Отрицалу видно сразу, он сияет изнутри

999

Он лежал на спине, смотрел в потолок и пытался понять две вещи: где он и почему на нем до сих пор были настолько отвратительно узкие джинсы. Он смутно помнил, что вчера сам их выбрал — из дурацкого желания выглядеть флексово и выебываться шмотками. Сейчас это казалось самой идиотской идеей за последнюю тысячу лет. Так, ага, потолок был не его, но очень похож. Он ощупал то, на чем лежал. Диван точно был не его. И плед, которым его кто-то заботливо укрыл, был такой мягкий, пушистенький, явно домашний. От него пахло кондиционером для белья. Он приподнялся, чтобы оглядеться. Тело отозвалось тупой болью в пояснице. Диван мягко пружинил, но поза для сна явно была выбрана не самая удачная. Тапочки лежали ровненько у дивана, аккуратно поставленные. Он никогда так не делал. Всегда сбрасывал как попало. Значит, это заботливо организовал Дима. Комната казалась большой и светлой. Черный лаковый рояль, отполированный до блеска, теснился в углу. Рядом синтезатор, пара гитар у стены. Виниловый проигрыватель, как король на троне, — на отдельной тумбе — и винтажные пластинки в потрепанных обложках. Все такое пафосно дорогущее, элитное. Дима не отказывал себе в удовольствии жить на широкую ногу. Этим он и привлекал, если честно. Такой романтичный, загадочно красивый образ. Со стороны — эстет, копнешь глубже — приятнейшей души человек. Продерешься к сердцу… А там… что-то такое хрупкое… Ласковое… За сотнями колючих лоз. Сережа машинально коснулся плеча. Под футболкой темнела татуировка, имитация доспеха. Когда переживал — смотрел на руки, прослеживал линии. Это немного успокаивало. Мать ругалась на них: «В тюрьме сидел, что ли?» Каждый раз, когда он приезжал во Владик, она хваталась за сердце, обнаружив, что на сыночке почти не осталось свободного места. И каждый раз он ее удивлял, находя новое, куда можно набить чё-нибудь еще. И вообще-то не сидел и слава Богу! Просто каждый раз, когда было особенно хуевато, шел и делал новую. Такая своеобразная форма аутоагрессии. Дима отыскался рядом за ноутом, в какой-то растянутой замызганной футболке. Голову будто не мыл несколько дней. Или недель. Заметив его гусеничные копошения, он улыбнулся: — О, как спалось? — Нормас, а кофиё есть? — скажете, обнаглел. Возможно, так и есть. В конце концов, он проснулся на его диване и с его пледом — какие еще разговоры о гордости? — Щас сделаю. За время, проведенное вместе, Дима наизусть выучил его привычки. Выучил, какой кофе он пьет (черный-черный, концепт молока в кофе он не понимал), в какой позе привык засыпать (вообще — в любой, но на боку удобнее всего), любимый жанр фильмов (американские комедии нулевых) — и что Сережа забавно поет в душе (больше воет, чем поет). И он даже одеяло на него накинул, лишь бы он не замерз. Не разбудил. И домой не отправил. У Сережи внутри что-то пошло трещинами. Никто из близких больше не помнил таких вещей — никого не осталось, кто мог бы. Никто больше не заботился о нем. Он остался совершенно один. В чужой квартире было спокойнее, чем в своей. Рядом с Димой, в целом, было спокойнее, чем с кем-либо. Или это просто самообман — он пока не разобрался. Дима вернулся, протянул его кружку — да, его! В этом доме даже была его собственная… Наверное, это о многом говорило? Их пальцы соприкоснулись — на секунду, не больше. Сережа не отдернул руку. Вместо этого замер, глядя на место соединения. Такие разные: у Димы шире, грубее, с вечно обкусанными заусенцами; у него — длинные, музыкальные, с выцветшими чернилами на костяшках. Даже с маникюром! Он неосознанно положил свою ладонь поверх Диминой. Просто подержал, чувствуя тепло. А потом потянул — осторожно, еле-еле, чтобы ниче не пролить, — притягивая Диму ближе к себе, пока тот не оказался рядом, почти вплотную. Он не сопротивлялся. Смотрел на него без страха и удивления, с какой-то тихой покорностью и библейскии смирением. Если бы Дима был женщиной, он был бы для него огромной угрозой. Он бы не смог так равнодушно петь в своих песнях, что ебал всех налево и направо. Их связь и без этого была ебануто сильной, так что если бы такое приключилось — кто знает, может быть… Он бы и остепенился. Познакомил бы с мамой, ха-ха… Но он нормальный. Ему нравятся настоящие женщины, а не выдуманные из мужчин. Просто бывают помутнения. Он нервозно отставил стакан на стол, — от дерганности движения тот стукнул о деревянную столешницу, оставив влажный след — и потянул его снова, увереннее, настойчивее. В какой-то момент Дима, повинуясь этому безмолвному приказу, перебрался к нему и оказался на его коленях — боком, почти невесомо, как будто боялся давить всем весом. Сережа обхватил его поперек спины, прижал к себе и уткнулся носом в плечо. От него пахло… самим собой?.. Такой знакомый, странно родной запах. Если что-то случится, он будет по нему скучать… Пальцы сами собой — почти невесомо — огладили позвоночник сквозь тонкую ткань футболки, и Дима чуть выгнулся, то ли от щекотки, то ли от чего-то другого. Сережа почувствовал, как напряглись его мышцы под ладонью. Провел аналогию с тем, как помогал бы ему в позе наездницы — держал бы за поясницу, оглаживал бы талию, чтобы от щекотки тот смешливо улыбался — и на секунду прикрыл глаза от бесстыдства мыслей, резко прилетевших в его бедовую глупую голову. От бесстыдства и от блаженства. Он попытался запомнить ощущение под подушечками пальцев. Дима сидел, боясь пошевелиться. Его колени упирались Сереже в бедро, а дыхание щекотало шею. Они не говорили об этом вслух, но каждый что-то рассчитывал в голове, продумывая следующий шаг. Такая ебливая игра, кто скорее сдастся. Димино дыхание было ровным, но Сережа чувствовал, как быстро бьется его сердце — то самое хрупкое и ласковое — или, может быть, это его собственное колотилось где-то в горле. Он потерял грань, где заканчивался Дима и начинался он. Где его собственная кожа переходила в чужую. Где его собственные желания становились чем-то, что он не мог контролировать. Не думал о том, что делает. Не думал о том, как это выглядит со стороны. Не думал, что скажет мать, о Боге нашем Всевышнем, и о том, что это будет иметь последствия. Ресницы у Димы подрагивали, как у монашки, блять, при виде мужчины. Сережа видел их так близко, что мог сосчитать каждую — они были светлыми и длинными. Дима не отводил взгляд, но было видно, что ему стоит усилий не опустить глаза. Сережа скользнул взглядом ниже. Зацепился за колечко. Маленькое, серебряное, на нижней губе слева. Дима проколол его года полтора назад, в каком-то спонтанном порыве после их совместного тура. Губы чуть потрескавшиеся — он вечно забывал мазать их гигиеничкой, сколько ни напоминай. Она валялась у него в кармане куртки, в рюкзаке, на полке в ванной — везде, кроме непосредственно рук. Нижняя губа была полнее верхней, и именно за нее Сережа всегда цеплялся взглядом, когда они сидели рядом на интервью или в студийке. Забавный факт: он знал ее форму лучше, чем свою собственную! Знал, как она чуть вздрагивает, когда Дима волнуется. Или как поджимается, когда он хмурит свои редкие брови. При каждом выдохе красный, сладкий податливый рот раскрывался, и Сережа не мог отвести свои треклятые глаза. Воздух между ними стал плотным, чудесато вязким. Сережа вдруг подумал: а какие они были бы на вкус? Сначала — холод металла. Пирсинг на губе должен ощущаться именно так: прохладно, твердо, чужеродно. А потом — тепло. Он почти видел наяву, как проводит языком по колечку, чувствуя его гладкость, а потом скользит дальше, к губам — сухим, но от этого только пробуждающим азарт смочить их своей слюной… А руки бы потекли по чужим коленям, сводя или разводя их — как больше нравится. Он представил, как наклоняется ближе, как губы касаются колечка, а потом скользят дальше, к уголку рта. Медленно и осторожно. И дальше — поцелуй. С этим самым вкусозапахом Димы. Он бы быстро углубил его — сначала робко, а потом все наглее, — и Дима ответил бы, потому что это было в его природе, в самом основании его личности, в его генетическом коде, ответил бы сто процентов — приоткрывая губы и позволяя ему проникнуть языком внутрь... Сережа неосознанно подался вперед. Совсем чуть-чуть. Просто чтобы рассмотреть ближе, поймать рефлекс — увидеть, как свет из окна падает на верхнюю губу, очерчивая изгиб; чтобы запомнить этот момент — тишину, тепло дыхания на своей коже. Увидел, как блеснули Димины зубы, как язык коснулся нижней губы, — машинально, на автомате — и тяжело сглотнул. Он был в миллиметре. В одном ебучем миллиметре от того, чтобы поцеловать его. И от этой мысли его как током ударило. Он резко отстранился. Так резко, что Дима чуть не свалился с его колен. Придержал его за талию, но руки плохо слушались. В голове звенело: «Ты что творишь? Ты что, блять, творишь? Ты ебнутый?» Дима выглядел не удивленным: — Что такое? — Ниче, — поспешно и чересчур испуганно выдал Сережа, уже стаскивая его со своих колен и не глядя в глаза. — Засиделись. — Сереж… — Я сказал — ничего, — он подскочил, будто начался пожар; одернул футболку, которая задралась, пока они... пока он... Сейчас он встанет и уйдет. Сейчас он хлопнет дверью. Сейчас он… — Дыши глубже, — Дима безэмоционально смотрел на него снизу вверх. Его ничего не тронуло, что ли, блять? Похуй ему? Он сел, привалившись подбородком к колену, как типичный анимешный хиккан. Так, ладно. Кай спокоен, ему тоже надо остудить голову. Как сказал Дима — глубокий вдох, медленный выдох. Мир не рухнул. Никто не спустился с небес, чтобы покарать его за грехи. Никто не позвонил в дверь с требованием объяснить, чё только что произошло. Все было так же, как пять минут назад. Но не в его голове… Он хотел этого. Он все еще хочет. — Кофе остыл, — сказал Дима где-то на фоне, расплываясь образом. — Давай, — выдавил из себя он. Дима поднялся, зашархал по квартире. Зашумело что-то на кухне, раздались приглушенные хлопки шкафов. Сережа ловил белый шум, пытаясь собрать мысли воедино. — Слу, я там парт накидал, ты посмотришь? — крикнул Дима из другой комнаты, подыгрывая его маленькому спектаклю, мол, все как всегда. Так странно — все вокруг и правда выглядело так, будто ничего не случилось. А он все еще чувствовал тепло Диминого тела на своих коленях. Когда Дима вернулся и подошел ближе, он поднял глаза. Дима смотрел на него в ответ — спокойно, почти лениво. Никакого подтекста. Никакого камня за пазухой. Абсолютно ничего.

444

Волосы, отросшие ниже плеч, были собраны в небрежный низкий пучок, и несколько прядей выбились у висков — он заправил их за ухо машинально, даже не заметив. Пальцы тронули клавиши наугад, без цели. Прозвучала нота, одна, чистая и одинокая. Он дал ей отзвучать до конца, пока последние обертоны не растворились в воздухе, и только потом взял вторую, третью. Мелодия складывалась сама — медленная, минорная, без определенного направления. Он не думал, что играет. Руки жили своей жизнью — им он доверял больше, чем больной голове. Пальцы пробежали по клавишам быстрее, резче. Аккорд вышел диссонансным, почти болезненным, но он не стал его выправлять. Оставил как есть, пусть будет. Он вообще не любил исправлять то, что уже прозвучало. Музыка как жизнь, назад не отмотаешь. Можно только продолжить. Взять следующую ноту. И следующую-следующую-следующую. Он думал о Сереже. Не специально — Сережа просто всегда был где-то на периферии его сознания, как фоновая программа, которая всегда не выключается. В кофейных кружках, пушистых одеялах, сне до часу дня. Даже в нотах, которые Дима наигрывал сейчас, — они все были про него. Даже если сам Дима не признавался себе в этом. Сережа его избегал. Дима не писал ему, не хотел давить. Ну или старался — это было его осознанное решение, принятое давно, еще в самом начале, когда он понял, что влюбился в человека, который боится самого себя. Сережа был как непредсказуемый зверь: сделаешь резкое движение — убежит, спрячется, будет зализывать раны в гордом одиночестве. Дима понимал это. Он сам когда-то был таким до того, как научился жить с собой в мире. До того, как принял то, от чего Сережа до сих пор бегал. Он задумался о том, что такое любовь. Не та, о которой пишут в книгах. Не та, которую изображают в кино. Та, что у них с Сережей: странная, мучительная, сотканная из нежности и жестокости, из близости и бегства и сотни-другой противоречий. Такая всегда на грани ножа, соскользнешь — и пропал. Вспомнил несметное количество раз, когда Сережа уходил, а он оставался, ждал и принимал обратно, потому что понимал, что Сережа не хотел делать ему больно, просто не умел иначе. Его с детства учили, что любовь — это долг. Что быть с мужчиной — грех, и он должен быть нормальным… И он пытался? Раз за разом он пытался быть нормальным — и раз за разом возвращался к Диме, потому что нормальность была ложью, а ложью кормить себя бесконечно не получается. Рано или поздно захочется от нее блевать, она осточертеет. Он помнил этот ужас, потому что проходил через него сам: Женя плакала, когда он признался ей, рассказав правду. Не потому что он ее не любил, а потому что любил иначе, чем она заслуживала. Никогда девушка, всегда подруга. Зато потом как гора с плеч. Сережа до этого еще не дошел, застряв где-то на середине пути: уже понял, что что-то не так, но еще не готов был принять правду. Бля, даже в этом он был его близнецом. Он заиграл громче. Мелодия, до этого тихая и задумчивая, начала набирать силу. Музыка — единственное место, где он мог и может быть абсолютно честным с самим собой. Непонятно, дойдет ли Сережа до этого когда-нибудь в принципе. Сможет ли уловить сигналы тела. Хотя, возможно, он все-таки не прав? Нельзя сводить личность к таким плоским вещам. Бывает разное. Да, ему было не суждено жить, как другие люди. Но, может, так мог жить хотя бы Сережа? А он его ровнял на себя, так эгоистично и глупо. Сережа ведь не должен носить Димин крест, ему и своего достаточно. Дима иногда думал, что все было бы проще, если бы они могли общаться без слов — только прикосновениями. Никто не смог бы никого обидеть. К тому же, руками Сережа говорил честно, а ртом обожал врать. Когда он касался Диминого плеча, а затем поправлял массивные наушники на голове, это было «Я скучал». Или когда придерживал дверь, ухаживая, давая Диме пройти первым, это было «Ты важен». А когда притягивал его к себе несколько дней назад — это было «Я жутко тебя хочу». Хочу целиком и полностью. А потом он открывал рот и все портил. Дима ненавидел его рот и любил его руки, как бы это ни звучало… Любил эти дурацкие потертости на костяшках, эти длиннющие красивые пальцы, которые Сережа не знал куда деть и вечно прятал в карманы. Пальцы на левой ушли в низкий регистр, правая — замерла. Он играл одну и ту же ноту — монотонно, как метроном. Он думал о том, что Сережа, наверное, сейчас тоже не спит. Он бы хотел снять его броню, аккуратно так, пластину за пластиной. Как раздевают замерзшего — осторожно, чтобы не повредить кожу. Но как это сделать? Как объяснить человеку, что он имеет право быть счастливым? Что любовь — это не долг, не грех, не испытание, а просто… чувства? Что можно не соответствовать, не оправдывать, не заслуживать. Можно просто быть и никому ничего не доказывать. Он резко захлопнул крышку рояля.