Кармы не существует
7 часов и 25 минут назад
В палате было светло. Флуоресцентные лампы заливали комнату ярким светом, от которого невозможно было спрятаться. Внутри царила почти абсолютная тишина, за исключением еле слышного умеренного дыхания двух людей. Операция была немного сложной, но, к счастью, прошла успешно, всё самое страшное осталось позади, и врачи позволили Марко спокойно отсыпаться и восстанавливать силы, лишь попросили его быть максимально аккуратным.
Марк сидел возле кровати Марко и терпеливо ждал, пока тот проснётся и окончательно отойдёт от наркоза. На нём была просторная футболка, а на лице читались следы усталости от не такой долгой, но порядком мудрёной дороги. К тому же до неё Марк до предела вымотался на гонке, а потом сорвался и прилетел сюда в тот же день, сразу после подиума и всех других своих обязательств. И вот теперь, наконец-то добравшись до больницы, он сидел рядом, чуть наклонившись вперёд, и крепко держал Марко за тёплую сухую ладонь со стороны непострадавшей руки. Или, вернее сказать, не пострадавшей сейчас.
Люди уже повально начали списывать Марко со счетов, из борьбы за чемпионство. И одной из причин этому послужил перелом ключицы, который уже случался с ним несколько лет назад, с разницей лишь в том, что тогда это была другая ключица и у него не было достаточно времени на восстановление. То ли дело в этом году. Понятно, что лучше бы этого вообще не случалось, но теперь нужно работать с тем, что есть. И то, что травма случилась именно перед самым летним перерывом, подарившим добрые четыре свободные недели, которые можно потратить на восстановление без давления, было сродни наилучшему стечению обстоятельств, о котором тогда можно было только мечтать.
Но Марк ни на секунду не начинал сомневаться в своём Марко. Даже в субботу, во время злополучной квалификации, хоть у него тогда внутри всё и сжалось от нехорошего предчувствия, ведь нельзя столько раз упасть с мотоцикла, тем более так неудачно, как это случалось с Марко, и в конечном итоге не сломать ничего, даже если ты родился в рубашке. Он всё равно не переставал верить в него даже после подтверждения о переломе, даже после этой внезапной, выматывающей череды происшествий.
Казалось, совсем недавно всё было идеально, но именно после той триумфальной, красивой победы в Муджелло на Марко посыпались бесконечные неприятности на треке. Люди гадали, какому дьяволу он продал свою душу, чтобы победить на родной земле. У них не находилось другого объяснения, почему потом всё начало складываться так ужасающе несправедливо. И всё же Марк знал, что Марко достаточно силён, чтобы справиться со всем этим и вернуться в строй ещё более голодным до побед, что, впрочем, всё равно не мешало ему тихо, внутри себя, переживать. Он переживал настолько, насколько вообще мог себе это позволить, и ему не стыдно было признаться самому себе, что всё это время он безумно скучал.
Он правда успел соскучиться за этот небольшой промежуток времени, пока заканчивал этот уикенд на Заксенринге, раздавал дежурные интервью после гонки, улыбался спонсорам и на автомате праздновал с командой. В субботу, после спринта, пока вокруг него все ликовали, Марк чувствовал себя немного отсутствующим. Он то и дело проверял телефон, пытаясь игнорировать поздравительные сообщения и судорожно ожидая увидеть от Марко хоть какую-то весточку о том, что тот на месте, в клинике, и операция уже назначена.
Победа в воскресенье была сладкой, но она была таковой лишь отчасти, и в основном потому, что ещё до начала гонки, прямо перед тем, как надеть шлем и выйти на стартовую решётку, Марк узнал: операция наконец прошла и прошла успешно. Это известие сняло огромный камень с его плеч, но всё же он не мог дождаться, пока всё это наконец закончится, пока утихнут поздравления и он сможет улететь в Италию, чтобы поддержать своего самого дорогого человека не только на расстоянии.
Даже во время официального интервью после воскресной гонки Марк не смог удержаться от ехидного комментария о том, что кармы не существует. Он видел все эти ядовитые и крайне злорадные высказывания от людей, которые снова швырялись громкими словами после того, что случилось с Марко буквально вчера. Марк знал, что сам бы не стоял сейчас здесь, на вершине, если бы эта пресловутая карма вдруг действительно существовала и работала. Поэтому он прекрасно понимал Марко, понимал, как тому сейчас тяжело и обидно. Ему хотелось защитить его от лишних нападок, от глупого, несправедливого давления в и без того сложный период. Его слова журналистам были своеобразным щитом, который он выставил перед ними обоими.
И вот наконец-то он здесь, в клинике в Сассуоло. Время в полёте прошло незаметно, и теперь весь этот гоночный шум остался где-то далеко позади.
Марк почувствовал, как пальцы в его руке слабо дрогнули. Он инстинктивно подался ближе и проморгался, выныривая из своих мыслей и переводя взгляд на лицо напротив. Туманная пелена с родных медовых глаз медленно спала. Марко сильно зажмурился: его глаза отвыкли от яркого больничного света, который сейчас здорово резал их после долгого сна. От этого неприятного чувства он забавно сморщился, на переносице и вокруг век образовались небольшие выразительные морщинки, а уголки так любимых Марком губ медленно, с усилием потянулись вверх. Это была слабая, но абсолютно искренняя улыбка от чистой радости Марко сейчас увидеть своего человека рядом с собой.
Как только Марко окончательно очнулся, Марк посмотрел в его глаза и улыбнулся в ответ, но не наигранно, как на камеру, а тепло, как делал это всегда, каждый раз, когда их с Марко взгляды пересекались во время встреч наедине. И эта улыбка, как у влюблённого дурака, теперь до самого расставания не сползёт с его лица, благо в этом он был не одинок.
Марко приоткрыл рот, пытаясь вернуть голос, и в его глазах, несмотря на слабость, проступила знакомая бесноватая искра, не берутся же слухи о продаже души дьяволу из ниоткуда. Он просто не мог промолчать. Марко обязательно должен был сказать какую-нибудь глупую ересь, чтобы поддержать то ли себя самого, то ли Марка, который выглядел слишком уж серьёзным и взволнованным.
— Зато... левая... — хрипло выдохнул Марко, облизывая сухие губы. — Зато правая цела. Рабочая рука, Марк... Самое главное не пострадало, так что я в строю.
На что Марк только демонстративно закатил глаза, шумно выдохнул и покачал головой, но внутри него в этот момент разлилось невероятное облегчение. Без не был бы Безом без своего юмора, который являлся самым прямым и надёжным признаком того, что Марко точно будет в порядке. Его дух не сломлен, раз он шутит о таких вещах.
— Ты невыносим, — негромко усмехнулся Марк, качая головой. — Тебя только из операционной привезли, а ты всё о своём. К слову, об этом.
Марк со своей стороны по-доброму подколол его за фотку в чепчике со врачами. Он достал из кармана телефон, разблокировал экран и показал свежий пост, который официальный аккаунт клиники выложил сразу после операции, отчитываясь об успешной процедуре. На фотографии Марко лежал на кушетке в окружении хирургов.
Марко тут же надул губы в показной, чисто детской обиде, смешно отворачиваясь от экрана и пряча лицо в подушку. Он сразу же стал ворчливо оправдываться, что он тогда ещё не до конца отошёл от наркоза, поэтому у него там, в этом смешном лиловом чепчике, вид такой блаженный, глуповатый и вообще: «Тебе бы не знать, как это бывает после операций! Можно подумать, у тебя таких фоток нет!»
Глядя на это очаровательное ворчание, Марк не выдержал. В тот же момент он наклонился ещё чуть ближе и оставил невесомый чмок на его надутых губах. Марко от неожиданности замолчал, а Марк отстранился, чувствуя, как внутри разливается тепло, и издал негромкую усмешку. Он так сильно, оказывается, скучал по этой детскости и непосредственности.
Марко после поцелуя ещё немного для приличия игриво подулся, а потом бросил взгляд на тумбочку, где лежал его собственный телефон. Он совершенно точно позже сделает фотографию получше и выложит её, чтобы убить сразу двух зайцев: во-первых, окончательно показать всем, что он пришёл в себя и готов к реабилитации, чтобы постараться вернуться к Сильверстоуну, а во-вторых, подбодрить свою фанбазу, которая сходила с ума от незнания и беспокойства. Но ни в коем случае, конечно же, не из-за того, что Марку удалось его так легко поддеть своим безобидным подтруниванием, абсолютно исключено.
Ну а пока Марк только продолжал нежно держать чужую руку, осторожно поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем и не давая Марко отвлекаться на соцсети так не вовремя, второй, свободной рукой он мягко потянулся вперёд и взъерошил его тёмные, такие жёсткие, но очень приятные на ощупь, кудри, а затем медленно потянулся к нему и поцеловал Марко в самую макушку, закрывая глаза и вдыхая такой знакомый аромат.
Это был своего рода ритуал, который Марк сильно любил. Это не было чем-то обыденным и повседневным. В паддоке, под вечным прицелом сотен объективов, они не могли позволить себе даже лишнего открытого взгляда, поэтому Марк позволял себе делать это нечасто, только когда они оставались абсолютно одни, наедине.
И, честно говоря, больше самого Марка этот ритуал любил только сам Марко. Прикосновение тёплых губ к своей голове производило на него какой-то волшебный эффект, расслабляющий и успокаивающий одновременно, будто и вовсе стирая остатки боли от травмы. Другими словами, этот простой жест давал всегда так необходимое ощущение безопасного пристанища и тихой гавани человеку, который действительно дома проводил дай бог три месяца в году.
Иногда «дом» — это далеко не просто точка на карте, иногда это любимый человек рядом, который прилетит к тебе через пол-Европы сразу после финиша. Человек, который всегда будет с тобой и за тебя, что бы ни произошло — и на треке, и в жизни.
