готовые к удару. Я хочу сделать это. Я хочу почувствовать, как моя кость встречается с его плотью, как он отшатывается, как его улыбка исчезает. "Ты пидор. Ты просто пидор, который лезет к нормальным людям" "Может быть", — говорит он, пожимая плечами. — "Но это не меняет того факта, что ты мне интересен. И я хочу узнать тебя поближе" "Ты никогда не узнаешь меня ближе. Ты понял? Никогда" "Ты очень красивый, когда злишься. Тебе не говорили?" Моя рука летит вперёд, готовая обрушиться на него, но он перехватывает её с лёгкостью, которая меня поражает. Его пальцы смыкаются на моём запястье, и я чувствую, как его прикосновение обжигает кожу, как он держит меня, не давая сделать то, что я хочу сделать. "Осторожнее, зайчик", — говорит он, и его голос звучит мягко, почти нежно. — "Ты можешь пораниться" Я дёргаю руку, пытаясь освободиться, но он держит крепко, и я чувствую, как моя злость смешивается с унижением, делая меня слабее. "Отпусти меня, пидор ебанный!" Он улыбается, и это бесит меня ещё больше. Его рука всё ещё сжимает моё запястье, и я чувствую, как его пальцы впиваются в мою кожу. "Ты серьёзно думаешь, что я позволю тебе прикасаться ко мне?" — продолжаю я, и мой голос становится всё громче, всё резче. — "Ты, ничтожество, которое даже не может быть нормальным человеком. Ты должен сдохнуть! Все вы должны сдохнуть! Ваше место — в земле, а не среди нормальных людей" "Ты это серьёзно?" — спрашивает он, и его голос звучит спокойно, как будто он слушает ребёнка, который не понимает, что говорит. "Я серьёзен, как никогда!" — кричу я, пытаясь вырвать свою руку. — "Ты — отвратительный, грязный пидор, который не должен дышать одним воздухом со мной. Ты думаешь, что можешь флиртовать со мной? Что ты можешь прикасаться ко мне? Ты — ошибка природы, мерзость, которой место в психиатрической лечебнице!" Я дёргаю руку, и он отпускает её, делая шаг назад, чувствуя, как слёзы тело дрожит от ярости, которая не находит выхода. "Ты — ошибка, как и все тебе подобные. Вы отравляете этот мир своим существованием" "Я надеюсь, что однажды ты сможешь это перерасти", — говорит он тихо, и в его голосе слышится искренняя грусть. — "Знаешь, ненавидеть невинных людей не есть хорошо" "Пошёл ты!" — кричу я, поворачиваясь к выходу. — "И никогда больше не подходи ко мне, понял? Ты — мразь, которую я не хочу видеть рядом с собой никогда!" Я иду к двери, чувствуя, как мои шаги гремят по полу, как моё дыхание становится прерывистым от злости. Внутри меня всё кипит, и я знаю, что он всё ещё смотрит на меня, но я не оборачиваюсь. Я выхожу на улицу, и холодный воздух касается моего лица, но внутри меня остаётся та же тьма, которая была с самого начала. Дорога к машине не заняла много времени и я быстро сел в неё, хлопнув дверью. Машина плавно тронулась, и я почувствовал, как сиденье слегка вибрирует от работы двигателя. Этот звук был таким привычным, успокаивающим, но сегодня он не помогал. Я смотрел в окно, на проплывающие мимо дома и деревья, но не видел их. Перед глазами всё ещё стояло лицо Джона, его улыбка, его наглые глаза, его прикосновение к моему плечу, от которого кожа горела до сих пор. Я сжимал челюсть так сильно, что начинало болеть. Пальцы рук впивались в ремень безопасности, и я чувствовал, как мышцы напряжены до предела. Отец молчал. Я знал, что он чувствует моё напряжение, и я знал, что он ждёт, что я заговорю первым. Но я не мог. Я не мог произнести ни слова, потому что если бы я начал говорить, я бы сказал слишком много. "Всё в порядке?" — спросил отец. Он был обеспокоен, хотя старался этого не показывать. Он всегда старался не показывать свои эмоции, но я научился их читать за эти годы. "Всё нормально" — ответил я, чувствуя, как мой голос звучит глухо. — "Просто устал" Мы проехали несколько кварталов, и внутри меня продолжала бурлить злость. Я снова и снова прокручивал в голове наш разговор с Джоном, его слова, его улыбку, его прикосновения. И каждый раз я чувствовал, как моя ненависть становится всё сильнее. К нему, к себе, ко всему этому дню, который начался так хорошо и закончился так... неправильно. Пидоры. Все они должны исчезнуть. Они отравляют этот мир своим существованием. Каждый из них должен умереть, сгореть в аду, исчезнуть с лица земли. И Джон особенно. Он — худший из них. Он должен сдохнуть. Он должен сгореть в аду, где место таким, как он. Я злился на него за это. Злился, что он заставил меня думать о нём. Злился, что он разрушил мою маску, что он заставил меня почувствовать что-то, кроме пустоты. И я злился на себя, что позволил ему это сделать. Что я показал отцу, что со мной что-то не так, что я позволил своей злости выйти наружу, когда должен был просто уйти, не оглядываясь. Мы подъехали к дому, и папа заглушил двигатель. Тишина, которая наступила после, была почти оглушающей. Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как мои пальцы всё ещё сжимают ремень безопасности, как моё тело всё ещё напряжено, как мои мысли всё ещё заняты этим человеком. "Икс", — сказал Теламон, и я поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Его глаза были спокойными, но в них было что-то, что я не мог прочитать. — "Ты ведь знаешь, что можешь рассказывать мне все" Я кивнул, чувствуя, как моя челюсть сжимается ещё сильнее. "Я знаю. Я в порядке" Он смотрел на меня ещё мгновение, а потом кивнул. "Хорошо. Пошли" Я вышел из машины, чувствуя, как холодный воздух касается моего лица, и сделал глубокий вдох. Внутри меня всё ещё бурлила злость, но я знал, что должен взять себя в руки. Я не мог позволить этому человеку, этому пидору, разрушить мой день. Я не мог позволить ему занять мои мысли, заполнить мою голову своим присутствием. Я вошёл в дом, чувствуя, как лямка сумки впивается в плечо, и внутри меня всё ещё бурлит та злость, которую я никак не мог унять. Я попытался перенаправить это напряжение во что-то другое, но мысли всё равно возвращались к нему — к этому наглому, улыбающемуся пидору, который посмел ко мне прикасаться, посмел называть меня зайчиком, посмел смотреть на меня так, будто я был чем-то, что ему принадлежит. Я сделал глубокий вдох, закрывая дверь за собой. Холл встретил меня привычной тишиной. Я снял обувь, поставил сумку у порога и направился на кухню, откуда уже доносился голос мамы. "Мой хороший! Иди скорее, я приготовила твоё любимое!" Я почувствовал, как внутри меня что-то медленно отпускает, как будто её голос был тем самым тёплым пледом, который укрывает тебя после долгого холодного дня. Я ускорил шаг, заходя на кухню, и увидел маму стоящей у плиты, улыбающейся, с лёгким румянцем на щеках от тепла. Мама всегда так выглядела, когда готовила: уютная, домашняя, самая родная на свете. Я подошёл к раковине и тщательно вымыл руки. Запах мыла успокаивал меня. "Ну что ты там копаешься?" — раздался её голос, и я почувствовал, как она подходит ближе. — "Иди садись, всё уже готово" Я вытер руки и повернулся, встречаясь с ней взглядом. Она улыбнулась, и её глаза стали мягче. Мама всегда так смотрела на меня — с такой тёплой заботой, что иногда мне становилось не по себе, потому что я не знал, заслуживаю ли я этого. Отец уже был на кухне, стоя у стола. Я увидел, как он обнял маму за талию, слегка притягивая к себе, и поцеловал в висок. Его движения были такими естественными, такими привычными, что я смотрел на них с чем-то, что можно было назвать завистью. Не к тому, что он её обнимал, а к тому, что они были вместе. Что они выбрали друг друга, что они создали этот мир, в котором я был частью чего-то большого. "Джонни, не мешай мне", — сказала мама, смеясь, и я увидел, как она шутливо оттолкнула его. — "Я хочу накормить сына" Он улыбнулся и развёл руками, но в его глазах было то же тепло, которое я видел каждый раз, когда он смотрел на неё. Она назвала его Джонни всю жизнь. Это имя всегда было для меня чем-то странным, потому что я знал, что папу зовут Джон, так же, как и того человека, который сегодня перевернул мой день с ног на голову. Я сел за стол и мама поставила передо мной тарелку. Я взял вилку, но внутри меня всё ещё бурлила та же злость, хотя она уже не была такой острой, как раньше. "Ты сегодня не такой", — сказала мама, садясь напротив. — "Что-то случилось?" Я поднял на неё взгляд и покачал головой. В её глазах было столько заботы, что я не мог позволить себе сказать правду. "Всё хорошо, мам. Просто устал" Она кивнула, но я знал, что она не верит мне. Отец сел рядом с ней, положив свою руку на её плечо, как она накрыла его своей ладонью. Вот что такое норма. Вот так должно быть. Мужчина и женщина, которые любят друг друга, которые создают семью, которые живут вместе и растят детей. Это правильно и естественно. Если бы я когда-нибудь посмел даже подумать о том, чтобы быть таким, как Джон, они бы не отвернулись от меня, но для меня это была бы катастрофа. "Ешь", — сказала мама, прерывая мои мысли. — "Ты сегодня мало ел, как всегда , я ведь знаю" Я поднёс вилку ко рту, чувствуя, как аромат еды заполняет пространство вокруг меня. Мама всегда готовила с такой любовью, что даже самые простые блюда казались особенными. Но как только я отправил первый кусок в рот, я услышал голос отца: "Икс, ты посчитал калории?" Я опустил вилку, чувствуя, как привычная тяжесть ложится на мои плечи. "Нет ещё", — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Моя диета была частью его контроля, и я знал, что он не позволит мне съесть лишнего, даже если это было то, что приготовила мама. "Мы должны быть внимательны", — сказал он, и его голос стал мягче, но в нём всё равно чувствовалась сталь. — "Отборочные через несколько месяцев. Каждый грамм имеет значение" Я кивнул, чувствуя, как мои пальцы слегка сжимаются. Внутри меня поднялась знакомая волна раздражения, но я проглотил её. Он ведь прав. "Я помню, пап" Мама переводила взгляд с меня на отца. Она улыбнулась, но я видел, что она слегка напряжена. "Джон, он ведь только начал", — мягко заметила она. Отец посмотрел на неё, и я увидел, как его лицо смягчилось. Он взял её руку, поднес её к губам и поцеловал. "Ты права, милая", — сказал он. — "Но я просто забочусь о его будущем. Он знает это" "Ладно", — сказала мама, и её голос снова стал тёплым. — "Но хотя бы дай ему доесть нормально, а потом разбирайтесь с калориями" Она улыбнулась, и я увидел в её глазах ту самую заботу, которая всегда делала меня сильнее. Я поднял вилку, чувствуя, как моё тело медленно расслабляется под её взглядом. Когда ужин закончился, я сел, чувствуя, как внутри меня разливается усталость. Теламон снова взглянул на меня, и я знал, что он ждал, пока я досчитаю всё, что съел. "Я скажу тебе цифры", — сказал я тихо. Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло одобрение. Я взял телефон, открывая приложение для подсчёта калорий, и начал вводить данные. Двести сорок три. Ровно столько калорий я только что употребил. Ровно столько, сколько позволял мне съесть мой расписанный до грамма день. Я закрыл приложение и убрал телефон в карман. Отец кивнул, удовлетворённый. Мама улыбнулась, но её улыбка была чуть печальнее, чем обычно. Она не любила эти подсчёты, эти цифры, которые превращали еду в топливо. Для неё готовить было актом любви, и я знаю, что моя сдержанность причиняла ей боль. Но я не могу измениться. Я не могу позволить себе расслабиться, даже когда хочу. Мама встала, чтобы убрать тарелки, а я сидел, чувствуя, как моя голова наполняется шумом. Я сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Слова, сказанные Джоном, до сих пор звучало в моей голове, и я не мог избавиться от них. Я ненавижу его за то, что он произнёс это вслух, за то, что он заставил меня думать о том, что я хотел забыть. "Икс, ты в порядке?" — спросила мама, и я поднял голову, встречаясь с ней взглядом. Её глаза были полны заботы. Я кивнул, чувствуя, как моё лицо становится непроницаемым. "Да, мам. Всё хорошо" Она не ответила, но я знал, что она чувствовала мою ложь, но она не настаивала. Я встал из-за стола, чувствуя, как усталость наваливается на меня. День был долгим. Слишком долгим. И я хотел только одного — лечь в кровать, закрыть глаза и забыть обо всём, что произошло сегодня. Я поднялся в свою комнату, чувствуя, как ступеньки скрипят под моими шагами. Дверь за мной закрылась, и я остался один. Я лёг на кровать, глядя в потолок, и чувствовал, как мир вокруг меня становится тихим. Где-то внизу я слышал голос мамы и тихий смех отца. Они, видимо, весело и горячо о чем-то спорили. Я закрыл глаза и попытался забыть о том, что произошло сегодня. Попытался забыть его, его голос, его прикосновение, его глаза, которые смотрели на меня с такой наглой уверенностью. Но я не могу. Видимо, ночь будет долгой.