CORDELIUS

Глава I

«Дебют»

1

      Начало этому ужасу, даже безумию, что растянется, по меньшей мере, на шестнадцать лет и унесёт не одну сотню жизней — если я точно помню, и мне не изменяет память, — положил всего один человек. Корде́лиус Грей жил на окраине норвежского города Лиллехаммер, в старом особняке, оставшемся ему от покойного отца. Дом не просто выглядел старым, а создавал особую атмосферу — что-то готическое, мрачное, но в то же время изысканное, как дома́ аристократов прошлого. Он был окружён дремучим лесом, а над горизонтом часто сгущались тёмные тучи. Погода в том регионе крайне редко могла похвастаться солнечными деньками, из-за чего почти весь город скрывался в тумане. Кирпичная кладка дома потемнела, фундамент просел под невыносимой тяжестью времени, а по стенам ползла старая, дикая виноградная лоза, которая словно щупальца утаскивала дом под землю. Узкие готические окна, с тяжёлыми витражами, выполняли роль стражников, которые неохотно пропускали сквозь себя свет. Дубовая дверь была массивной, со старыми латунными ручками и железными заклёпками. В самом же особняке царил полумрак: окна круглосуточно были завешены тяжёлыми бархатными шторами тёмно-зелёного цвета. В каждой комнате стояли как минимум три старинных канделябра, в некоторых встречалось и больше, это зависело от размера помещения. От пляшущих язычков свечей исходили мерцающие отблески, которые медленно расползались по стенам, освещая картины с выцветшими портретами давно забытых предков. Библиотека была переполнена бесчисленными рядами пыльных книг с кожаными переплётами. Огромный камин с резными фигурами горгулий находился в зале, из него иногда доносились странные звуки и тихий шепот. У окна стояло старое пианино, с пожелтевшими клавишами, которые издавали хриплые стоны. Винтовая лестница с массивными перилами вела на второй этаж. Её ступени изредка поскрипывали, даже если на них не ступали. Громоздкие деревянные шкафы, антикварная мебель идеально дополняли картину забытости этого места. Дом был мрачным и пустым, но его хозяина это нисколько не волновало. Мистер Грей часто любил сидеть с книгой в кресле с тёмно-красной обивкой, играть на пианино и проводить время в полном одиночестве. Корде́лиус Грей представлял из себя высокого, широкоплечего мужчину сорока двух лет. Он никогда не уделял времени спорту, но природа щедро наделила его физической мощью — крепкими плечами, сильными руками и выносливостью, скрытой под безупречно сидящими костюмами. Его темно-русые волосы были зализаны назад, показывая массивный лоб. Его вытянутое лицо всегда излучало холодную уверенность. Чёткие скулы подчеркивали мужественность, а тусклые зеленоватые глаза, казалось, проникали прямо в душу. Они внушали доверие, но время от времени в них вспыхивало что-то неуловимое, ледяное, отчего даже самые уверенные собеседники терялись, замечая этот едва заметный отблеск. Корде́лиус был старомоден, его гардероб заполняли идеально выглаженные классические наряды. Даже дома он редко позволял себе выглядеть неухоженным. Его покойный отец был военным хирургом и мечтал, чтобы сын пошёл по его стопам. С самого детства он обучал его медицине, передавая знания не только в теории, но и на практике. Кордéлиус с ранних лет знал, как работать скальпелем, накладывать швы и извлекать ненужное. Практика, как уверял отец, проходила на животных. По крайней мере, Кордéлиус хотел верить, что именно на животных. Ведь когда он впервые после своего шестнадцатилетние спустился в подвал, чтобы продолжить обучение, отец сказал ему: «Сын, не думай о том, кто перед тобой. Думай о том, как сделать работу идеально.» После этого в их семье появились вещи, о которых не принято было говорить вслух. Вещи, о которых он предпочитал не вспоминать. Но, несмотря на это, он был хорош. Чертовски хорош. В некоторых аспектах даже превосходил отца. Но в конечном итоге мечтам старика не суждено было сбыться. Вопреки этому, после его смерти, Грей получил образование и преподавал в университете профессором философии и скандинавской мифологии. Он был строгим преподавателем, но вполне справедливым. С первой же лекции Корде́лиус давал студентам понять: в его аудитории царит порядок, а правила не подлежат обсуждению. Из-за его поведения, привычек и стального характера, почти все ученики и коллеги уважали его. Безусловно, за годы преподавания он множество раз сталкивался с теми, кто пытался бросить ему вызов. Некоторые ученики, другими словами задиры и хулиганы, уверенные в своем превосходстве, пытались испытать его терпение, поставить профессора на место — кто словом, а кто и более радикальными методами. Пожалуй, эту историю следует начать со вторника, 9 октября 1990 года. Именно этот день, а вскоре и самая обычная пяти-кронная монета, станут первым неизгладимым штрихом на картине безумия, которая не найдет своих почитателей нигде, кроме как в сердце своего творца. Лиллехаммерский университет, расположенный примерно в девяти километрах к югу от центра города, являлся одним из лучших в округе. Университет имел четыре больших крыла, два из которых занимали начальная и средняя школы. Сквозь высокие арочные окна первого крыла в аудитории пробивался слабый свет пасмурного осеннего дня. Громоздкие деревянные парты были покрыты царапинами — своего рода следами предыдущих поколений студентов. Слабый запах сырости, доносившийся с улицы после утреннего дождя, смешивался с едва уловимым ароматом черного чая, который кто-то исподтишка пронёс с собой. В воздухе витало лёгкое напряжение, вполне характерное для философских лекций профессора Грея. Держа руки за спиной, Корде́лиус стоял у кафедры, в безупречном тёмном костюме. На переносице сверкали очки-половинки. — Вопрос о природе реальности всего сущего всегда будет стоять перед человечеством, — его голос звучал ровно, без лишних эмоций, но каждое слово было пронзительным, словно остро заточенный клинок, — Граница между тем, что мы воспринимаем, и тем, что действительно существует, очень размыта. Как однажды сказал Декарт: "Я мыслю, следовательно, существую". Но тут сам собой напрашиваться вопрос: является ли наше существование действительностью, или же мы — лишь набор мыслей, принадлежащих чему-то большему? — Корде́лиус опустил подбородок и провёл взглядом по рядам, ожидая ответов. Внезапно из уст Бена Баккера, одного из учеников, которые учились мягко говоря ужасно, раздался тихий смешок. Бен был невысоким, но довольно мускулистым парнем, его левую руку почти полностью покрывала агрессивного характера татуировка. Благодаря этим, и ещё паре факторов, он с легкостью притягивал внимание множества девчонок. К тому же, он — один из участников школьной музыкальной группы «Скандинавские рокеры» - это поднимало его статус как минимум вдвое. Сейчас же, покачиваясь на стуле и небрежно пережевывая жвачку, Баккер решил выразит свое негодование по поводу неинтересного и бесполезного, по его мнению, материала лекции. — Ну и чушь, — хмыкнул Бен, откинувшись на спинку стула и закинув руки за голову. — Может, вы нам ещё скажете, что мы — всего лишь чей-то сон? Несколько студентов фыркнули, поддерживая его, а один из друзей Бена, Финн, громко хлопнул ладонью по парте, будто бы подтверждая сказанное. Корде́лиус медленно перевёл на них взгляд. В аудитории повисла напряжённая тишина. Мистер Грей сунул руки в карманы брюк и сделал шаг вперёд, не спеша, с лёгкой улыбкой, от которой у Бена по спине пробежал лёгкий холодок, хотя Баккер по-прежнему был уверен в себе, ну или думал, что уверен. — Бенджамин Баккер, верно? – произнес Корде́лиус. Но Бен ничего не ответил, только нагло кивнул. – Ты утверждаешь, что всё сказанное мной чушь. Любопытно. Скажи мне, как ты определяешь, что реально? Ты видишь мир, касаешься предметов. Но если я скажу, что всё, что ты видишь – лишь проекция твоего разума, ты сможешь это опровергнуть? Бен нахмурился, сбитый с толку уверенностью и спокойствием преподавателя, но тут же выпятил грудь. — Ну… это… это абсурд! Если я чувствую, значит, это реально, — голос его звучал не так уверенно, как раньше, но не утратил надменности. — Или вы думаете, что когда я сижу в подвале и наигрываю мелодию на гитаре – это всё проекция моего… эм… как там его…? Сознания! Корде́лиус чуть наклонил голову, будто рассматривая редкий экземпляр. Улыбка стала шире, но глаза остались холодными. — Мелодия, игра на гитаре, подвал… Мило. Но скажи, почему же тогда заданный мною вопрос ставится лучшими умами человечества уже не одно тысячелетие? Бен свел брови и нахмурился, а его друзья переглянулись. Смех в аудитории стих. В это мгновение показалось, что в головах этих идиотов что-то щёлкнуло. Как жать, что только показалось. A Бен открыл рот, но мистер Грей продолжил, не давая ему вставить даже слово: — Когда ты видишь сон, он тоже кажется реальным, пока ты в нём, не так ли? Ты думаешь, твоя гитара, мышцы — это свобода? Нет, это повод. Повод спрятаться от того, кем ты мог бы стать, если бы осмелился заглянуть внутрь. Но ты боишься, верно? Слишком страшно увидеть, что там только пустота. Некоторые студенты усмехнулись, глядя на Баккера. Бен стиснул зубы, его лицо порозовело. Он выпалил: — Какие сны? О чем вы вообще, что за хрень? Я… да я… Самое главное, что я могу навалять кому угодно! Не были бы вы учителем, то лежали уже с разбитым носом! Я царь моей жизни! Понятно!? Корде́лиус шагнул ещё ближе, теперь уже почти у самой парты Бена. Он наклонился чуточку вперёд, и его голос стал шёпотом, но таким, что его слышал каждый студент в аудитории: — Царь? О, Бен, ты даже не горничная. Ты пока только — нота. Правда ещё не сыгранная. Но не переживай, я найду для тебя мелодию. Что-то... трагическое, но с изящным финалом. Корде́лиус Грей выпрямился, отступил назад к доске и улыбнулся — теперь почти тепло, но с хищным блеском. Конечно это не было угрозой или попыткой запугать ученика. Он просто хотел разбавить лекцию, потянуть время, а Бен, по своей же глупости, сам создал для этого идеальные условия. После слов мистера Грея в аудитории воцарило густое безмолвие. Даже Финн и другие приятели Бена больше не смеялись. Корде́лиус снова бросил взгляд на студентов, а затем развернулся к доске и, не изменив ровного тона, продолжил лекцию, рисуя что-то мелом на доске, словно ничего и не произошло. Взгляды некоторых учеников устремились на Бена Баккера. Они были удивлены тем, что такой резкий и в некотором роде даже неудержимый парень как он, был полностью сломан обычным преподавателем, который по всей видимости даже не пытался его унизить, просто слегка поставил на место. — Здорово он тебя, да? — шепнул бас-гитарист и по совместительству товарищ Бена, А́рлэк, улыбаясь и тыкая в него локтем. — Заткнись! – в пол тона произнес Бен и кулаком вмазал ему в подбородок. После чего отодвинулся от А́рлэка по дальше и устремил взгляд на мистера Грея. «Ну и придурок!» — подумал Баккер, сжав кулаки. — «Пошел ты к черту!» — пользуясь тем, что профессор отвернулся, Бен показал ему средний палец. Эту привычку он подхватил из американского комедийного сериала «Дерзкий Джо и его тёща», где главный герой в любой спорной ситуации размахивал средним пальцем. Корде́лиус, не оборачиваясь, вдруг замолчал. Бен сразу спрятал руки под парту, опасаясь, что профессор заметит его жест. Мел замер в руке мистера Грея, и в тишине раздался лёгкий, едва уловимый смешок — холодный, как ветер в Лиллехаммерском лесу. Он продолжил рисовать, но тень от его фигуры на доске казалась длиннее, чем должна быть, и на миг Бену почудилось, что она шевельнулась сама по себе.       Бен сидел, уставившись в окно, и мысленно переписывал реальность. Лекция шла своим чередом, профессор продолжал объяснять что-то скучное, но Бен уже был далеко отсюда. В своём воображении он вернулся назад во времени — в тот самый момент перепалки. На этот раз он не сидел с закрытым ртом, не зная, что сказать. Нет! Вместо этого он резко вскочил из-за парты, в следствии чего стул с грохотом отлетал назад. В глазах Корде́лиуса мелькало удивление, но Бен не дал ему шанса заговорить. Он стремительно пересек расстояние между ними и, не давая профессору опомниться, схватил его за грудки. — Придурок! Кажется, ты забылся! — героически выкрикнул он, глядя в ошарашенные глаза профессора. — По-моему я должен напомнить тебе кто здесь главный! — в реальности эти слова бы звучали очень глупо и даже карикатурно, словно фразы супер героя из дешёвого комикса, но в воображении Баккера, они были чуть-ли не вершиной интеллектуального Олимпа. Затем же, с силой, о которой Бен даже не подозревал, он поднял Корде́лиуса в воздух и... швырнул его! Профессор взвыл, пролетая через всю аудиторию, как баскетбольный мяч. В аудитории взорвался хохот, аплодисменты. — Давай ещё! — орал лучший друг Бена, Майк. — Поставь его на место! — поддержали другие. Парни хлопали его по плечу, а девчонки смотрели с восхищением. — Хотите продолжу!? Ещё? Вмазать ему ещё? — ухмыльнулся он, бросая самодовольный взгляд на распростертого Корде́лиуса. — Хотите! Я отправлю его на Марс! — Бен! — раздался громкий голос. — Бен Баккер! Бен моргнул, вместе с тем возвращаясь в реальность. Лекция всё ещё шла. Корде́лиус что-то говорил, обращаясь к нему, а он сидел, тупо уставившись в окно. — Все в порядке? – спросил профессор. — Ты какой-то бледный. — Да! – буркнул он. — Вот и славно. Тогда лекция закончена, не забывайте, что на следующей неделе у вас проверочный экзамен. Теперь вы свободны. Все студенты покинули аудиторию. А Корде́лиус Грей сел за свой учительский стол и приступил неспешно массировал виски. На протяжении последних нескольких недель его стали часто посещать сильные мигрени, чего раньше почти никогда не случалось. Очередная головная боль, возникшая сегодняшним утром, сильно отличалась от всех предыдущих, она была какой-то специфической, и не в какую не желала покидать его даже на минуту. Грей с большим трудом, не подавая виду, провёл целых три лекции и предполагал, да что та предполагал, он был уверен, что на весь рабочий день его точно не хватит. Профессор философии принял решение: — Лучше всего будет поехать домой…. — думал он. Ведь после перепалки с Беном, боль усилилась в разы. Он схватил портфель, надел черное пальто и устремился к выходу. По пути, в одном из длинных коридоров учебного заведения, Грей наткнулся на преподавательницу истории Лидию Карлсен. — Лидия, прошу вас… – чуть-ли не шепотом произнес он, держась за голову. – Передайте пожалуйста ректору…, что я уехал. Я потом ему все объясню. — Хорошо, Корде́лиус. – кивнула Лидия. Её добрые пожилые глаза с жалостью смотрели на коллегу, словно она лично чувствовала его боль. — Спасибо. Корде́лиус выбежал на улицу, сел в свой черный Мерседес, завел мотор и поехал в сторону дома. На каждом повороте его руки тряслись, а потные ладони то и дело норовили соскользнуть с руля. Больше всего он боялся потерять управление и случайно впечататься в Кадилак мэра Орландо Ладероссы, ехавший спереди. Желание как можно быстрее оказаться дома с каждой секундой становилось все больше. Проезжая по мосту, над озером Мьёса1, резкий спазм пронзил виски, заставив Корде́лиуса на несколько мгновений сомкнуть веки и убрать руки с руля. В следствии этого машину начало заносить и профессор чуть ли не попал в аварию, едва не вылетев с моста в воду. Благо он успел вернуть управление в свои руки, вовремя затормозить и избежать такой глупой смерти. Бампер его машины остался в нескольких сантиметрах от борта мостовой и без единой царапинки. Грей выдохнул, сделал глоток сладкого лимонада из бутылки, завалявшейся у него на заднем сидении, и нажал на газ, по прежнему держа путь домой. К его счастью, Лиллехаммерский университет, в котором он преподавал, находился где-то в двадцати, ну или двадцати пяти минутах быстрой езды от его дома. На первый взгляд звучит здорово, но для мистера Грея в нынешний момент каждая минута тянулась словно несколько часов, а боль буквально, без капли преувеличений, выжигала мозги изнутри. Уже не так здорово, верно? Приехав домой, профессор заглушил мотор и даже забыв закрыть дверь машины, пулей полетел к входной двери. Пытаясь подобрать и всунуть подходящий ключ в замочную скважину, он трижды терялся и ронял связку. В конце концов он попал в дом, сделав ту же ошибку, что и с машиной: оставил входную дверь чуть приоткрытой. Грей судорожными рывками снял пальто, отбросив его вместе с портфелем куда-то в сторону и устремился на кухню. Он открыл весящий над газовой плитой раритетный шкафчик, забитый витаминами, таблетками, мазями, различными пузырьками и другими медицинскими принадлежностями, но вскоре с прискорбием обнаружил, что ничего в данный момент полезного там нет. Хозяин дома судорожно искал что-то от головной боли на полках других шкафов и антресолей, выгребая всё их содержимое наружу. Затем переместился в другую часть кухни, прямиком к шестой по счету нижней кухонной тумбе, где находилась запасная аптечка. Боль словно многотонный пресс сжимала его голову по всем фронтам, Грей морщился, терял равновесие и только лишь с большим трудом мог прочесть названия лекарств. В итоге, на самой дне запасной аптечки, ему попалась знакомая желтая упаковка таблеток «Panodil». На лице Грея на мгновение промелькнула еле заметная улыбка. Он разорвал коробку, и таблетки с глухим стуком посыпались на деревянный пол. Из них Корде́лиус поднял всего две близлежащие штучки и сразу же проглотил. После этого, он поднялся на ноги и залил в себя всю воду прямиком из двухлитрового графина. По мере того, как большие глотки воды проходили в его глотку, профессор философии внезапно осознал, что вероятнее всего от, что с такой неестественно сильной болью какие-то две несчастные таблеточки «Panodil» будут не в силах справиться. Допив воду хозяин дома с грохотом вернул пустой графин на его прежнее место. Пришедшая мысль о беспомощности таблеток, заставила Корде́лиуса Грея действовать радикально: во первых снять пиджак, оставив его небрежно лежать на столе, и закатить рукав белой рубашки. Во вторых: опять опуститься на колени, обращаясь к аптечке. Из нее он выхватил довольно больших размеров шприц и на этом миссия аптечки для него была окончена. Корде́лиус вновь вскочил на ноги и быстрым громкими шагом направился в гостиную. Там он откинул край ковра и обнажил старый отцовский тайник в полу. Он поднял деревянную крышку тайника. Под ней скрывался большой пыльный саквояж, покрытый слоями паутины с множеством черных пауков, которые тут же недовольно разбежались при виде света. Грей, не брезгуя трогать грязный саквояж, открыл его, щелкнув ржавыми замками. Внутри он был наполнен под завязку различными запрещенными или же очень трудно доступными медицинскими препаратами, которые отец Корде́лиуса воровал с работы. Грей не раздумывая схватил пузырек с почти бесцветным, лишь самую малость мутным раствором морфия. Набрал его в тот самый принесенный с кухни шприц. Корде́лиус с очевидным нежеланием, но безвыходностью вставил иглу в свое жилистое венозные предплечье правой руке. С тем как поршень опускался вниз с помощью его большого пальца, мутноватая жидкость постепенно исчезала, прячась в его плоти. Почти мгновенно его сознание помутнело. Шатаясь и прижимая ладони к голове, он, находясь на паре, тройке ну или максимум четверке волосков сознания, выбросил шприц в темный угол гостиной, закрыл саквояж, накрыл тайник деревянной крышкой и застелил ковер. Грей уже не был в силах ходить, так что он откинул идею о том, чтобы ползти на второй этаж в спальню. Он предпочел кресло, стоящее в одном ну или полтора метрах он него. Корде́лиус рухнул в кресло, оббитое темно-красной тканью, отвернул голову в сторону, чтобы в случае чего не захлебнуться рвотой и попытался хоть немного отвлечься от пульсирующей боли. Спустя короткий промежуток времени, морфий, вместе с таблетками, начал действовать, глаза его закатываться внутрь, реальность начала плыть и постепенно исчезать из под ног, как отходящая морская волна, а головная боль делала это вместе с ней... По мере отхода волны, Корде́лиус постепенно успокаивался и отключался, улетая куда-то далеко, очень далеко... Сейчас ему было так хорошо… спокойно... и самое главное: не больно. На протяжении многих часов он был погружен в глубокий сон или даже наркотический транс. Ему снилась какая-то белиберда, которую после пробуждения он даже и не вспомнит.

2

Вечером, около пяти часов, к дому мистера Корде́лиуса Грея подъехал автомобиль. Старенький Hyundai, которому было не меньше десяти лет. На капоте и крыше машины виднелись незначительные вмятины, а на дверях и лобовом стекле проглядывались царапины. Розовый цвет и большие узоры цветов намекали на женскую принадлежность авто, но вопреки всем ожиданиям, из машины вышел молодой, средне рослый мужчина лет тридцати, ну или чуть больше. Рафаэль Нордквист обладал редкой, магнетической привлекательностью, которая завораживала с первого взгляда. А на фоне розовой машины его бабушки, он ещё и казался заядлым весельчаком. Его серые глаза, которые казалось скрывали за собой океан нераскрытых тайн, внимательно изучили пугающе тихую и безлюдную улицу вокруг. Короткие волосы подчёркивала четкость линий лица, а длинные ресницы всегда придавали взгляду чуть мягкости, но это впечатление ощущалось не так ярко, когда на его лице появлялась легкая, но уже заметная щетина. Одет Рафаэль был довольно просто: широкие черные штаны с большими карманами, плотный кожаный ремень с железной пряжкой, красная клетчатая рубашка, очки зацепленные дужкой за её наружный карман, расстёгнутая куртка. В каждой детали была скрытая уверенность и внутренняя сила, готовность к действию и абсолютное спокойствие, что являлось полной противоположностью его характеру ха-ха.… Правда полицейский жетон, прикрепленный к куртке, сразу выдавал в нем новичка. Ведь не один профессиональный детектив, на его месте, не стал бы носить жетон у всех на виду. Детектив поставил машину на сигнализацию и не спеша направился к дому Корде́лиуса. Рафаэль сразу же подметил, что дверь поместья Грея не заперта и напрягся, ведь ранее никогда не замечал подобного. Он легонько толкнул ее, та отворилась, попутно издавая тихой скрип. Мистер Нордквист аккуратно перешагнул порог. Внезапно ему в нос ударил запах старых страниц, воска и пыли присущих этому месту. Он огляделся, увидел черное пальто мистера Грея и портфель, небрежно валяющиеся на полу в месте где заканчивалась прихожая и начинался холл дома. «Зная Корде́лиуса — он бы не допустил такого обращения со своими вещами» — подумал мистер Нордквист, включив свою, как ему частенько говорит бабушка: «слаборазвитую дедукцию» Следом, Раф стал маленькими шагами продвигаться по дому. В некоторых местах деревянный пол под его ногами поскрипывал. Рафаэль предположил: — Возможно кто-то вторгся в дом с целью ограбления. — прошептал он, и сразу достал пистолет, опасаясь, что грабитель может по прежнему находиться в доме и напасть неожиданно. Забредя на кухню, детектив увидел сильный беспорядок и разбросанные медикаменты. Догадки об ограблении в его голове становились более убедительными и весомыми. На пару мгновений Нордквист остановился, прислушиваясь. Из зала доносились странные сопящие звуки. На всякий случай, в качестве дополнительного оружия, он взял нож и сунул его под кожаный ремень. Рафаэль медленно направился в сторону зала, крепко сжимая пистолет. Оказавшись у порога, он толкнул полузакрою дверь плечом и резко завалился в комнату, поднимая пушку. Нордквист быстро огляделся в попытках найти грабителя, но в итоге осознал, что в зале никого нет, непосредственно кроме Корде́лиуса Грея, который по-прежнему был раскинут в кресле, крепко спал и сопел. Детектив Рафаэль облегченно выдохнул и чуть улыбнулся, попутно убирая пистолет обратно в кобуру. Он не стал будить друга, вместо этого предпочел присесть на антикварный диванчик возле потухшего ещё вчерашним вечером камина, положить ногу на ногу и сплести пальцы на животе. Следом, устремить взгляд в потолок, сомкнуть глаза и позволить своим мыслям унести его сознание в чертоги разума. В этот момент он думал о разном: о бабушке, работе, и интересном предложении для мистера Грея, которым собственно и обусловливался его сегодняшний столь спонтанный визит. Благодаря темно-зеленым бархатным шторам, дома у Корде́лиуса было настолько мрачно и тихо, что незваный гость не заметил, как его сознание самовольно помутнело, а закрытые веки стали настолько тяжелыми, что без дополнительной помощи домкрата тут точно было не обойтись. Он расслабился, оказался на тоненькой грани между сном и реальностью, а следом, уже с концами канул в лету, забыв обо всем на свете..., даже о разгроме в доме Корде́лиуса. И самое удивительное, что никто никогда не узнает как долго он пробыл в этом состоянии…. Внезапно, но по прежнему находясь в полусне или простыми словами дремоте, он ощутил странное чувство: как будто чей-то взгляд..., чей-то хищный взгляд пристально был устремлен на него. Тело мистера Нордквиста напряглось, но при этом не дрогнуло. Мозг выпустил в кровь кортизон и Рафаэль сею же секунду открыл глаза. Корде́лиус сидел в своем кресле, опираясь локтем о подлокотник, и молча всматривался в своего друга. Лицо Грея излучало спокойствие, но в зеленоватых глазах читался едва заметный интерес. — Ты пробрался в мой дом, украл нож, — мистер Грей глазами указал на холодное оружие. — А теперь спишь на моем диване… Что дальше? Угонишь машину? – Корде́лиус рассмеялся от своей же шутки. К слову, шутить он не умел, но изредка пытался это делать. Рафаэль сел ровнее, провёл рукой по лицу и хмыкнул: — Привычка детектива: засыпать везде, где только можно. Корде́лиус поднялся с кресла, и стал не спеша наматывать круги по залу, разглядывая помещение словно находился тут впервые. Каблуки его туфель постукивали по деревянному полу. — Неужели в Греции не выспался? — прищурился мистер Грей, вопросительно глядя на своего гостя. Рафаэль не спешил отвечать, он почесал голову, улыбнулся и размял шею. На всё это у него ушло около двух минут. — Не-а… — наконец протянул он с усмешкой. — Буквально перед отъездом наш участок получил семь заявлений об абсолютно бесследной пропаже семи человек. Каждый из них исчезал на протяжении двух последних месяцев. И представь себе, единственное совпадение и зацепка в их биографиях то, что все семеро связаны с творчеством! На этом всё! — детектив истерически хмыкнул. — Так что вместо того чтобы спокойно поехать на отдых, я все дни, отложенные на сборы, провел в участке. Дошло даже до того, что я буквально вызубрил все их досье наизусть! — Рафаэль хихикнул, после чего стал перечислять: — Магнус Сивертсен – художник портретист, Ларс Хансен – скульптор, Филип Петтерсен – художник натуралист и пейзажист, Йорген Кристенсен – в прошлом знаменитый художник, до пропажи работал критиком и экскурсоводом в галерее Осло. Мариусса Ольсен – натурщица, Сондре Эриксен – рисовал исключительно в стиле геометрической абстракции, Тобиас Карлис – всегда видел мир совершенно по иному и яро выступал простив привычного искусства, из-за чего стал создавать аллегорические скульптуры из овощей, а следом проводил непонятные мне махинации чтобы овощи не портились… согласись тот ещё чудик. — Последний как по мне самый интересный. — подметил Грей. Нордквист кивнул, после чего продолжил: — Вроде пробыли с бабушкой в Греции целых две недели…, а я никак не мог..., да и сейчас не могу перестать размышлять об этом странном стечении обстоятельств. К тому же в жизни они вообще не пересекались друг с другом, так что версия, что они дружно поехали на пикник отпадает…. — Понимаю. Дело и впрямь интересное. Я уже давно убедился, что жизнь крайне скоротечна. Особенно когда хочешь отдохнуть и насладиться моментом – она как назло ускоряется вдвое, — Корде́лиус вытащил из шкафа бутылку, покрытую едва заметной паутиной. — Хочешь вина? — предложил он. Жесть этот, Грей сделал отнюдь не по доброй воле, а потому что заметил, как аккурат возле шкафа с вином лежал использованный ранее Корделиусом шприц, и во избежание ненужных вопросов Рафаэля о том, что же его друг с ним делал и какие вещества в себя вливал, Грей решил незаметно закатить его под шкаф пока доставал бутылку. Ведь ему меньше всего хотелось чтобы его лучший друг считал его наркоманом. — Стоп! — детектив подскочил с дивана как ошпаренный. — Я же пришел не просто так. — Я внимательно тебя слушаю…. — с интересом и надеждой, что Нордквист не заметил шприц, произнес хозяин дома, наливая вино в бокал Бордо2. — Моя бабушка и мисс Кейти этим вечером планировали пойти на любительскую выставку в Лиллехаммерском Доме культуры. Но у второй появились какие-то планы, так что бабушка отдала билеты мне. Как смотришь на то, чтобы поехать туда со мной? Только представь: закуски, бесплатные напитки, искусство, м-м-м-м… сказка. — Звучит чудно! — улыбаясь произнес Корде́лиус, протягивая бокал вина своему гостю. — Отлично! — Рафаэль и Корде́лиус, приподняли бокалы и сделали по глотку. — Изумительное вино! — заметил Корде́лиус, разглядывая рубиновый оттенок в бокале. Мистер Нордквист просто же пожал плечами, так как не имел столь изысканного и тонкого вкуса. — Во сколько выставка? — В восемь. — кратко ответил Рафаэль, проводя пальцем по пыльной полке. — Значит время еще есть. На улице уже начинало темнеть, в следствии чего гостиная Корде́лиуса, в плане света, постепенно начинала походить на мрачный забытый подвал. Не будь тут Рафаэля — Грей не стал бы ничего с этим делать. Он бы просто сел в свое кресло и начал размышлять о философии и продумывать новые темы для следующих лекций, но присутствие друга обязало его создать уютную атмосферу. Но нет, он не включил люстру или светильники, как вы могли подумать, он настолько ненавидел свет, что даже будь тут сама Елизавета II с просьбой осветить помещение, Грей, вероятнее всего, сказал что-то из разряда: «Только через мой труп!». Забавно, но острая нелюбовь Грея к яркому свету тянулась ещё с далекого детства. При этом он не был вампиром или же каким-то кровожадным посланником Сатаны, нет, мы ведь тут не про фантастику собрались говорить…, при том, что даже он сам не мог никак это объяснить, просто: «Черт его знает! Не люблю и точка». Поэтому хозяин дома зажёг спичку, и в ту же секунду комната наполнилась слабым запахом серы. Следом поднёс огонёк к первой свече, стоящей в канделябре, наблюдая, как её фитиль жадно впитывает пламя. Легким движением он перенёс пылающую спичку на следующую, затем на ещё одну, неторопливо обходя комнату. С каждым зажжённым огоньком в зале становилось теплее, а свет от свечей бросал по стенам дрожащие тени. — Кстати помнишь ту картину… ну которую ты нарисовал3 ещё будучи ребенком? — Рафаэль подошел к шахматной доске и поставил белую пешку на е4. Корде́лиус уже собирался поправить Рафаэля, сказав ему, что картины пишут, а не рисуют, но в последний момент всё же решил промолчать, и ответить четко и по сути: — Конечно… это в целом моя единственная работа, которую можно назвать картиной, а не обычным рисунком. — Грей улыбнулся, подошел к детективу Нордквисту и ответил черной пешкой на е5. — Слушай, так возьми её с собой на выставку. Я уверен, там она найдет своих фанатов. Хозяин поместья задумался, попутно почесывая подбородок. А после пары минут безмолвия, произнес: — Нет, не хочу. Я все таки учитель, а не художник. — По твоим рассказам, в детстве ты хотел связать свою жизнь с рисованием... — Раф осторожно двинул пешку на f4. Очевидно не желая давить на собеседника. — Уже слишком поздно. — кратко и ясно отрезал он, и «съел» пешку на f4. — Я считаю, что никогда не поздно, — мистер Нордквист сделал глоток вина. — Тебе стоит попробовать. Возможно её даже кто-то купит. Отличная возможность заработать бабки! — Думаешь и правда стоит? – Корде́лиус сжал губы и задумчиво провёл пальцем по краю шахматной доски. Он действительно хотел показать картину, но что-то внутри сдерживало его, будто страх быть раскритикованным или потерять часть себя, вложенную в полотно не давало ему покоя. Хотя на самом деле за этим скрывалось нечто куда более личное. Даже откровенное. — Конечно! — уверенно сказал Рафаэль, пытаясь из-за всех сил подбодрить друга, продвигая слона на с4. — Ну ладно, уговорил, — Грей задумчиво пожал плечами, — Посмотрим, что из этого выйдет... — протянул Корде́лиус и отошел к окну, решил отложить свой следующий ход до следующего раза. У окна он слегка приоткрыл шторы пальцами и взглянул на улицу. Рафаэль и Корде́лиус продолжили свою беззаботную беседу, даже не представляя, какие последствия принесет за собой эта выставка, ведь совсем скоро шахматная партия выйдет за пределы доски, а их ходы станут фатальными не только для фигур, но и для их жизней. Вечерний полумрак дрожал в отблесках свечей, когда старинные часы с массивным маятником пробили семь раз. Их гулкий звон разорвал тишину, будто предвестие чего-то неизбежного. — Нужно поторопиться! – заметил Рафаэль, встряхнувшись. Корде́лиус мельком взглянул на друга и хмыкнул: — У тебя вообще есть классический наряд? Или ты решил впечатлить всех своим непринуждённым стилем? — Конечно есть! Он в машине, сейчас сбегаю за ним, а ты пока подготовь картину. — после этих слов Рафаэль мигом выбежал на улицу, спеша к машине, в багажнике которой, его уже лежал и ждал костюм в прозрачном чехле. Корде́лиус Грей же оставался стоять на месте, как вкопанный, рассеянно перебирая, взятый со стола карандаш, в пальцах. Было ощущение словно его ноги зацементированы и не способны даже на малейшее движение. Внутри него боролись сомнения: он действительно сделал правильный выбор, согласившись взять картину на выставку...? Или всё же стоило отказаться...? — Я мог бы прямо сейчас сказать Рафаэлю, что передумал..., что картина не готова…, что она ещё сырая, несовершенная…. — шептал Корде́лиус, но в глубине души всё же понимал: это была лишь жалкая отговорка. Он боялся. Боялся, что его работа окажется никому не нужной, что публика разнесёт её в пух и прах! Боялся, что кто-то увидит в ней не просто картину, а нечто большее — слишком личное, слишком откровенное. Мистер Грей тяжело выдохнул, закрыл глаза и на мгновение погрузился в привычный анализ. Он обладал острым умом, умел просчитывать ситуации наперёд, но сейчас разум будто специально прокручивал только худшие сценарии. Профессор философии знал, что эмоции — не лучший советчик, и потому с детства научился их скрывать. Однако на этот раз что-то внутри него дрогнуло, для большей ясности можно сказать, что какие-то разорванные ранее провода внутри разума вдруг вновь сомкнулись, заново давая ему возможность двигаться. Отбрасывая последние сомнения, он решительно вышел из гостиной и направился вниз, прямиком в подвал. Там было чертовски темно, а спёртый воздух пах пылью и древесиной. Корде́лиус на ощупь пробирался через хаос старых вещей, пока пальцы не наткнулись на гладкую, холодную поверхность в угу этого кажись безразмерного помещения. Это была: «Рама картины» — подумал Грей и был абсолютно прав. Осторожно взяв пыльную картину, он старался держать ее как минимум в пяти сантиметрах от своего тела, дабы не запачкать белую рубашку. Вернувшись обратно в гостиную, Корде́лиус с помощью сухой тряпки аккуратно протер работу, а следом поставил холст у кресла и замер, глядя на него. Теперь он смотрел на это, уже не как автор, а скорее, как критик, будто видя эту работу впервые и пытаясь разглядеть, или скорее уловить, в ней как можно больше изъянов, отсутствие которых одновременно превозносило и пугало его. «А вдруг я просто не способен увидеть их…?» — Корде́лиус провёл пальцем по краю рамы, якобы стараясь поговорить с картиной. На мгновение он даже захотел сорваться с места и кинуть в неё пылающую свечу. Ему было значительно легче принять тот факт, что его робота сгорит дотла, чем то, что её увидит чуть ли не весь город. А в городе вполне может найтись кто-то смышленее его, и этот кто-то уж наверняка сумеет найти там недочеты. Шаги Рафаэля по деревянным половицам послышались у двери в гостиную. Корде́лиус неосознанно вздрогнул, прям как белый заяц, чувствующий приближение волка. Страх взял тело Грея под контроль и скомандовал срочно стянуть покрывало, с дивана у камина, и накинуть его на полотно, скрывая то от чужих глаз. Когда мистер Нордквист переступил порог зала — желание Корде́лиуса сжечь картину мгновенно смешалось со всеми остальными сценариями будущего и мыслями, затерявшись в этом беспрерывном потоке. Можно сказать, что именно приход Рафаэля спас картину от неминуемой гибели. Возможно, минута, другая, и мистер Грей решился бы на этот отчаянный шаг. — Забыл спросить: что за беспорядок у тебя на кухне? Повсюду таблетки… Пиджак на столе, пальто на полу. Тебя что подменили? Обернувшись, Грей взглянул на товарища, тот был облачен в самый обычный классический костюм серого цвета. Было заметно, что Рафаэль не сильно трепетно подходил к подбору костюма, а купил первый попавшийся. К тому же Рафаэль никогда не носил подобную одежду, и этот образ вызывал смешанные чувства, хотя, наверное, никто бы не осмелился сказать, что наряд ему не к лицу. Следует отметить детали образа: сама одежда вышита из шерстяной ткани, придавая элегантности, воротник белоснежной рубашки выглядывал из-под клетчатого жилета. А в наружном кармане пиджака красовалась аккуратная бутоньерка. Рафаэль был бы не Рафаэлем, если бы не уделил особого внимания своему комфорту: его ноги по-прежнему были обуты в белые кроссовки Reebok. Это решение не сказать, что сильно сочетались с его образом, но что-то оригинальное в этом точно было. — Ах это…, — Корде́лиус питался казаться непринужденным и абсолютно дружелюбным, прям как Глэм из мультсериала «Metal Family», но после, всё же вернулся к прежней манере речи. — Сегодня меня навестила сильная мигрень и я старался найти таблетки. Пришлось слегка намусорить…. А после того, как я нашел их, я решил вздремнуть. К моему сожалению таблетки действуют не сразу… в ином случае я бы убрал всё сразу же. — Ну да, правильно. — Раф кивнул. — Кстати, по поводу костюма: так значительно лучше! — подметил хозяин дома, показывая палец вверх. — Спасибо… но чувствую я себя в этом слишком уж дискомфортно! — недовольно пробормотал Нордквист, рассматривая себя в большом, старинном зеркале. — Понятия не имею, как ты умудряешься каждый день в этом ходишь... При том, что насколько мне известно в Лиллехаммерском университете ещё со времен конца Второй мировой разрешен свободный стиль. Корде́лиус незаметно улыбнулся, но ничего не ответил.

3

Около 19:20 мужчины вышли из дома. Нордквист указал Грею, что дверь его автомобиля по прежнему открыта, на что второй в свою очередь опять списал всё на головную боль. После того как Корде́лиус закрыл дверь Мерседеса и поставил машину на сигнализацию, он аккуратно положил свою картину, завернутую в белую ткань, на заднее сиденье розового Hyundai бабушки детектива. Рафаэль сел за руль, привычным движением завёл мотор, и машина плавно двинулась по вечерней улице. Грей откинулся на пассажирское сиденье и закрыл глаза. На удивление, на этот раз его разум не прокручивал тысячи сценариев развития событий, не взвешивал риски и не искал оправданий. Он просто отключился, будто провода в его мозгу отвечающее за тревогу вновь разомкнулись. Всё, что должно было случиться, уже запущено в движение, и никакие тревоги не могли это изменить. Успех или провал — всё это уже давно потеряло значение... Рафаэль же, напротив, выглядел очень даже бодрым и весёлым. Он вел машину, слушая музыку и отбивал её ритм пальцами по кожаному, уже потертому рулю. Голос детектива сливался с мелодией, доносившейся из магнитолы. Он беззаботно подпевал, иногда даже пританцовывая в такт, слегка раскачиваясь на скрипучем сидении. Изредка Нордквист бросал мимолетные взгляды на Корде́лиуса, который казался полностью отстранённым и сосредоточенным, но это ничуть не смущало Рафаэля, ведь это в который раз доказывало, что с ним в салоне сейчас сидит его лучший друг, а не какой-то пришелец в его облике. Нордквист любил по вечерам, особенно после уматывающего рабочего дня, проводить время с бабушкой в гостиной у телевизора за различными телепередачами в которых обсуждалось что-то мистическое, паранормальное и даже инопланетное. И как раз недавно, на одном из таких каналов под абсурдным названием «Слухи — не мифы», показывали выпуск про пришельцев. В этом выпуске один пожилой американский ученый и бывший космонавт, либо же так называемый «ученый» и «бывший космонавт» Джо Майоерс, давая интервью утверждал: «Господи Иисусе…! Мне даже вспоминать такие ужасы не по себе... Помниться мне… произошло это в экспедиции «Желудь», в начале восьмидесятых. Тогда мы вместе с американским флотом летали исследовать космические долины, черт бы драл их всех! И в тот самый момент, когда мы добрались до звезды Эарендель4… мы буквально на пару секунд лоб-в-лоб столкнулись с неизвестным космическим мать его кораблем, гори она в аду…! Точь-в-точь прохожим на наш собственный. Клянусь вам! А в окнах иллюминаторах мы вместе с командой видели себя, будто смотрели в гребенное зеркало.» Далее по его словам они даже не успели среагировать чтобы сделать фото, как неизвестный корабль моментально и бесследно исчез. Так же Джо утверждал, что очень напуган, ведь после того, как он и его команда вернулись на Землю и доложили об этом руководству — все участники экспедиции «Желудь» исчезли без вести и только ему одному удалось сбежать. Мистер Майоерс много лет прятался от пришельцев и правительства США на севере Норвегии, в отдаленных рыболовных деревнях пока эта ситуация не утихла. На протяжении всего выпуска этот «полоумный старик» — как называла его бабушка Рафаэля, неустанно повторял, что пришельцы могут принимать формы наших родных или друзей чтобы заполучить от нас какую-либо информацию, которая может послужить козырем в захвате нашей планеты, и следует быть осторожнее и замечать всё, даже малейшее не состыковки в поведении! С того дня, а было это около двух суток назад, в голове Рафаэля поселилась абсурдная, но уж слишком навязчивая теория, что возможно..., только лишь возможно…, что лишь он единственный остался на Земле, а вокруг повсюду бродят пришельцы в обличье гражданских, но по какой-то неизвестной причине не могут похитить его самого. «Какой бред» — Рафаэль помотал головой, будто стараясь вытрясти из нее все эти паранормальные теории заговора, пока за окном проплывали огни фонарей, выхватывая из темноты силуэты зданий. Дорога уходила вперёд, ведя Нордквиста и Грея к неизбежному моменту, который изменит если не их жизни, то, возможно, восприятие самого искусства. Подъехав к Дому культуры, детектив плавно припарковал машину на парковке за зданием. Розовый Hyundai его бабушки пёстро выделялся на фоне всех остальных автомобилей — ну а как без этого? «И почему мы не поехали на Мерседесе» — эта мысль одновременно посетили и Рафаэля и Корде́лиуса, но ни один не соизволил произнести ее вслух.       Грей аккуратно достал свою картину из машины, и прижал её к себе, словно в его руках находилось нечто очень-очень ценное. Чтобы вам было яснее, я объясню: его глаза метались с право налево так быстро, будто на Земле больше вообще на осталось еды, а в его руках лежала последняя в мире булка хлеба. Не спеша два друга обошли здание и подошли к входу. Прежде чем переступить порог Корде́лиус инстинктивно перекрестился. «Чего же ты боишься потерять, Корде́лиус, когда тебе в этом мире ничего не принадлежит?» — заговорил Марк Аврелий у него в голове, — «Помни, Грей, что единственная граница наших возможностей — это наше собственное воображение!». — добавил Наполеон Хилл. Профессор философии еле заметно кивнул и перешагнул порог. Дом культуры начинался небольшим холлом в котором уже успела собраться длинная очередь направленная к дубовому столу, застеленному темно-бордовой скатертью. А вдали виднелась охрана, взяв под стражу две большие закрытые двери, которые непосредственно скрывали за собой тайны Лиллехаммерского Дома культуры. — Смотри! — Рафаэль указал на очередь, направленную к дубовому столу, за которым сидели два пожилых джентльмена в костюмах. Уже после того как Грей и Раф подойдут ближе и присоединяться к очереди, спросив тех, кто стоял впереди — они поймут, что один из них —билетёр, а второй — критик, который решает достойно ли то или иное произведение искусства попасть на выставку. Ну а пока этого не произошло Нордквист просто махнул жестом, что нужно занимать место в очереди. Корде́лиус и Рафаэль заняли место и тихо беседовали. К их счастью толпа двигалась довольно быстро. Подойдя к столу, билетер, у которого на пиджаке была табличка с инициалами «Гретхам» вежливо произнес: — Добрый вечер! Ваши билеты, пожалуйста. — после чего одарил их милой старческой улыбкой. — Здравствуйте! — в один голос, но с разными интонациями сказали Грей и Нордквист, после чего второй протянул билеты. — Замечательно. — произнес билетер Гретхам. — Вижу Вы желаете принять участие? — он глазами указал на картину в руках Грея. Корде́лиус застеснялся что-либо сказать и сумел лишь облизать сухие губы. — Да! Мой друг хочет участвовать. — вместо него ответил Раф. — В таком случае мне нужно взглянуть на картину. И да, скажите, пожалуйста, имя художника. — произнес второй пожилой джентльмен, сидящий за дубовым столом слева, на синем пиджаке которого красовалась табличка «Мартин», а под именем, только уже чуть меньшими быками «Критик». — Корде́лиус Грей. — сухо произнес он. — Благодарю! — ответил джентльмен, записывая имя в журнал. — Ну-с, мистер Грей, показывайте свое творение. Надеюсь, у вас там не портрет? — оценщик улыбнулся и подмигнул5. Но Корде́лиус даже не шевельнул бровью. Он прекрасно понял шутку и её посыл, но не счел нужным реагировать. Вместо этого он положил картину на стол и легким движением сдернул ткань словно обнажая её. На холсте был изображен вид с балкона, выходящий на старые кварталы Лондона одна тысяча восьмисотых годов. Сам балкон оказался небольшим, а заставленные цветочными горшками перила делали его еще более миниатюрным. Композиция была проработана до мелочей: состаренные кирпичные фасады домов, утонченные наряды горожан, величественная архитектура эпохи — каждая деталь выглядела почти живой. Критик сразу подметил: — Картина была написана масляными красками, нанесенными кистями из лошадиной шерсти, не так ли? Вижу, что в некоторых местах застывшая краска захватила крошечные волоски, придавая полотну особый шарм ручной работы. Оценщик поправил круглые очки и прищурился, внимательно изучая каждый миллиметр. После чего пустил в ход дополнительно ещё и карманную лупу, чтобы разглядеть все ещё детальнее. — Интересно… очень интересно... Кажись этому творению уже много лет. Прошу прощения за мое любопытство, но позвольте поинтересоваться. Ее ваш отец рисовал? — Мартин поднял взгляд на Грея. — Нет! — возразил Грей довольно грубо, но сразу же понизил тон и добавил в него пору мазков вежливости. — Эту работу я начал когда мне было шестнадцать, а закончил в восемнадцать. С тех пор она пылилась в моем подвале, а сейчас лежит перед Вами. — даже несмотря на вежливость Грей отвечал как недовольный школьник, которого заставляют рассказывать стих у доски. — Господь всемогущий! — удивленно произнес критик и вновь склонился над полотном. — Ну слушайте, мистер Грей, могу предположить, что эта картина получит отличный гонорар! Скажу честно, я даже знаю кто заберет ее с руками и ногами. Есть у меня один знакомый…. — Она не продаётся! — холодно отрезал Корде́лиус, перебивая Мартина. — Как пожелаете, мистер Грей, — критик в свою очередь не утратил вежливости. — Значит я внесу её в список картин, не подлежащих продаже, — Мартин сделал пометку в журнале, и вручил Корде́лиусу пластиковую карточку с номером «16». — Сейчас её выставят для зрителей. После окончания мероприятия, подойдите ко мне с этой карточкой, и мы вернём вам картину. — Смотрите не потеряйте номерок. — предупредил билетер Гретхам. — Ох, не переживайте! — критик махнул рукой. — Вас и вашу картину я запомню надолго. Так что верну ее Вам даже без номерка! — Мартин, Гретхам и Рафаэль засмеялись. Корде́лиус по прежнему стоял с каменным лицом, не выражающим никаких эмоций. — Теперь можете наслаждаться выставкой, хорошего вам вечера! — улыбнулся билетер. — А над гонораром советую подумать. Корде́лиус проигнорировал это предложение, молча взял номерок «16», и они с Рафаэлем направились к тем самым двум большим дверям, разглядывать за ними другие работы. — Вот видишь, твоя робота великолепна! — Рафаэль похлопал Корде́лиуса по плечу. — Ты прав, это оказалось не так страшно, как мне казалось. Спасибо тебе. — наконец таки Грей искренни улыбнулся, но от него по прежнему веяло замкнутостью.       Внутри, недавно отремонтированный Дом культуры выглядел очень даже солидно: высокие сводчатые потолки, большая хрустальная люстра, множество скульптур и даже миниатюрный фонтанчик прямо посередине главного зала. В добавок ко всему: по всюду ходили официанты в белых нарядах, предлагая закуски и напитки, что особенно привлекало любителей набить свое брюхо. Вечер проплывал под аккомпанемент живой музыки, звуки скрипок и роялей разливались по зданию, мягко оседая в свежем воздухе, приходившем на огонёк из приоткрытых окон. Запах масляных красок, гуаши, лака и дешёвого шампанского смешивался в единый коктейль, который можно было почти попробовать на вкус. Корде́лиус и Рафаэль медленно прогуливались по Дому культуры, внимательно рассматривая работы других участников. Рафаэль, в основном человек ветреный, но рассудительный и благодаря бабушке привычный к здоровому образу жизни, сегодня вел себя странно. Ещё вначале мероприятия он начал частить с шампанским. «Возможно так на него подействовал бокал настоящего вина?» — думал Корде́лиус, но не счел надобности останавливать друга. Зачем что-либо говорить, когда всё и так очевидно? Скажи пьянице, что он пьяный — тот тут же устроит скандал и до последнего будет доказывать обратное — константа6 не правда ли? Так что Грей лишь время от времени придерживал его за локоть, словно пастух, поддерживающий хромающего ягнёнка. Но уже где-то в середине выставки на Нордквиста нашло что-то действительно странное: он не просто потягивал алкогольные напитки — он хлебал их один за другим, как если бы хотел испытать, насколько далеко может зайти его организм, прежде чем сдастся. У него был быстрый метаболизм, но даже он не спасал от того, что ноги становились ватными, язык заплетался, а мир начал обретать мягкие, размытые края. Кажись эту выставку спасло лишь, то что Рафаэль не бунтовал, и старался вести себя прилично. Все второстепенные залы были наполнены картинами и скульптура — одни поражали детализацией, другие пугали сюрреалистичностью. По мере их прогулки, они заметили, что большинство работ, по их мнению, были написаны и выполнены на достойном и даже высоком уровне, это указывало на профессионализм и зоркий глаз оценщика Мартина за дубовым столом. Среди работ встречались как шикарные пейзажи; величественные и надменные портреты дам в пышных платьях, напоминающих королев, которые взирали на посетителей с немым презрением. Тут же были изображения сцен реализма из средневековья, и глиняные скульптуры животных. Ну и уже порядком всем приевшиеся натюрморты. Корде́лиус беседовал с приятными людьми, в то время как Рафаэль усердно пытался сосредоточить постоянно куда-то убегающий взгляд на их лицах. Картина Корде́лиуса получала множество комплиментов, в то время как Нордквиста, шепчась за его спиной, называли алкашом и задавались вопросом: «из какого сарая он вылез?», хотя сами были ничем не лучше. К слову все в этом городе были ничем не лучше друг друга. Так уж вышло, что Лиллехаммер — это один из тех городов, чем-то похожих на Петербург из рассказов времен Фёдора Достоевского. Город построенный на лжи, коррупции, крови и костях. Спроси любого старика заставшего Великую депрессию 1930-х годов, Вторую мировую и тому подобные времена — он или она быстрее всадит себе пулю в лоб нежели захочет вспоминать тот ужас, которым им пришлось пережить… Но об этом немного позже, что-то мы отвлеклись от темы. Мистеру Грею было по настоящему приятно слышать комплименты и похвалу, адресованные его картине. И изредка он даже улыбался, хотя крайне редко делал это по отношению к чужим людям. Так же на выставке присутствовали более-менее знаменитые художники, как Норвежские, так и зарубежные, они выходили на миниатюрную сцену в главном зале и толкали короткие незамысловатые речи. Делились советами, раздавали автографы и под помпезную музыку оркестра презентовали свои новые работы. Одним словом, времяпровождение было великолепным и казалось ничего не могло его испортить. Но это спокойствие было лишь мимолетным затишьем перед началом бури. Потому что большие двери вот-вот должны были распахнуться, и внутри появится что-то, что сотрёт этот приятный вечер в пыль.

4

Ровно в 21:30 большие двери Дома культуры с грохотом распахнулись, сразу же приковав к себе всё обитающее тут внимание, тем самым прервав выступление небезызвестного скульптора Миделсена Де Вилласа. На пороге, словно явление из театральной грёзы, возвышалась женщина на белоснежном коне. Её макияж был вызывающе ярким — почти дерзким, чем-то похожим на Червонную Королеву из «Алисы в стране чудес». Казалось будто эта женщина только что сошла со сцены какого-то помпезного и абсурдного спектакля, или же сбежала из психушки…. На её лице присутствовала странная неопределённость возраста, из-за чего его было трудно определить: даме можно было дать и тридцать, и сорок, но точно не меньше. Позади неё, держась на почтительном расстоянии, следовали четверо рослых темнокожих телохранителя, облачённых в спецодежду и бронежилеты. На их поясах виднелись кобуры́, а на лицах готовность в любой момент достать пушки, чьё присутствие придавало этой и без того необычной сцене ещё большую торжественность и напряжение. С самого порога, не торопясь передвигаясь на коне, дама лениво скользила по толпе высокомерным взглядом, как королева, соизволившая спуститься к простолюдинам. На ней было пышное алое платье с узким корсетом, который так нещадно стягивал талию, что казалось, её большая грудь вот-вот лопнет под напряжением ткани. На голове красовалась широкополая шляпа, отбрасывающая на лицо загадочную тень. Идеально чистые копыта лошади цокали по мраморному полу, как барабанный бой, возвещая приближение чего-то неизвестного. В длинных, ухоженных пальцах она держала тонкую думскую сигарету, небрежно покачивая её в пальцах между затяжками. С каждым новым вдохом её алые губы обнимали обугленный кончик, а затем изящно выпускали клубы густого, удушающие-сладкого дыма, который лениво плыл по воздуху, словно напоминая всем вокруг: этот вечер теперь принадлежит ей. Многие художники, и просто гости на этом вечере, прекрасно знали эту женщину. Это была мадам Мария Ладеросса, известная норвежская модель и критик, прославившаяся своим утонченным вкусом и крайне грубой манерой оценки работ, ведь нужно буквально вылезти из кожи вон, чтобы она положила глаз на ту или иную работу. Настоящие знатоки и ценители искусства же, присутствующие здесь сегодня дабы попробовать найти себе талантливых учеников, были в недоумении от её прихода, так как никто не ожидал увидеть персону такого уровня на обычной любительской выставке, где от искусства было только одно название. — Это… проститутка...? — прищурившись спросил Рафаэль, наклоняясь к Корде́лиусу. Благо Грей не ощущает запахов ещё с подросткового возраста — иначе он, наверное, упал бы в обморок от перегара, несущегося из пасти Рафаэля. — Черт его знает кто это. — без эмоционально и даже безразлично ответил он. — Скажи ей… пусть засунет эту хрень себе в задницу...! Я ненавижу запах сигарет...! — Замолчи! — сурово приказал мистер Грей и дал Рафаэлю хороший отцовский подзатыльник. Тот в свою очередь пошатнулся и заткнулся, продолжая с интересом поглядывать на мадам Ладероссу и её привлекательные формы: узкую талию, и в особенности: «М-м-м большие сиськи!» — Нордквист прикусил нижнюю губу, в то время как в штанах уже начинал формироваться стояк. Ладеросса одним легким движением спрыгнула с лошади. Каблуки её алых туфелек звонко цокнули по мраморному полу — звук прозвучал так резко и властно, словно порыв грома в безоблачном небе. Обстановка в Доме культуры почти не изменилась: участники и гости старались полностью игнорировать ее присутствие и продолжали прогуливаться по залу, рассматривая картины, но теперь в воздухе повисло ощутимое напряжение. Ведь от мадам Ладероссы можно было ожидать чего угодно, и никто не знал, каким будет её следующий шаг. Мимолетные взгляды то и дело устремлялись к пришедшей «Королеве». Мария неторопливо и бессловесно двинулась вдоль рядов картин, выпуская в воздух густые клубы дыма, и с ленивым, почти небрежным интересом рассматривала работы, что было абсолютно неестественно её привычному поведению. Потому что в основном, у неё присутствовал сильный недостаток внимания, как считало большинство, поэтому буквально каждое её появление на выставке, телепередаче, открытии галереи, неважно, сопровождалось каким-то эксцентричным шоу и перетягивало все внимание публике к ней. И сейчас в головах посетителей выставки начала зарождаться дискуссия: либо Ладеросса решила сегодня удивить всех своей новой лошадкой или вовсе поленилась придумать какой-то перформанс? Некоторые из картин и скульптур удостаивались лишь беглого взгляда Ладероссы, другие заставляли её задержаться на мгновение дольше. А иногда, когда картина явно вызывала у нее отклик — положительный или, скорее, резко отрицательный, — Ладеросса просто указывала на нее пальцем, а её телохранители молча следовали приказу, снимая холсты со стен и складывая их в центре зала около фонтана. Охране выставки было приказано не вмешиваться, ведь организатор Агвид Баккер до последнего надеялся, что Ладеросса снимает их с целью купить. Очередь дошла до картины Корде́лиуса. Палец Ладероссы уверенно уткнулся в его работу, и один из охранников тут же шагнул вперед. Он схватил картину грубо, без капли осторожности, словно это был не предмет искусства, а просто вещь, не имеющая ценности. Корде́лиус ощутил, как внутри него вспыхивает ярость. Его расслабленные руки превратились в кулаки — порыв окликнуть охранника и потребовать объяснений был нестерпим. Но что-то внутри подсказывало ему этого не делать… Скорее всего это была его неуверенность и стеснительность, не дававшая ему прохода, и из-за которой он упустил столько возможностей, о которых часто жалеет, лежа поздними вечерами в кровати без сна. На этот раз он вновь не сумел побороть ее, не сумел добиться покоя для своей картины, из-за чего обрел очередной порыв ненависти к себе. Сейчас, с неконтролируемым желанием выпустить себе пулю в рот, в надежде что это поможет избавиться от стеснительности так же, как главный герой из книги «Бойцовский клуб»7 избавляется от Тайлера Дердана, Грею пришлось просто смотрел, как его работу уносят….       Мадам Ладеросса по-прежнему не произнесла ни единого слова, лишь продолжала бесшумно двигаться по залу. Её молчание казалось неестественным, даже зловещим. Она остановилась в центре зала, оглядела собранные картины и, словно передумав, вновь принялась внимательно их рассматривать, будто давая им второй шанс. — Художники, чьи работы в центре, подойдите сюда, живо! — неожиданно выкрикнула она, топнув каблуком по мраморному полу. Её голос разнесся по всему зданию, заставив многих вздрогнуть. Те, кого коснулся этот приказ, нехотя, но подчинились, медленно подходя к своим полотнам. Корде́лиус внутренне возмущался, но все же направился к своей картине, оказавшись третьим в ряду из двенадцати художников. Ладеросса без лишних предисловий обратилась к первому: — Так уж и быть. Беру! — бросила она небрежно, едва взглянув на картину. — Повешу её в конюшне, ха-ха-ха! — Она надменно рассмеялась, достала охапку денег из своей сумочки и, даже не утруждая себя вручением, просто швырнула её художнику в лицо. Тот нелепо начал хватать летающие, и то и дело норовившее сбежать от него купюры. Следом он упал на колени и начал жадно и боязно поднимать деньги с пола, дабы урвать как можно больше. В то время как Мария посмеиваясь смотрела на него с высока, сравнивая его поведение с истощенной, голодающей свиньей, которой кинули ведро помоев и она, опустив в него свой пятак, начала жадно хрюкать. «Да клал я на это унижение!» — оправдываясь думал бывший хозяин картины. – «Лучше просто возьму бабки и уже завтра свалю из этого гнилого города!!! Кто я вообще такой по сравнению с Ладероссой?» — после того, как в его голову пришло последнее предложение, он заплакал, осознав свою ничтожность. Пришла очередь второго художника. Мистер Радж, спрятал трясущиеся руку за скину, дабы не показывать бьющий через его макушку страх. Но это его не спасло, ведь подкашивающиеся ноги и дрожь в поджилках — спрятать не куда! — В целом, не так уж плохо… — протянула она, задумчиво склонив голову набок. — Думаю, подойдет в качестве подарка моему брату..., он любит всё мерзкое! Но я должна признать, эта работа не стоит ни единого крона. — Ладеросса опустила уголки губ, пытаясь изобразить наигранное разочарование. Эта гримаса была крайне похожа на макияж грустного мима8. Она кивнула, и один из охранников без слов подхватил картину, унося её прочь, в то время как у мистера Раджа онемел язык. И вот настал момент истины для Корде́лиуса: Ладеросса посмотрела на его картину в третий раз — дольше, чем на все остальные, она явно была в ней заинтересована. Заинтересована именно в картине, а не в попытке её унизить — что очень странно. После трехминутной игры в гляделки с картиной, её взгляд скользнул к самому художнику. Грей стоял неподвижно, совершенно спокоен, словно он был критиком, а не она. Скажу честно, смелости у Корде́лиуса хоть отбавляй, а вот над решительностью к действиям ему следует поработать. Будь у него это умение — он бы просто схватил свою картину и направился к выходу, а не дожидался вердикта Ладероссы. Но даже так, сейчас он держался молодцом: его лицо не выражало ни страха, ни восторга, ни даже презрения. Просто холодное безразличие, будто он стоял в очереди, скажем, за хлебом. Такая реакция была обусловлена его внутреннем осознанием, что он никому, ничего не должен и судить его может только сам Господь Бог, а не расфуфыренная истеричка, которая позволяет себе врываться на культурное мероприятие верхом на коне, оставлять коня без присмотра тем самым позволяя ему жрать цветы, предназначенные для украшения помещения, и срать на мраморный пол. А так же унижать людей, швыряться деньгами и говорить, что чья-то работа не достойна даже крона — всё это были его мысли! И думаю, многие согласятся, что в большинстве своем он прав. Ладероссе же, спокойствие Корде́лиуса явно не нравилось. Она жаждала эмоций. Жаждала шоу. Жаждала увидеть, как в глазах художника вспыхнет страх, гнев, что угодно — но он не давал ей этого удовольствия. Её пальцы сжались. Она сделала глубокую, жадную затяжку сигареты — будто заядлый курильщик, решивший бросить, пытается накуриться впрок и с надменной улыбкой стряхнула пепел прямо на его плечо и, не раздумывая, потушила окурок о лацкан9 его пиджака. — А знаешь, я так подумала..., пожалуй, твоя работа и вовсе не заслуживает существовать! — произнесла она холодно и слегка обижено. С этими словами Ладеросса выхватила длинную железную кандзаси10 из своих волос и без малейших колебаний распорола полотно от края до края. Будь у неё в тот момент хоть малейшее представление о том, что она только что натворила… Могла бы она хоть на мгновение заглянуть в будущее и увидеть то, к чему приведет этот жест – застыла бы с выпученными глазами, холодный ужас сковал бы её тело, а по коже побежали мурашки. Узнав это, она бы дрожащими руками спрятала шпильку обратно в прическу, прежде чем решиться на этот поступок. Но что сделано – то сделано...! Теперь ей остаётся только ждать — ждать, пока последствия настигнут её! Сердце Корде́лиуса заколотилось, зрачки расширились, но он по прежнему неподвижно стоял и безмолвно смотрел на мадам Ладероссу. Но в отличии от полного спокойствия тела, в голове у него творилось совершенно иное: «Как же я хочу порвать тебя на части, ебанная ты тварь! Я бы засунул эту спицу тебе прямиком в глотку и смотрел как ты медленно захлёбываешься собственной кровью, сука!» — даже сейчас отсутствие решительности к действиям сдерживало его от желаемых действий. — «Ты заплатишь за это..., заплатишь!» — с каждым мгновением с которым он смотрел на Ладероссу, ярость внутри Грея росла, а глаза, недавно полные безразличия, сейчас уже метали искры! Видя эти искры, правый глаза мадам Ладероссы задергался. Кажись, она впервые в жизни выглядела такой напуганной. Внезапно из-за спины критика Марии донесся крик: — Думаешь… ты… ты… особенная, тварь? — выкрикнул Рафаэль, указывая на нее трясущимся пальцем. — Думаешь… ты… ты можешь вот так… вот просто взять… и… и порезать…? Да кто ты вообще такая?! — да уж… речь его была не из лучших, хотя, чего ещё можно ожидать от пьяного в стельку человека? После вмешательства Рафаэля, страх внезапно покинул Ладероссу, а губы ее расплылись в триумфальной улыбке. Ведь она наконец получила эмоции, которых так добивалась. Конечно, гнев Корде́лиуса её интересовал значительно больше, но несвязная речь и неуклюжие повадки Рафаэля вполне удовлетворили её нынешние потребности. — А ты забавный! — Ладеросса шагнула к детективу с кошачьей грацией, её голос буквально сочился насмешкой. Тонкие пальцы сжали подбородок Нордквиста, а затем она медленно, почти театрально, провела языком по его щеке, оставив влажный, липкий след. Некоторые гости замерли, их лица скривились в гримасах отвращения; одна женщина резко отшатнулась, прикрывая рот ладонями, а охранники Ладероссы обменялись быстрыми взглядами, в которых мелькнула брезгливость. — Ты… ты что… творишь, коза?! — Рафаэль резко дернулся вперед, но тут же потерял равновесие, едва не рухнув на ближайшего посетителя выставки. Детектив, хотя сейчас от его должности не осталось в прямом смысле ничего, зло выдохнул, судорожно пытаясь сфокусировать взгляд на Ладероссе. — Да плевать… мне плевать на тебя! Но вот… вот его работу ты зря тронула…! Я тебе все волосы вырву, поняла, шавка!? — он начал идти на Марию, вытянув руки перед собой, как зомби. Корде́лиус не желал больше находиться в эпицентре этого цирка. Поэтому он безмолвно развернулся и направился к выходу, словно ничего и не случилось. — Куда это ты? А как же шоу? — внезапно выкрикнула Ладеросса, не оставляя попыток добиться от него хоть малейшей реакции. Она достала из сумочки зажигалку, поднесла пламя к картине и наблюдала, как полотно медленно превращаться в пепел. Мистер Грей же, уверенно шел к выходу, не оборачиваясь, будто бы её слова — всего пустой звук. Мадам Ладеросса в свою очередь глядя ему вслед свела брови и провела мизинцем от глаза до подбородка, имитируя скатывающуюся слезу. Не дожидаясь того, пока Рафаэль сумеет до нее доковылять, чтобы отомстить, она метнулась к ближайшему стеллажу с картинами и вновь пустила в ход зажигалку. Ладеросса продолжила метаться по залу, как разъярённая пчела, опрокидывая стенды, поджигая картины и оскорбляла не только художников, но и невинных гостей. Некоторые гости, в том числе и охрана, пытались остановить её, но безумие женщины только набирало силу. К счастью, это продолжалось недолго. Организатор выставки, Агвид Баккер, ещё после первого инцидента вызвал полицию, и патрульные прибыли в считанные минуты. Ладероссу грубо схватили за руки, заломили их за спину, и вывели прочь из Дома культуры. Рафаэль не застал всего этого. Его рьяный разум, сразу же после первой неудачной попытки поймать Марию, когда его сознание расплылось настолько, что он влетел в стол с закусками, принял решение неуклюже бросился за другом. Как детективу Нордквисту тогда казалось, он шёл довольно ровно, но у всех окружающих сложилось впечатление, что тот передвигается в густой, невидимой смоле: его ноги заплетались и вязли, дыхание было тяжёлым, а мир расплывался перед глазами. Выбежав — или, лучше сказать, вывалившись — на улицу, он оглянулся, но Корде́лиуса уже нигде не было. Он оставил за собой лишь пустоту, и холодный, завывающий ветер.

5

‘Монстры и призраки, действительно существуют. Они обитают внутри нас, и порой именно они одерживают верх’ – Стивен Кинг. В это время, пока Рафаэль шатался по близлежащим к Дому культуры ночным улицам, в надежде найти друга, Корде́лиус уже ехал домой, сидя на заднем сиденье такси. Его не так уж и сильно волновало разорванное полотно Лондонского пейзажа — нет! Он размышлял только о том, что было скрыто там... внутри..., под множеством слоёв красок и лака. Ведь картина хранила большой, тянущийся с самого детства клубок тайн. Клубок этот был значительно больше и запутанней, чем кто-либо мог себе представить. Можно сказать, всё это было лишь декорацией, утаивая под собой нечто куда более сокровенное. А скрывала картина следующие: Как сам Корде́лиус уже ранее подтверждал в диалоге с Рафаэлем: он с раннего детства хотел стать художником и буквально жил с карандашом в руке. Он рисовал всё подряд: старые игрушки в углу комнаты, мебель, посуду, вид из окна, тени на стенах, и даже старый гнилой сарай дяди Джека, когда они всей семьей ездили на ферму навеять старшего брата его мамы. Блокнот и карандаш всегда сопровождали его где бы он не был, словно единственные и самые преданные друзья, которых у парнишки никогда не было. Малыш Грей мечтал всемирно известным творцом, но отец, военный хирург Эдменд Грей, видел в сыне только продолжение себя самого. Он силой заставлял мальчика зубрить анатомию, читать толстенные медицинские книги и запрещал, как он это называл «сраные каракули», в любом их виде. Если Эдменд заставал Корди с блокнотом, следовало наказание — жёсткое, безжалостное избиение. Но на самом деле избиение выглядело для Грея младшего как милосердие, а вот чего он по настоящему боялся — так это высшей меры наказания от отца. Когда парень сильно косячил, отец брал скальпель и вырезал на его спине крестик, чтобы Корде́лиус всегда мог взглянуть в зеркало и трижды подумать прежде чем что-либо делать. Традиция эта, назовем ее так, тянулась с тех пор, когда Грею было всего пять лет. Таким способом отец хотел научить сына выносить уроки из своих ошибок. Но это ничуть не помогло, ведь если Корде́лиус сейчас, будучи в возрасте 42-х лет, разденется догола, то практически весь его торс, включая спину, грудь, живот и руки до локтей, там буквально нет живого места, ведь всё покрыто уже белыми, давно зажившими, но всё же шрамами. Из этого можно сделать вывод, что резать свое чадо скальпелем даже за малейшие косяки абсолютно не имеет никакого смысла, правда ведь? Но с другой стороны это помогло развить у парнишки замечательную смекалку. Благодаря этому маленький Грей научился рисовать тайком: ночами, под тусклым светом луны, или прячась в заброшенном сарае за домом. Будучи в пятнадцатилетнем возрасте, Корде́лиус решил сделать своей маме Тильде Грей подарок на день рождения — не просто какую-то открытку, которые продавались в тогдашних магазинчиках или на заправках по четыре кроны, или цветы без спроса сорванные с соседской клумбы, как он это делал ранее, а полноценный портрет. Проворный подросток ловко украл холст и краски из школьного класса искусства и придумал тайник под кроватью. Четыре месяца он работал в полном мраке, сидя с вечера и до поздней ночи при свете свечей, или же просыпаясь с восходом солнца. Такие шалости естественно не могли пройти без последствий: зрение начало заметно сдавать, глаза краснели и слезились, но он не останавливался. А на вопросы отца из разряда: «Какого хрена ты стал ни хрена не видеть?!», парень отвечал просто: «Я хочу стать как ты. Приходится много времени проводить в библиотеке за научными работами по хирургии. Иногда приходиться перечитывать или переписывать одну страницу по несколько раз.» — к слову, тогда то он и научился отменно лгать. Тринадцатого августа, в день рождения матери, за семейным столом Корде́лиус торжественно развернул холст. Портрет Тильды получился живым: мягкие черты, тёплый взгляд, вся её красота и нежность. Мать даже заплакала от счастья, а старший брат Ри́гман восхищённо хлопнул по плечу. Но отец…, Эдмунд взорвался! Он схватил картину, разорвал её пополам и в ярости набросился на сына! Кулаки и пинки сыпались без остановки. Тильда пыталась защитить мальчика но и сама попала под горячую руку семейного тирана. Праздник был полностью уничтожен…. В ту же ночь, когда все уснули, Корде́лиус под покровом ночи собрал обрывки портрета, склеил их дрожащими руками и спрятал обратно в тайник. Несколько лет портрет пролежал в Бобом забытом месте успев покрыться паутиной и пылью. Когда же Тильда умерла, Корде́лиус было девятнадцать. В этот же день скончался и отец. Для Корде́лиуса боль из-за утраты мамы была невыносимой, а на отца же ему было всё равно, факт о его смерти наоборот радовал его, возвещая конец бесконечной тирании. Оплакивая свою маму в пустом доме очередным вечером, он внезапно вспомнил за картину, четыре года пролежавшую в тайнике. Он решил повесить ее в зале, но вскоре осознал, что не может больше смотреть на её лицо. Тогда Грей взял старый холст, покрыл портрет матери густыми слоями белой краски и написал поверх него лондонский пейзаж. Картина стала двойной: снаружи — спокойный город, внутри — единственное, что осталось от матери. Но даже это не помогло ему забыться. Так что вскоре после окончания работы над картиной им было принято решение спрятать ее в подвал, где она и пролежала до сегодняшнего дня. Теперь, сидя в такси, Корде́лиус смотрел в окно и вновь за долгие годы пустил слезу, вспоминая Тильду Грей. Перед началом выставки мистер Грей рассматривал множество возможных сценариев развития событий. Но такого финала он предвидеть конечно же не мог…. Он стиснул кулак, поднес его к губам и вгрызся зубами в кожу указательного пальца. Мысли хаотично метались в голове. Варианты мести вспыхивали один за другим, и он жалел лишь об одном — что не задушил эту стерву на месте. Когда такси остановилось у дома, Корде́лиус небрежно кинув смятый пятидесятник и вышел, даже не попрощавшись с водителем. Перешагнув порог дома, он хлопнул дверью, направился в зал и опустился в свое красное кресло. В комнате царили тишина и непроглядный мрак, так как поток мыслей не позволил ему отвлечься и зажечь свечи. На мгновение перед глазами Грея вспыхнула картина: в тот самый момент когда Ладеросса принялась оценивать его картину — он хватает это суку за горло, поднимая над полом, не торопясь сжимая его, наблюдает, как её самодовольная улыбка исчезает и сменяется испугом. После, одним ловким движением он выдергивает из её прически шпильку, ту самую, которой она порезала его работу, и вонзает ей прямиком в сердце, словно Абрахам Ван Хельсинг11 при виде вампира. Тело её становиться ватным, из груди хлещет кровь, стекает по его рук…. Однако он тут же оборвал эти размышления дав себе пощечину и попытался убедить себя забыть всё, и просто простить. — Ну же, Корде́лиус, не дай ей завладеть твоим неприступным разумом философа! Тебе нужно прости простить и всё! — неоднократно повторял он сам себе. «Простить? С чего это он должен прощать?» — возмущенно отозвался внутренний голос. И как по мне, в чем-то внутренний голос всё же прав, ведь как Корде́лиус может взять и оправдать такое неуважение не только к себе, но и ко всем на этой выставке… ко всему искусству в целом!? Ответ, в виде слов его дедушки на одной из их зимних рыбалок, когда тот рассказывал Корде́лиусу фронтовую историю, пришел незамедлительно: «Знаешь, милок, а ведь после того, как я прошел Первую, а следом и Вторую мировую, я понял… человек, совершивший убийство, ничем не отличается от тупорилого животного...! Запомни это.» А ведь и правда! Корде́лиус не только преподаватель мифологии, а ещё и философов. Он сам должен понимать, что ненависть и обиды разрушают человека сильнее, чем любой яд. Но стоило памяти снова выдать профессору философии фрагменты случившегося: надменный смех Ладероссы, её руку, режущее полотно, её презрительный взгляд — как челюсти сами собой сжимались, а пальцы впивались в красную обивку кресла. Его внутренний голос же, как назло подсказывал, что: «Мир не сильно потеряет, если таких, как она, станет меньше!» Моральные убеждения мистера Грея и слова его дедушки тут же отгоняли эту мысль… но она всегда возвращалась....       Почти до самого рассвета мистер Грей не мог уснуть… да и после рассвета ничего не поменялось. Он не знал, было ли это связано с чересчур долгим дневным наркотическим трансом или же тоннами бушующих эмоций и мыслей, но факт оставался фактом — за это время ему удалось подавить горящую внутри ненависть и жажду мести путем самовнушения о прощении и медитации. Но на долго ли...? Корде́лиус не мог ответить на этот вопрос. Утром, вместо угрюмых туч и тумана, из-за лестных холмов выглянуло солнце. Жители города с удивлением всматривались в небесную картину, ведь во вчерашних новостях, телеведущая Кристин Касперсен12 уверяла, что погожих деньков не стоит ждать еще как минимум до конца недели. — Враки-сраки! — недовольно отозвался Френк Браун древнейший обитатели загородного дома для престарелых, обвиняя новостные каналы во лжи, сидя в инвалидной коляске и глядя в небо через окно столовой. — И не говори, Френки, раз уж эти клоуны с погодой определиться нормально не могут, то о какой политике и глобальных проблемах может идти речь, черт их подели!? — подхватила скандальная жена Френка Брауна, Алана. Свет Солнца расплывался по всему городу, даря тепло и улыбки на лицах горожан. Даже в тени особняка Корде́лиуса солнце находило лазейки. Лучики просачивались через щели темно-зеленых бархатных штор, упрямо скользя по бледному, уставшему лицу хозяина поместья. В ответ на это — Грей скорчил неприятную гримасу, прям как от болезненного укуса, следом неохотно встал с кресла и грубо задернул шторы. Возвращаясь обратно, он бросил взгляд на старинные часы. Стрелки на циферблате показывали 7:50, и Корде́лиус вспомнил, что до начала рабочего дня оставалось всего десять минут. Выражение на его лице стало ещё не довольнее! Грей подошел к стационарному телефону и некоторое время смотрел на него, решаясь: «Стоит ли позвонить и предупредить ректора университета Ви́гарда Фро́сса об отсутствии? Или просто вернуться в кресло и сделать вид, что забыл?» — Второй вариант казался ему более привлекательным, ведь сейчас он не желал ни с кем разговаривать. Но в конечном итоге совесть и боязнь увольнения взяли верх. Мистер обиженный на жизнь философ медленно снял телефонную трубку, набрал номер, после чего из трубки послышались гудки. — Алло! — раздался мягкий голос ректора. — Ви́гард Фро́сс, это…. — Мистер Грей, доброе утро! Вижу вы задерживаетесь, всё ли в порядке? — Я заболел… и хочу взять больничный до конца недели. Ректор сразу, без каких-либо раздумий выдал: — Без проблем, выздоравливайте скорее! Наш университет нуждается в таких ответственных и профессиональных людях, как вы! — Благодарю! — коротко ответил Корде́лиус и, стараясь не затягивать разговор, сразу повесил трубку. Взаимоотношения Корде́лиуса Грея и Ви́гарда Фро́сса были довольно крепкими и, по мнению ректора даже напоминали дружбу. Однако сам мистер Грей отнюдь так не считал. Во время обеденных перерывов они почти всегда вместе отправлялись в любимое кафе мистера Фро́сса. В этом заведении всегда было очень тихо и пахло сладким запахом бананов и корицы. Сидя за чашкой кофе они вели беседы, в которых в основном говорил Ви́гард, рассказывая о прошлых и нынешних событиях своей жизни. Он был человеком, который любит говорить без умолку, а Корде́лиус — человеком, который умеет слушать. Возможно, именно поэтому между ними установилось взаимопонимание ведь наверное, никто бы на планете не смог вынести бесконечную болтовню ректора. Фро́сс был хорошим преподавателем и надежным коллегой, но Грей не собирался вписывать его в свой скромный круг близких людей. Единственный, кому он действительно доверял, был и остается Рафаэль — человек, знакомый ему с ранней молодости. Хотя даже мистеру Нордквисту он не давал знать большего, чем считал нужным. После телефонного разговора Корде́лиус взглянул в зеркало. Оценивая свой внешний вид, он пришел к заключению, что выглядит неважно… крайне неважно: бледное небритое лицо, уставшие глаза, помятый костюм. Эти элементы превратили его из интеллигентного джентльмена в «безалаберную скотину» — именно так твердил его внутренний голос. Было бы это утро обычным, то Корде́лиус со сто процентной вероятностью направился исправлять этот ужас и доводить себя до идеала, но сегодня его разум тревожило совершенно другое. Корде́лиус опять разнервничался вспоминая Ладероссу: — Нужно… мне… мне нужно, — впервые в жизни его язык так запинался. Он дал себе пощечину, чтобы прийти в себя. После этого речь заметно наладилась, — Необходимо сосредоточиться на другом. У меня вполне достаточно времени. Я должен убедить себя в прощении, иначе…. — Грей вздрогнул, когда ему в голову пришла новая идея жестокой мести! Он решил, что лучше всего просто отправиться на кухню и заняться приготовлением запеченной рыбы. Корде́лиус любил готовить, и это приносило ему удовольствие независимо от настроения. Стоя на кухне, он почти всегда думал о матери. Она была одной из немногих, кто заставлял его улыбаться по-настоящему, как в юные годы, так и сейчас в виде воспоминаний. Об отце же он такого сказать не мог. С раннего детства они с мамой проводили всё свободное время на кухне: готовили, общались, смеялись. Он помнил, как сидел за массивным деревянным столом и наблюдал, как её ловкие руки шинковали овощи или месили тесто. Вкусные запахи, тепло чугунной дровяной печи, лёгкая мука в воздухе — всё это было частичкой его детства, навеки оставшейся в памяти. В 1948 году, через три года после окончания Второй мировой, Тильда Грей, уже будучи беременной Корде́лиусом, устроилась на работу поваром в одном из ресторанов Осло1. Именно там она переняла все свои кулинарные навыки, которые позже передала сыну. Благодаря ей мистер Грей любил звук ножа, ритмично постукивающего о разделочную доску, шипение раскаленного масла, ароматы специй, плавно заполняющие кухню — всё это успокаивало, помогало ему отвлечься от мыслей. Зайдя на кухню, хозяин дома включил свет и задернул занавески. Раз уж на то пошло, и день обещает быть ясным — мистер Грей предпочтёт искусственный свет вместо солнечного. Корде́лиус сразу заметил, что на кухне царит полная тишина. Она казалась ему странной, ведь её всегда перебивали тихое гудение холодильника и надоедливый скрип лампы, которую пошатывал сквозняк. Грей вечно забывал закрутить шурупы, державшие основание. Но видимо сегодня даже сквозняк затаился, будто чувствуя настроение хозяина. Первым делом Корде́лиус Грей снял пиджак. Взглядом оценил ущерб, полученный после того, как лацкан пиджака превосходно поработал пепельницей для сигареты мадам Ладероссы. — Да уж…, — пробормотал он. — Хороший был пиджак. — с этими словами Грей выкинул его в мусорное ведро. Хозяин дома закатил рукава рубашки и надел фартук. Затем, взяв веник и совок, убрал последствия, оставшиеся после вчерашнего поиска таблеток: разложил лекарства по полочкам, выкинул разорванные упаковки, замел разбросанные таблетки и стекло разбитых бутылочек. Корде́лиус открыл холодильник, вытащил треску в пластиковой упаковке, и положил её на деревянную разделочную доску. Рыба была плотная, мясистая, со светло-серой кожей, ещё влажной от льда. Её безжизненные стеклянные глаза смотрели в потолок, пустые и безразличные, как и все, кто умирал раньше времени. Следом Грей легким движением взял нож, осмотрел его и внезапно внутри начало назревать некое напряжение. Лезвие блеснуло в свете кухонной лампы, и Корде́лиус провёл пальцем по его кромке, проверяя остроту. — Лучше бы на твоем месте была она…. — произнес Грей, обращаясь к треске, даже не осознавая, что говорит. После произнесенной фразы он замер, глядя на рыбу! Понимание сказанного пришло очень быстро, даже слишком быстро... Взгляд его потемнел, а сердцебиение ускорилось «Как глупо!», — подумал он, но рука, державшая нож, сильнее впилась в рукоять. Впрочем, какая разница? Лучше уже так, чем то, что предоставляет ему фантазия. Он помахал головой, якобы стараясь вытрясти из неё всё негативное: «Придурок...» — виновато подумал он. Корде́лиус склонился над рыбой. По крайней мере казалось, да и в целом хотелось думать, что перед ним действительно рыба. Не моргая, он вонзил нож в её мягкое брюшко. Раздались резкий хруст кожи, хлюпанье внутренних органов. Рука работала с выверенной точностью — нечто среднее между хирургической аккуратностью и хищной жестокостью. Корде́лиус чувствовал, как натягивается плоть под лезвием, как хрящи и кости поддаются, уступая его нажиму. Ему даже не нужно было представлять — воображение само подкинуло ему картинку. Он закрыл глаза и вместо всем привычной темноты видел реальность, но именно ту реальность, которую его разум хотел воплотить в жизнь: Вместо привычных нам брюк, рубашки и фартука, Грей был облачен в специальный защитный комбинезон, лицо закрывали респиратор и очки. На столе перед ним находилась уже далеко не рыба, а сама мадам Ладеросса. Тело лежало на животе, оно было ещё немного теплым, и пока не покрылось синими трупными пятнами. На кухне же: стоял едкий, пронзительный запах формалина, он проникал в легкие, оседал в горле. Мыльный раствор слегка смягчал его резкость, но не мог заглушить полностью! Нож, в фантазии Корде́лиуса, играл роль скальпеля. Грей поднес его острие к затылку, но потом решил взять слегка ниже: скальпель жадно впился в плоть. Им Корде́лиус сделал продольный разрез от шеи и до поясницы. Кожа и мышцы его жертвы уже начинали понемногу затвердевать, но натиск Корде́лиуса Грея был неумолим. Из произведенного только что разреза наружу начала вытекать густая, темно-бордовая сворачивающаяся кровь. Она текла как воск, который вот-вот должен застынуть. С помощью полотенца Корде́лиус бережно промакивал кровь. Без эмоций! Без отвращения! После чего, придерживая шкуру, он аккуратно проводил лезвием между ней и мышцами, отслаивал её, методично раскрывая тело и обнажая позвоночник. Пальцы уверенно держали инструмент. Он работал, как скульптор, доводящий своё творение до совершенства. Именно в этот момент лезвие ножа соскользнуло с влажной и скользкой чешуи рыбы. Сначала он ничего не почувствовал. Только услышал глухой звук удара ножа о разделочную доску. А затем — жгучая, резкая боль. Реальность обрушилась на него, как лавина: перед ним больше не было ни тела... ни запаха формалина, ни застывающей крови! Только неумело выпотрошенная треска, которую кажись лучше бы разделал даже трехмесячный ребенок… ну и конечно же его собственный палец, из которого хлестала кровь. Боль была реальной! Острой! Тёплая кровь стекала по пальцу, доходила до ладони, а затем тонкими линиями растекалась по предплечью, капая на рыбу с локтя. И уже теперь единственным звуком, заполняющим кухню был только: ПЛЮХ…! КАП…! ПЛЮХ…! ПЛЮХ…! ПЛЮХ! Бордовая капля ударилась о стеклянный глаз рыбы, потекла вниз, оставляя после себя темно-красную дорожку, похожую на слезу. — Чёрт! — он выронил нож, громко выдохнул и зажал рану кухонным полотенцем. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Его больше волновал не порез, а то, что он позволил такому зверству проникнуть в свою голову. Фантазия поглотила его! Настолько сильно, что он даже не понял, где проходит граница между реальностью и воображением, морально допустимым и мать его запретным! И стоило это того? Получил он желаемый результат? Скорее всего, нет! Да, безусловно, может на пару мгновений Корде́лиус и ощутил власть, свободу действий, но он заплатил за эти ничтожные мгновения своей кровью. Хотя с другой стороны это дало ему разглядеть своих внутренних демонов. Грей только что столкнулся со своими желаниями и глубинными мыслями напрямую. Может именно в этом и была суть? Может если он сумел разглядеть их, то это как-то поможет ему победить их? Но если он переступил эту границу безумия один раз…, что помешает ему сделать это снова?

6

‘Однажды мир спросит тебя, кто ты, и, если ты не знаешь, мир тебе скажет’– Карл Густав Юнг. Ранее белоснежное кухонное полотенце, сейчас же с каждой последующей секундой напитывалось кровью, превращаясь в темно-бордовое, пока Корде́лиус, смахивая пот со лба, судорожно пытался понять в какой момент в нём могли зародиться такие нечеловеческие фантазии. «Как же до этого дошло?!», — подумал он, не отводя взгляд от пореза. Конечно же он знал: «Отец!» — сверкнул внезапный ответ. Обрывки детских воспоминаний всплывали в сознании, размытые, но вполне связные. Всё, что Корде́лиус Грей так отчаянно пытался забыть, возвращалось вновь. Ужасы, сотворённые Эдмундом Греем — человеком, названным в честь беспощадного Эдмунда Иронсайда13, — навсегда отпечатались на его теле и в памяти. Корде́лиус отдал бы всё, лишь бы стереть их все, но голова наливалась тяжестью, а старые шрамы от отцовского скальпеля начинали ныть. — Я не убийца! — закричал он, глядя на потолок. По всей видимости этим жестом он хотел обратиться к Богу за помощью. И наверное около секунд тридцати хозяин дома вообще не двигался и не отводил свой измученный, залитый слезами взгляд. Корде́лиус достал из аптечки спирт, для дезинфекции, и бинт. Стоя над кухонной раковиной Грей заранее стиснул зубы и наклонил бутылочку: спирт тоненькой струйкой устремился к порезу. Он проникал почти в самые глубины раны, подпитывая уже имеющеюся боль. Делая её ещё пронзительней! В глубине души Корде́лиус считал, что вполне заслужил это! Хотя куда там, по сравнению с теми наказаниями, которые вертелись у него в голове, боль в пальце казалась детским лепетом. «Черт, да меня четвертовать мало!» — думал он, щюрясь от боли. Уже после обработки, он забинтовал палец и с подавленным настроением вернулся к готовке. В попытках забыться, Грей и сам не заметил как из духовки стал доноситься аппетитный запах запеченной рыбы. Взяв прихватки, он выключил духовку провернув тумблер на «0» и аккуратно вытащил красную керамическую форму для запекания. Открыв крышку, наружу вырвался пар, проливая свет на сочную рыбу, лежащую на овощной «подушке». Корде́лиус взял вилку и нож. Отрезал себе увесистый кусок, положил его на тарелку, сел за стол и просто смотрел на него. В такие моменты он чувствовал себя сосредоточенным, собранным. Еда не задавала вопросов, не требовала ответов, не судила. Она просто была… она просто была…. Почти на целую неделю Корде́лиус Грей закрылся в своем особняке. Дабы сосредоточиться на проблеме: он вынул домашний телефон из розетки, лишь бы Ви́гард Фро́сс не названивал с вопросами о его самочувствии; завел машину в гараж, чтобы соседи и незваные гости думали, что он куда-то уехал; и поплотнее задернул шторы, чтобы мерцание свечей в вечернее время не было видно с улицы. А в четверг, он даже не открыл дверь Рафаэлю, который приходил с целью извиниться за свои пьяные выходки на выставке, и поддержать его, чтобы Грей не расстраивался по поводу сгоревшей картины. Так же детектив Нордквист захватил с собой идею мести Ладероссе, которая заключалась в том, чтобы разрисовать весь ее дом различного рода граффити. Специально для этого он приволок набор баллончиков с краской своей бабушки, ведь они вместе с бабушкой Региной Фишман любили где-то раз в два месяца засесть в гараже на целый день и креативно разрисовывать стены, слушая свои любимые рок-группы на большой аудиосистеме. К большому счастью Грея, уже к концу недели, путем убеждений и самовнушения ему удалось полностью забыть о сожжённой картине и полностью простить Ладероссу. К тому же один укольчик морфия или чего-то покрепче в сутки, на протяжении нескольких дней зачастую решал все его проблемы, начиная от физических и заканчивая психическими. Корде́лиус говорил себе, что: «Это для дела» и бла-бла-бла, но полагаю, что отговорки наркоманов и так все прекрасно знают, и не стоит их перечислять. Или всё-таки надо? «Я независимый! Я независимый! Я независимый!», «Просто сейчас так надо...», «Вот забуду про картину и брошу, обещаю!» — убеждал он себя перед каждой инъекцией. Но несмотря на расслабление, чистоту рассудка от морфия и других веществ, а так же прощения Ладероссы и смирение с утратой картины, каждый день по прежнему становился для него новым испытанием. Ведь теперь Корде́лиусом управляла уже далеко не обычная ненависть — нет! Что-то иное, более глубокое и непреодолимое, захватывало его разум! Это была жажда! Жажда посветить себя в искусство! Тем более что холст у него уже есть — Ладеросса! Жажда подкреплялась словами, вскользь брошенными Рафаэлем в начале недели — «В детстве ты же хотел связать свою жизнь с творчеством.», «Я считаю, что никогда не поздно!». Слова застряли у него в голове, пуская корни и превращаясь в идею, от которой невозможно избавиться. «Никогда не поздно начать, Грей! Никогда не поздно творить!» — непрерывно повторяло его внутреннее «я». Мания новых открытий в искусстве пожирала его мозг изнутри. Иногда желание воплотить свои скрытые фантазии в жизнь захлёстывало так сильно, что ему приходилось запирать себя в подвале, с неработающим уже много лет светом, выбрасывать ключ в непроглядную тьму и ставить двойную или иногда тройную дозу наркотика, лишь бы тело не способно было двигаться, а разум не поддался импульсу к действию. А когда же безумие утихало, наркотический транс отпускал..., когда Грей вновь обретал способность мыслить, он на ощупь искал ключ и выходил наружу. Но как бы он не пытался себя обманывать, что такие способы якобы помогают, жажда творить только крепла. Корде́лиус славился тем, что умел внушать и убеждать так искусно, что люди начинали верить в собственную ложь. Он часто использовал это мастерство в свою пользу, но не ради личной выгоды или злых побуждений конечно, а наоборот, в образовательных целях, чтобы ученики лучше запоминали материал. Некоторые коллеги, в частности преподаватели искусствоведения и высшей математики близнецы Ви́ктор и Трю́гве Сти́г, иногда подшучивали что-то по типу: «Закройте Грея в морге и вернитесь через час. Уверяю вас, он уговорит всех мертвецов воскреснуть и петь песни о том, что Земля плоская! И утверждать, что Архимед сжег целый римский флот с помощью одного зеркальца!14» — Корде́лиус не обижался на такие высказывания, даже наоборот, находил их забавными. Но теперь же перед ним стояла задача гораздо сложнее — убедить самого себя. Заставить остаться обычным преподавателем, остаться Корде́лиусом, а не стать тем жестоким творцом, который скрывается в глубине его темной, травмированной души. Дабы не умереть от передозировки и уменьшить и без того слишком частое употребление наркотиков, порой Грей на час-два, и то и три в день, всё-таки давал волю своему безграничному воображению, делая зарисовки и заметки в блокноте. В эти, по его мнению самые сладкие и веселые часы, он выкладывался на полную в своих для неподготовленного человека чересчур пугающих и жестоких мыслях. Корде́лиус — далеко не дурак, он понимал, что, если его внутренние желания возьмут верх, а наркотики перед ними вскоре окажутся бессильными, то он не может позволить себе банальностей. Это не может быть простое убийство вроде удушения, или избиения до смерти, или заколки ножом — нет! Это должно быть настоящее искусство. Творение, которое запомнят на века! Ведь он не просто хотел создать нечто великое — он должен был. Это было его призвание, его великий замысел! Искусство, в котором каждый штрих имеет значение, и каждая деталь — это часть композиции и отражение его самого. В моменты подобных мыслей Корде́лиус планировал всё заранее и продумывал каждую мелочь, ведь за свою жизнь он прочитал множество историй убийц дабы найти ответ на давно терзающий его вопрос «почему же они всё-таки убивают?». Ответ этот Грей так и не нашел, но выходя из прочитанного, он знал: даже самые искусные из серийных убийц попадались в лапы закона из-за примитивных мелочей, которым те не уделили должного внимания. Тед Банди, например, провалился, потому что оставил следы укусов на жертвах. Джек Унтервегер писал слишком детальные статьи о собственных преступлениях, привлекая к себе подозрения. А Джона Гейси задержали из-за того, что полиция установила, что его последнюю жертву 15-летнего подроста Роберта Писта в последний раз видели именно с Гейси. Следом при обыске дома право хранители нашли улики, а затем и тела убитых, 33 жертвы под домом и в реке. — Одно неосторожное движение — и вся тщательно выстроенная схема рушится, обрекая убийцу на падение…. — бормотал Грей себе под нос. Хоть холодный разум Корде́лиуса и был уверен, что с такой низкой раскрываемостью преступлений, о которой постоянно сообщают в газетах, полиция не сумеет его поймать, но даже при всем этом раскладе он понимал: у него не было права на ошибку! В субботу вечером, когда часы пробили без четверти восемь, Грей сидел перед телевизором, в окружении тусклого света свечей. Подпирая подбородок кулаком, он не спеша переключал каналы, в попытке найти интересный фильм. Но вместо этого ему лишь попадались скучные телепередачи, такие как "Dagsrevyen" — с бесконечными новостями о погоде и рыболовстве, американские телешоу "It’s time to discuss" — с монотонными спорами никому неизвестных людей, да ещё и "Naturbilder fra Norge" — полуторачасовой показ пейзажей без единого слова. Несмотря на это, Корде́лиус продолжал устало щёлкать пультом, пока на экране его старенького телевизора, фирмы Radionette, не мелькнул яркий свет студии: Это был прямой эфир какой-то передачи "Kjendisduell"15, где полупьяные знаменитости отвечали на каверзные вопросы и спорили о ерунде. Среди всех знаменитостей включая: певца Мортен Харкет, чьё лицо всё ещё сохраняло холодную сценическую отрешённость; актрису Лив Ульманн, наблюдавшую за происходящим с едва заметной иронией; джазового музыканта Яна Гарбарек, казавшегося здесь совершенно чужим; и телеведущую, которая пыталась удержать всё внимание на себе Топпен Бек; в шляпе с алыми перьями, сидела мадам Мария Ладеросса, дымя толстой, по всей видимости Кубинской сигарой, и опрокидывая очередную порцию Кровавой Мэри и других напитков, которые через каждые десять минут приносил ее телохранитель Хоб. Корде́лиус прищурился, пододвинул кресло ближе к телевизору и чуть, с заметным интересом наклонил голову, словно рассматривал не просто людей, а материал: скажем как сапожник выбирает кожу на рынке для новых сапог. Но тут же его лицо скривилось так же, если бы он засунул себе в рот целый лимон. На экране ведущий Джонни Вест — чересчур уж полный мужчина в мятом костюме смеялся слишком громко, один из гостей перебивал другого, а камера резко металась от лица к лицу. Корде́лиус уже хотел переключить этот детский сад, но что-то заставило его палец остановиться в миллиметре от кнопки пульта. Когда суета слегка утихла, Джонни неловко улыбнулся, подглядывая в сценарий: — И так, друзья! Следующий вопрос для мадам Ладероссы! — неуверенно выдал он и посмотрел на собравшуюся массовку зрителей, дожидаясь аплодисментов, которые так и не последовали. — Что вы думаете о новом… — начал он, но Ладеросса тут же перебила мистера Веста, плюнув в его сторону. — Я думаю, что это шоу просто-на-просто сборище тупорылых идиотов! И дегенератов нахрен!!! — Ладеросса шустро подпрыгнула с стула, с силой бросив стакан хайбол16 об пол, который в свою очередь разлетелся в дребезг. — Я сижу здесь уже почти битый час, и что в итоге?! Драла я ваших матерей! Мне обещали скандалы, интриги, а это в итоге!? Это невозможно даже цирком назвать! — завопила она швырнув сигару в Мортена Харкета, а затем пнула стыл на котором сидела ранее, — Лучше я поеду домой! Чем буду торчать в этом кошмаре со всеми этими бездарями! — Каблуки Марии застучали, она ушла со сцены за кулисы, оставив за собой испуганные взгляды звезд и шокированных зрителей. — Прощайте, грёбанные сукины дети!!! Экран мигнул, сменяясь вынужденной рекламной паузой, а Корде́лиус в свою очередь чуть улыбнулся, холодно и задумчиво; в памяти всплыла разорванная картина и эскиз в блокноте. Неестественные для мистера Грея теплые пальцы, вместо привычных холодных, неосознанно впились в подлокотники кресла. «Мир же не обеднеет без таких как она, верно?» — опять начал шептать внутренний голос из-за чего в животе образовался большой, тяжелый камень. «Пора бежать в подвал и ставить очередную дозу...» — неохотно подумал Корде́лиус, осознавая, что с наркотиками пора бы уже завязывать. Спустя пару секунд раздумья его губы осознанно произнесли: — Ладно… давай закроем этот вопрос раз и навсегда, — Грей достал из тумбочки пятикронную монету, положил на внешнюю часть большого пальца, — Орел – да, решка – нет! — после обозначения правил он подкинул монету. Из-за света экрана телевизора она сверкнула в полёте и упала в ладонь. Корде́лиус сжал кулак..., затем неохотно раскрыл пальцы. Изображение Улафа V, короля Норвегии, смотрело на него; Буквально кричало: «Орел». «Орел!». Корде́лиус ухмыльнулся. Уголки рта вздымались в улыбке. Его ощущения сейчас были схожи с теми, которые испытывает ребенок, когда родители разрешили сделать какую-то шалость, скажем пострелять из рогатки по старым окнам в гараже, предназначенных под замену, или пойти гулять с друзьями в Богом забытые и опасные места. Точно так же и сию минуту, Улаф V разрешил Грею немного побаловаться, так сказать. — Спасибо, ваше величество! — он кивнул, обращаясь к изображению на монете. — Теперь то я знаю кто я такой. И что мне предстоит сделать. Корде́лиус встал с кресла, двинулся в сторону шкафа, где висел серо-фиолетовый костюм — чистый, выглаженный, пахнущий лавандой и чем-то ещё, может, выветрившимся парфюмом? Скорее всего именно так и есть. Пальцы шалуна подрагивали, пока он застёгивал пуговицы, но не от страха — нет. Это было что-то необычное, новое, сравнимое с резко пришедшим вдохновением. Он поправил галстук, глядя в зеркало — отражение мигнуло, и на миг ему показалось, что глаза там не его, а чьи-то чужие. Пустые. Белые. Как у рыбы на разделочной доске. Грей взял с полки свой портфель, щёлкнул замком и заменил содержимое, учебники и ручки, на пустую рамку от картины и свой блокнот с пугающими зарисовками. Это было не случайным решением, он продумал все заранее. В прихожей Грей надел пальто, кожаные перчатки и шагнул к двери. Перед тем как выйти на улицу, он взглядом описал прихожую и выдохнул. В его голову уже намеревалась проникнуть мысль «Может не стоит?», но он дернул за дверную ручку и направился к машине.

7

Ночь опустилась на Лиллехаммер тяжёлым покрывалом, холодный ветер гнал клочья тумана меж сосен, а луна, полная и бледная, висела низко, будто приглядывая за происходящим. Дом Марии Ладероссы, особняк, чертовски похожий на дом Нормана Бейца из фильма «Психо», находился на молчаливой ночной улице, в северной части города. И только скрип его лениво вращающегося флюгера нарушал тишину спального района. Корде́лиус, с час назад пробравшийся в жилище Ладероссы путём взлома задней двери дома, уже сидел за кухонным столом внутри, окруженный тишиной и мраком. Его чёрное пальто сливалось с тенями, а портфель лежал на коленях, раскрытый, с блокнотом наготове. Грей спокойно ждал, даже не подозревая, что что-то может пойти не по плану. Пальцы в кожаных перчатках неподвижно покоились на столе, словно Грей пришёл не убивать, а заключать сделку; в его глазах горел ледяной блеск, сердце постукивало куда быстрее, чем обычно, а пустота дома звенела в ушах, предвещая то, что он уже решил сделать этой ночью. Ждать ночному страннику пришлось не очень долго. Уже коло девяти часов, плюс-минус двадцать минут, ключ щёлкнул в замочной скважине. В прихожей зажегся свет. А следом произошло то, о чем Корде́лиус во время планирования убийства совершенно забыл: Ладеросса вернулась домой не одна. — Мария, мне кажется Вы зря отпустили остальную охрану. Территория вашего дома не маленькая. Не думаю, что меня одного Вам хватит. Вспомнить даже ту ситуацию на прошлой неделе, когда какие-то недоумки пытались поджечь ваш дом с помощью коктейлей Молотова — произнес мужской голос. — Джесси. А ты что-ли завидуешь своим коллегам?! — уже по первым двум предложениям было понятно, что Ладеросса не на шутку пьяна. — Ты что... тоже бы хотел поехать домой и лежать с пивом у телевизора, как остальные придурки? — Никак нет! — с армейским акцентом ответил телохранитель. — Это хорошо..., — нежно, и в то же время игриво произнесла Ладеросса. — Потому что сейчас я хочу как следует потрахатся и пойти спать. Ты меня понимаешь, зайчик...? — в уши Корде́лиуса из прихожей донеся громкий «Чмок». Его зубы сомкнулись от ярости, а голова закипела в попытках придумать, что же делать в этой ситуации. К тому же думать пришлось незамедлительно, так как каждая секунда была на вес золота. — Мадам Ладеросса, Вы уверены в этом? Сейчас Вы сильно пьяна. Я могу постелить Вам в гостиной на первом этаже и пойти на патрулирование. — армейская уверенность пропала из голоса, — К тому же, у меня есть жена, и скоро будет ребенок. А у Вас, как говорят СМИ, имеется кавалер — спокойным тоном посмел возразить телохранитель. — Ну и пошел к черту этот кавалер...! И жена твоя тоже! Сейчас тут только ты и я…. Позволь себе расслабится, Джесси. — Простите…, но я не могу. — Джесси замялся, произнося слова без бывалой непокорности. А все потому что он чертовски боялся брата Марии, который вообще без вопросов мог сделать с ним необратимое, если вы понимаете о чем идет речь. Потому что в этом городе его, кажись, боятся даже больше чем, чем Голиафа перед появлением Давида.17 — Давай мне тут не ломай комедию! Ага? Иди на второй этаж в душ, а я возьму нам добавки, — донеслись звуки всплеска жидкости в стеклянной бутылке, и Корде́лиус предположил, что Мария имеет ввиду добавку алкоголя. — И я прибегу к тебе, мой котик, мур-мур-мур! Лицо Грея скривилось от услышанного. На этом этапе Джесси взвесил все за и против, и решился, что лучше переспать с ней, нежели оставить будущего сына сиротой, а жену вдовой. «К тому же есть трахаться без желания, то это вроде как и не считается.» — попытался он себя утешить. — «Или может, она уснет быстрее, чем до этого дойдет...» Последовали тяжелые шаги по деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, а так же стук каблуков, приближающихся к кухне. Следом хлопнула дверь ванной. Корде́лиус машинально смекнул, что пора действовать. Он не был намерен сдаваться и бежать прочь, как крыса с тонущего корабля. «Если я не сделаю, то зачем пришел. Скорее всего сегодня ночью умру я сам» — прошептал он, уже подумывая о там как вскроет себе вены. Потому что наш ночной странник рассматривал эту ситуацию как самый настоящий вызов судьбы. Ведь тут только два исхода: либо его план, придуманный за пару минут сработает, либо Ладеросса вызовет охрану и он проведет остаток жизни в тюрьме ежесекундно вспоминая этот момент и осознавая, что ему следовало прислушаться к своему внутреннему «я» и просто вколоть себе дозу. Грей тихо встал из-за стола. Прислушиваясь к шагам Марии, которые были уже в паре метров от кухонной двери, он оставил портфель отдыхать на стуле, будучи уверенным, что пьяная Ладеросса всё равно его не заметит. Потом быстро снял туфли, продолжая следовать своему плану уже в без шумных носках. Когда же размытый силуэт Ладероссы уже виднелся прямо за кухонной полу-стеклянной дверью, Корде́лиус замер в темноте кухни, прижавшись спиной к массивному столу. Пока он ждал, когда Мария откроет дверь, каждый удар его сердца отдавался в висках. Дверь кухни скрипнула. До умопомрачения пьяная Ладеросса, шатаясь, перешагнула порог, скинула с себя шубу и залпом допила остатки на дне бутылки Jack Daniel’s. Она даже не сразу осознала, что на кухне кроме нее кто-то есть. Она начала небрежно шарить рукой по стене в поисках выключателя. В этот момент Грей, как змея, выскользнул из-за стола. Почти бесшумно и на цепочках он проскользнул мимо неё в сантиметрах шестидесяти, или даже чуть меньше, чувствуя запах её духов, и вынырнул в коридор. Дверь за его спиной оставалась по прежнему открытой. Корде́лиус выдохнул, но облегчение было кратким, ведь это была лишь половина пути. Пока Ладеросса на кухне громыхала бутылками и посудой, Корде́лиус бесшумно поднялся по деревянной лестнице на второй этаж. Дверь ванную была приоткрыта, изнутри доносился шум воды и довольное посвистывание телохранителя. Корде́лиус не колебался. Он понимал, что другого выхода нет, и не будет! Грей абсолютно бесшумно приоткрыл дверь. Зашел внутрь. Тихо проследовал к ванной. И тут, буквально после крошечных пары секунд раздумий, Корде́лиус резко отдернул шторку душа и всадил заранее подготовленный нож прямо в шею бедняги Джесси, оказавшегося просто не в том месте и не в то время…. Последнее, что Джесси сумел оставить после себя были лишь: беременная жена, ожидавшая его дома, булькающие стоны, выражение чудовищного ужаса на лице, следом звук падения, ну и в конечном итоге огромную лужу крови. — Не капризничай там, дорогуша! Твоя киса уже идет! — донесся игривый тон Ладероссы с кухни. Грей спустился вниз так же тихо, как и поднялся. Сердце билось скачками, но в глазах горел холодный огонь. Он вернулся на кухню и встал в дверном проёме, глядя на пьяную Ладероссу, которая, пошатываясь, рылась в шкафчиках. Ночной странник дважды стукнул костяшкой указательного пальца о дверной косяк, обращая на себя внимание. Дезориентированная Мария обернулась. Она никак не могла сосредоточь свой куда-то убегающий от алкоголя взгляд. — Кто… кто ты? — прищурилась она. — Ты не мой зайчик! Корде́лиус выпрямился, выпячивая грудь, и чуть склонив голову, как джентльмен на приёме, произнес: — Разве не помните? — теперь уже он игриво задал вопрос и шагнул ближе. — А… это ты… который с Лондоном, да? — Ладеросса еле стояла на ногах, язык её заплетался, как у заики перед толпой. — Извини, не припомню… твоего имени. — Я Корде́лиус, — ответил он мягко. В данный момент Грей не был высокомерным или грубым, он наоборот вел диалог сдержанно, методично. Наслаждаясь каждой секундой этой ночи. — Корде́лиус Грей! — с некой торжественностью повторил он. — А ну погоди, погоди...! Какого хрена ты забыл в моем доме… Упырь? Пришел мстить, а? Мудак! Пошёл вон от сюда! — её тон резко повысился. — Я орать буду! Джесси, вынеси этот мешок дерьма из моего дома!!! — Не бойтесь меня, я не держу на Вас зла, — Грей пытался показать, что пришел с миром. — Я просто хочу показать вам мою новую идею! Мне хотелось бы, чтобы такой гениальный критик, как Вы, увидела ее первой. — Грей указал рукой на открытый портфель, стоящий в углу кухни вместе с его туфлями. Ладеросса ахнула: — Тут…, — она на несколько мгновений закрыла глаза и зависла. — Тут что-то не так! — визгнула она придя в сознание. — Ты, грёбаный дырявый упырь, вломился ко мне… мне чтобы показать свою новую мазню...? Ха-ха-ха-ха! А я то была права! Ты неудачник. Чертов неудачник! Не зря я сожгла то дерьмо, что ты называл картиной… Ха-ха-ха! Улыбка и вежливость мигом сошли с лица Корде́лиуса. Буквально в один момент он потерял власть над ситуацией, которую так старался себе завоевать. Он не смог произнести ни единого слова пока Ладеросса просто хохотала над ним. Грей начал нервно кусать внутреннею часть губ. А желание провалится под землю приямков в Ад, к Дьяволу на сковородку становилось всё сильнее. — Ну ладно..., Ладно. Смотри на заплачь, красавица! Так уж и быть..., я позволю тебя меня удивить ха-ха-ха! — в её голосе слышалась мимолетная заинтересованность вперемешку с насмешкой. Ладеросса подошла к портфелю Грея, без спроса достала от туда блокнот и начала неспешно листать страницы. — Вижу ты… ты решил попробовать новый стиль? — она шагнула ближе, игриво схватила его за галстук и притянула к себе, — Лично я видала и получше…, — она надменно выкинула блокнот Корде́лиуса через свое правое плечо, акцентируя на его бездарность. — Но не зря же ты сюда пришел, верно...? Не хочешь... составить нам с зайчиком компанию, а? Что-то после твоих каракулей, мне захотелось чтобы меня поимело сразу два мужчины. Ну…, что скажешь, сладкий? — Мария, не дотрагиваясь до щеки, чмокнула его. Лицо его выражало нечто страшное: его взгляд потемнел, лицо побледнело, и затошнило. Скажу честно: буквально в миг Корде́лиус Грей превратился из безжалостного и кровожадного убийцы в выходца из концлагеря. — Вы…, — начал Грей, но сразу же передумал и решил напоследок не сдерживаться. Он оттолкнул Марию. Та сильно пошатнулась, но не упала. — Ты распорола моё полотно, грязная ты сука! Ты сожгла портрет моей матери, мразь! — он не раздумывая врезал ей по носу. Уже на сей раз Ладеросса упала, и начала судорожно ползать перед ним на коленях и хохотать. Грей тоже улыбался, напитываясь местью. — Но ты своими же грязными руками подсунула мне новый холст...! Ты хоть и безнравственная дрянь, но поверь мне, даже из такой суки, как ты, может получится толк! Неуклюже хватаясь за стол, Ладероссе удалось подняться на ноги. Грей увидел ее лицо, залитое кровью из носа, после чего садистская ухмылка на лице стала ещё шире. А Мария ответила: — Ты какой милый когда злишься, сладкий…, — она сняла перед ним шляпу. — Я как раз люблю по жёстче! — Эти слова и стали её приговором. — Рад слышать! — холодно произнес ночной странник. Он сделал большой шаг к ней навстречу, схватил за шею и одним ловким движением сломал ее. Шляпа выпала из пальцев, тело обмякло и камнем рухнуло на пол. — Искусство требует жертв, дорогая! — шепнул Корде́лиус Грей, поднимая с пола блокнот, чьи страницы запачкались её кровью. Корде́лиус надел свои туфли, шагнул в гостиную, сорвал с пола тяжёлый ковёр с ярким узором и вернулся на кухню. Он ловко обернул тело Ладероссы, затянув края, чтобы не торчал подол её бордового платья, и взвалил свёрток на плечо. Она оказалась куда легче чем он думал. У задней двери он оставил ковёр, прошёл в гараж и нашёл там жестяной галлон с бензином. Вернувшись, он плеснул горючее на стены и шторы гостиной, деревянный пол кухни, оставляя лужи, что блестели в лунном свете. На кухонном столе лежала серебряная Zippo18 — он взял её, щёлкнул колёсиком и бросил пылающую зажигалку в гостиную. Огонь рванулся по бензиновым дорожкам, охватил шторы, побежал по полу, жадно пожирая дерево. Корде́лиус не стал смотреть — он подхватил ковёр с телом, взял портфель и быстрым шагом двинулся к машине, припаркованной на соседней улице, пока за спиной трещали стёкла, а дым тянулся в ночное небо. Корде́лиус приехал домой. Со свертком на плече он спустился в подвал и впервые за долгие годы включил там свет. Мигающее желтоватое свечение старого светильника оседало на груды хлама, покрытые вековой пылью. Покажи это место простому смертному, любой бы ответил, что это самый обычный подвал. Но Грей знал, что он далеко не так прост, как кажется. Он положил ковер в угол, запер подвальную дверь, после чего отодвинул громоздкий шкаф, стоящий вплотную к передней стене. Там, за шкафом были ступени, ведущие в темноту. Он спустился и нажал на выключатель. На потолке зажглись длинные белые лампы, а вытяжки загудели. Это было не сказать, что большое помещение, но вполне себе свободное. С двумя большими морозильными камерами, раковиной, железными столами, полками, заставленными непонятными смесями, препаратами, жидкостями и инструментами. Именно тут, в дали от чужих глаз, отец обучал Корде́лиуса хирургии. Когда Грей перешагнул порог, глаз слегка дрогнул. В детстве он ненавидел это место. В то время пока его сверстники просили у Господа чтобы тот наделил их семью деньгами и здоровьем, малыш Корди, почти каждый день молился, обращаясь к нему с другой просьбой: «Господи…. Мужчина с длинной бородой, живущий на облаках, прошу тебя..., убей моего отца. Убей его! Забери. Умоляю тебя. Или дай мне сил прикончить эту раковую опухоль…. Я больше не могу терпеть того, как он издевается над нами с братом…, над мамой. Я даже готов сделать это сам. Я так хочу запереть эту тварь в его чертовом подвале и сжечь его дотла. Господь, как же я хочу услышать его крики… как же я хочу видеть, как он страдает!» — необычная просьба от ребенка, не так ли? Думаю, вам постепенно становится понятно какими были отношения в их семье. Но придержите свои «Ах», ведь это только верхушка айсберга тайны семейства Греев.       Корде́лиус занёс ковёр в тайную комнату подвала, развернул его и уложил Ладероссу на металлический стол — всё выглядело почти как в его фантазиях, только теперь реальность дышала острее. Корде́лиус стоял над ее телом без сожалений, без тени сомнений, и даже встреча с полицейским Нильсеном по дороге домой — тот короткий миг, когда он выписал штраф за превышение скорости и сердце Грея сжалось, после заданного им вопроса: «Что это у вас за симпатичный ковер на заднем сидении?» — уже растворилась в холодном спокойствии.       Корде́лиус скинул пальто и пиджак, натянул потёртый защитный комбинезон, бахилы и резиновые перчатки. Затем подошёл к столу и снял с Ладероссы одежду — бордовое шёлковое платье и нижнее бельё, оставив её тело голым, готовым к превращению. — Работа станет чище если первым делом слить кровь. — он говорил это так, будто Мария все ещё была жива. Он взял скальпель и сделал глубокий надрез вдоль её шеи, чуть ниже уха. Струя тёмной крови хлынула на стол, постепенно стекая в стальной жёлоб, что вёл к сливу в полу. Грей следил, как жизнь мадам Ладероссы уходила капля за каплей, пока поток не иссяк, оставив кожу холодной и бледной. Далее перед ним стояла задача предотвратить процесс разложения, ведь через день-два трупный запах пробился бы наружу, и скульптура начала гнить, а этого он допустить не мог. Грей взял с полки железный сосуд, налил холодную воду из ржавого крана, добавил соль, соду, мыльный раствор и мутный формалин из треснутой бутыли, чей едкий запах резал глаза. Перемешал до однородности, затем достал шприц — старый, с длинной иглой, как те, что отец использовал для своих опытов. Он ввёл смесь в её шею, плечи, бёдра, медленно нажимая на поршень, чтобы формалин растёкся по сосудам. После чего взял старую тряпку, смочил в растворе и приступил обтирать тело от плеч, спины до стоп. Делал все методично, как учил отец, вытирая липкие остатки крови и пота с её кожи. Закончив, он подложил под её шею деревянный брусок, дал раствору впитаться в ткани и шагнул к ящику с инструментами, готовясь превратить её в нечто большее, чем она до этого была. Корде́лиус собрал её волосы в тугой хвост и произвел лезвием разрез по всей окружности головы. Щипцами он цеплял края кожи, оттягивая их вверх, и мелкими надрезами отделял скальп от черепа — хруст соединительной ткани отдавался мимолетным эхом. Следом загудела болгарка, вгрызаясь в кость с визгом и запахом жжёной пыли, пока череп не открылся, обнажая мозг и глазные нервы. Грей вынул мозг — серый, скользкий комок шлёпнулся в ведро, — и вытащил глаза, обрезав их нервные нити. — Мозг тебе больше не нужен! Ты им даже при жизни не пользовалась. В пустые орбиты, где ранее были глаза, он вставил чёрные мячики для пинг-понга. Они глухо стукнули о кость, глядя на него пустым мёртвым взглядом. Следом Маэстро взялся за ноги: провёл скальпелем линию чуть ниже пупка, затем включил электрическую пилу — её зубья вонзились в мясо и кости с низким гулом, разбрасывая мелкие ошмётки, заполняя подвал ужасными звуками от которых закладывало уши. Таз с обоими конечностями упал на пол с тяжёлым стуком, оставив рваные края туловища. Дальше, через открывшуюся полость Корди вынул органы, бросив их в ведро у стола; Перевернул тело на живот, разрезал спину вдоль хребта, обнажая позвоночник. С хрустом ребер и резкими движениями он выдирал позвонки один за другим, пока спина не опустела. На место позвоночника вставил грубую деревянную палку, которую заранее вырезал из сосны. Само же туловище набил пенопластом — куски крошились в руках, пока корпус не стал твёрдым, как чучело. Вслед за тем натянул на Ладероссу её платье. Сделал два небольших надреза с обеих сторон былого позвоночника, в месте где сходились лопатки. Провел вторую палку под плотью, уже горизонтально, образовывая крестовину. Грей развел её руки в стороны и закрепил запястья стяжками на палке. Теперь Ладеросса висела перед ним представляя лишь нелепое пугало, с пустым черепом, крестовиной, чёрными глазами-мячиками и платьем, трепещущим на сквозняке подвала. — Вот в этом и был мой замысел! — холодно улыбнулся Корде́лиус, отступая назад, глядя на свое творение. — Теперь ты и правда чего-то стоишь!       Долгие минуты Корде́лиус Грей не сводил глаз со своей скульптуры. Внимательно разглядывал каждую мелочь, каждую линию, деталь, тщательно сравнивая ее с эскизом в блокноте. И чем дольше он смотрел, тем шире становилась его улыбка — улыбка творца, создавшего нечто поистине величественное. К тому моменту, как Корде́лиус Грей закончил работу, рассвет уже тлел на горизонте — бледный свет сочился сквозь щели подвала, и ему пришлось спешить. Он быстренько прибрался: смахнул тряпкой липкие следы крови с металлического стола, сгрёб огрызки костей, клочья плоти и органы в ржавое ведро, вывалил всё это в стеклянный контейнер с соляной кислотой; едкий шипящий звук заполнил воздух, пока они медленно растворялись в мутной жиже. Грей поднял пугало — лёгкое, но неуклюжее — и отнёс к машине, положив в багажник. По пустым дорогам Лиллехаммера он доехал до музея под открытым небом, где в рассветной тишине, пока пожилой охранник давал хропака, установил Ладероссу среди других экспонатов — её чёрные глаза-мячики смотрели в никуда, а руки раскинулись, как крылья мёртвой птицы. Вернувшись домой, Корде́лиус прошёл к шахматной доске в гостиной, где по прежнему шла их игра с Рафаэлем, взял черного ферзя и с лёгкой грацией передвинул его на h4, ставя шах белому королю детектива Нордквиста. — Игра только началась! 1 Самое большое озеро в Норвегии. 2 Высокий и большой по объему бокал простой формы, напоминающий тюльпан. 3Здесь автор показывает легкую безграмотность Рафаэля, указывая на то, что тот не знает, что картины пишут, а не рисуют. 4Самая далекая из когда-либо обнаруженных звезд во Вселенной, замеченная телескопами «Хаббл» и «Джеймс Уэбб». 5 Отсылка к роману Оскара Уайльда, «Портрет Дориана Грея», написанного в 1890 году. 6Constans — «установившийся, неизменяющийся») — остающееся неизменным при изменениях или расчётах. 7Культовый роман Чака Паланика (1996) и его экранизация Дэвида Финчера (1999), представляющие собой мрачную сатиру на общество потребления. Это история о безымянном офисном работнике, который через тайные кулачные бои с Тайлером Дерденом пытается освободиться от скуки, конформизма и обрести истинное ощущение жизни через боль. 8 Мим — это артист, выступающий в жанре пантомимы, то есть использующий выразительные жесты, движения тела и мимику лица для передачи эмоций, историй или идей без слов. 9 Отворот на грудной части пальто, пиджака и т. п. 10 Традиционные японские женские украшения для волос. Кандзаси представляют собой подобие спиц или палочек, украшенные цветами или бабочками. Изготовляться из дерева или метала. 11 Вымышленный персонаж, голландский профессор, доктор философии, литературы и медицины, ключевой персонаж романа Брэма Стокера «Дракула». Он известен как эксперт по оккультизму и охотник на вампиров, возглавивший борьбу против графа Дракулы. 12 Шведско-норвежская телеведущая, начала карьеру в 1990 году. Работала ведущей прогноза погоды на норвежском телеканале TV3. 13 Эдмунд II Иронсайд (Железнобокий) был королем Англии в 1016 году. Он получил свое прозвище за храбрость и стойкость в битвах против датского завоевателя Кнуда Великого. Эдмунд прославился своей жестокостью в сражениях и отчаянным сопротивлением датчанам, хотя в итоге потерпел поражение. 14Архимед — древнегреческий математик, физик и инженер, который, согласно легенде, сжег римский флот, осаждавший Сиракузы, используя зеркала (или полированные щиты) для фокусировки солнечных лучей. 15 Пожалуй, самая известная норвежская марка радио и телевизоров, основанная в 1927 году. Телевизоры Radionette были очень популярны в Норвегии в 50-х и 60-х годах. 16 Высокий стакан цилиндрической формы с прямыми стенками и плотным дном, вмещающий 240–350 мл. Он универсален, предназначен для подачи коктейлей лонг-дринков (содержащих много льда и содовой), таких как «Мохито», «Виски-кола», «Кровавой Мэри» или безалкогольных напитков. 17Согласно библейскому сюжету, филистимский великан Голиаф внушал ужас целой армии Израиля, пока не был побеждён юным Давидом. 18 Культовая американская металлическая бензиновая ветрозащищённая зажигалка, которая производится компанией Zippo Manufacturing Company в городе Брэдфорд, штат Пенсильвания.