Отныне был только реквием

Спальня давно погрузилась в темноту и мерное дыхание спящих однокурсниц, когда Миранель наконец осознала, что сон не придёт. Она пролежала в постели больше двух часов, прислушиваясь к звукам засыпающего замка. Шаги последних полуночников в гостиной стихли. Смех и голоса сменились треском догорающих поленьев в камине. Потом затих и он. Где-то далеко, в одной из башен, пробили часы — сначала один раз, потом второй. Блондинка лежала с открытыми глазами, глядя в тёмный балдахин над кроватью, и считала удары, надеясь, что монотонный счёт убаюкает её. Но тишина лишь обостряла всё то, что она так старательно гнала от себя прочь. Не помогло. Перед закрытыми веками всё ещё стояла колдография из шкатулки. Маленькая девочка, тянущая за руку маленького мальчика. Беззвучный смех, застывший в вечности. Сад, увитый розами, и солнечный свет, которого она не видела уже много лет. Мать, оставшаяся за кадром — но Миранель знала, что она там, она чувствовала её присутствие каждой клеточкой тела. И где-то там же, в глубине сознания, пульсировали строчки отцовского письма, впечатанные в память безупречным каллиграфическим почерком, острым, как лезвие ножа. Удача никогда не была на твоей стороне. Не позорить её больше, чем уже позоришь. Остальное меня мало интересует. Каждое слово — как удар хлыста. Каждая фраза — как заклинание, выжигающее что-то внутри. Девушка перевернулась на бок, подтянув колени к груди, и обхватила их руками. Старая детская привычка, от которой она так и не избавилась. Свернуться калачиком, стать меньше, незаметнее — будто это могло помочь. В детстве, когда отец повышал голос за ужином и холодные слова разбивались о тишину столовой, она забиралась в чулан под лестницей и сидела там часами, пока домовиха Лайна не находила её и не уводила в спальню. В чулане было темно и пыльно, пахло старым деревом и сушёными травами, но там хотя бы можно было спрятаться от колючего отцовского взгляда. Там можно было представить, что всё хорошо. Что мама скоро вернётся, спустится по лестнице в своём любимом серебристом платье, обнимет её и скажет, что всё это было лишь дурным сном. Что отец улыбнётся за завтраком и, может быть, всё-таки обнимет дочь со словами «люблю». Теперь чулана не было. Не было и надежд. Не было ожиданий. В какой-то момент, оглядываясь назад, Мира поняла, что ей пришлось просто смириться с той пустотой, которую оставила после себя смерть матери и равнодушие отца. Смириться, но не исцелиться. Миранель села, решительно откинув одеяло. Движения были резкими, почти злыми — она злилась на саму себя за эту слабость, за неспособность уснуть, за то, что прошлое вновь настигло её в самый неподходящий момент. Кэти Белл мирно спала на соседней кровати, уткнувшись носом в подушку. Её светлые волосы разметались по одеялу серебристой волной — совсем как у самой Миры когда-то в детстве, до того как цвет её собственных волос стал казаться ей не даром матери, а клеймом рода Эйвери. Лаванда Браун что-то неразборчиво пробормотала во сне и перевернулась на другой бок, закутавшись в одеяло до самого подбородка. Ни одна из них не проснулась и не заметила, как блондинка спустила босые ноги на холодный каменный пол и поёжилась от этого прикосновения — холод пробежал по позвоночнику, отрезвляя и одновременно напоминая, что она ещё жива. Спать она всё равно не будет. Это было ясно как день. А лежать без сна, глядя в темноту и позволяя мыслям пожирать себя изнутри, было невыносимо — медленная пытка, которую она не заслужила. Решение пришло не столько как осознанный выбор, сколько как порыв, который она даже не попыталась подавить. Встать. Накинуть мантию поверх ночной рубашки. Сунуть ноги в туфли. Выйти. Туда, где она сможет упасть на колени и хотя бы на пять минут почувствовать что-то, кроме этой всепоглощающей, выматывающей тоски, что поселилась в груди много лет назад и отказывалась уходить. Она двигалась бесшумно — годы жизни в поместье научили её ходить так, чтобы не привлекать внимания, сливаться с тенями, становиться невидимой. Не скрипеть половицами. Не задевать мебель. Не дышать слишком громко. Дверь спальни приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть в щель, и так же беззвучно закрылась за спиной, отрезая её от мирного дыхания спящих девушек. Лестница в общую гостиную встретила её темнотой и догорающими углями в камине, которые всё ещё источали слабое, умирающее тепло. Кресла и диваны, ещё час назад полные народа, теперь пустовали, храня лишь призрачные очертания тех, кто сидел на них вечером. Шахматные фигуры тихо переругивались между собой на доске, которую кто-то забыл убрать, и их приглушённое бормотание звучало почти успокаивающе в этой вязкой тишине. Мира прошла мимо них, даже не взглянув, и направилась к портрету Полной Дамы. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего. Та, разбуженная среди ночи, недовольно приоткрыла один глаз. Её лицо, написанное маслом несколько столетий назад, выражало крайнюю степень возмущения пополам с искренним недоумением. — Юная леди, вы хоть представляете, который час? — её голос звучал возмущённо, но с хрипотцой — видимо, она тоже только что вынырнула из сна, и это обстоятельство отнюдь не улучшало её настроения. — Прошу прощения, — тихо ответила Миранель, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нужно выйти. — В вашем положении, милочка, нужно спать, а не бродить по замку в ночь перед первым учебным днём! Вот в моё время девушки вашего возраста знали, что такое приличия, и не позволяли себе... — Пожалуйста, — перебила она, и в её голосе дрогнуло что-то такое, от чего Полная Дама осеклась на полуслове. Портрет несколько секунд молча разглядывал её — растрёпанную, бледную, в мантии, накинутой поверх ночной рубашки, с тёмными кругами под глазами и взглядом, в котором плескалось что-то отчаянное. Что-то, чего не выразить словами. — Пароль? — наконец спросила она, и на этот раз её тон прозвучал мягче, почти участливо. — Честь и доблесть. Портрет со вздохом отъехал в сторону, открывая проход в тёмный коридор. Коридоры Хогвартса ночью были совсем другими. Днём они звенели от голосов, смеха, топота десятков ног, хлопанья дверей и окриков преподавателей. Ночью же замок затихал, погружаясь в какую-то особую, величественную дрёму, словно древнее каменное существо, которое лишь притворялось безжизненным, а на самом деле внимательно наблюдало за каждым, кто осмеливался бродить по его венам-коридорам в столь поздний час. Факелы на стенах едва теплились, отбрасывая на камень дрожащие оранжевые блики. Лунный свет лился сквозь стрельчатые окна, расчерчивая пол серебристыми квадратами, и в этих серебряных лужах Мира видела отражение собственного лица — бледного, с широко распахнутыми глазами. Где-то вдалеке ухала сова, и звук этот эхом разносился под сводчатыми потолками, затихая где-то в недосягаемой вышине. Девушка шла, и в груди разрывало от боли, но она лишь ускоряла шаг, словно пыталась убежать от собственных мыслей. Бесполезное занятие — мысли всегда бежали быстрее. Она просто переставляла ноги, одну за другой, позволяя замку вести её туда, куда он сочтёт нужным. В этом было что-то почти смиренное — отдаться на волю древних стен, которые видели стольких таких же, как она. Заблудших. Одиноких. Ищущих ответы, которых не существовало. Наверное, в этом было что-то неправильное — разгуливать по Хогвартсу глубокой ночью без определённой цели. Наверное, старосты или Филч, вечно бродящий по коридорам со своей кошкой, могли застукать её в любой момент и влепить наказание. Но блондинке было всё равно. Хуже, чем сейчас, всё равно не будет. Она миновала длинную галерею с портретами великих волшебников прошлого — те мирно посапывали в своих рамах, и только один, кажется, приоткрыл глаз, провожая её сонным, но цепким взглядом. Спустилась по движущейся лестнице, которая, к счастью, качнулась в нужную сторону, словно сам замок решил сжалиться над заблудшей дочерью древнего рода. Прошла мимо запертой двери в библиотеку, мимо класса Заклинаний, где ещё витал слабый запах магической пыльцы. Она не знала, зачем идёт именно сюда. Знала только, что ноги сами несут её куда-то вглубь замка, подальше от башни Гриффиндора, подальше от людей, подальше от всего, что причиняло боль. А потом она оказалась перед дверью. Старая, деревянная, с потускневшей от времени резьбой и ржавыми петлями. Таких дверей в Хогвартсе были десятки — заброшенные классы, чуланы, кладовые, комнаты, о которых давно забыли и о существовании которых помнили лишь древние планы замка. Но эта дверь была приоткрыта — буквально на пару дюймов, словно кто-то только что вышел и не удосужился закрыть её до конца. Или словно комната за ней ждала. Ждала именно её. Миранель замерла, прислушиваясь к тишине. Ни шагов. Ни дыхания. Ни шороха мантии. Только стук собственного сердца, гулкий и частый. Она толкнула дверь. Внутри было темно, лишь лунный свет из высокого окна прорезал пыльный воздух серебряным лучом, в котором танцевали крошечные пылинки — словно волшебная пыль, застывшая в безвременьи. Старые парты, сдвинутые к стенам и покрытые толстым слоем пыли, хранившей отпечатки чьих-то пальцев. Запылённая кафедра, за которой, возможно, когда-то стоял профессор и читал лекции ученикам, чьи имена давно стёрлись из памяти. Тяжёлые тёмные шторы, колышущиеся от слабого сквозняка. Пахло сыростью и запустением, и от этого запаха она поморщилась, но всё равно двинулась дальше — потому что что-то необъяснимое тянуло её вперёд. А в центре комнаты стояло оно. Зеркало. Еиналеж. Высокое, массивное, в тяжёлой золочёной раме с причудливой резьбой — завитки, листья, какие-то мифические существа, застывшие в камне и наблюдавшие за ней пустыми глазницами. Оно было старым. Очень старым. Старше, чем сам замок, возможно — старше, чем всё, что она знала. И от него исходило странное, едва уловимое свечение, которое, казалось, шло не от лунного света, не от магии, а изнутри самого стекла — из какой-то запредельной глубины, куда не дотянуться рукой. Блондинка сделала шаг вперёд, вглядываясь в надпись, выгравированную наверху: Erised stra ehru oyt ube cafru oyt on wohsi. Буквы ничего ей не говорили — какой-то древний язык или зашифрованное послание, смысл которого терялся в глубине веков. Она сделала ещё шаг и заглянула в само стекло. И замерла, забыв как дышать. Потому что в зеркале отражалась не пустая тёмная комната с пыльными партами и застоявшимся воздухом. В зеркале была она сама — но не одна. Рядом с ней, совсем близко, плечом к плечу, стояла женщина. Светлые волосы мягкими волнами спадали на плечи, обрамляя лицо, которое Мира помнила сквозь годы, сквозь пелену слёз и детских воспоминаний, сквозь всё, что было после. Тонкие, аристократические черты — те самые, что передались дочери по наследству. Мягкая, тёплая улыбка, от которой становилось одновременно и легче, и больнее. Карие глаза — точь-в-точь как у самой Миранель, только теплее, нежнее, наполненные той бесконечной, безусловной любовью, которой ей так отчаянно не хватало все эти годы. Тонкая рука лежала на плече отражённой блондинки, и губы шевелились, беззвучно произнося слова, которые она знала наизусть. Слова, которые ей не говорили уже много лет — целую вечность. Моя милая девочка. Я люблю тебя. Всё будет хорошо. Девушка сделала ещё шаг — и её колени подогнулись сами собой, не выдержав тяжести момента. Она опустилась на холодный каменный пол, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме щемящей, разрывающей грудь тоски, которая вдруг вырвалась наружу, сметая все преграды. — Мама, — прошептала она одними губами, и это короткое слово вместило в себя всю боль последних лет. Женщина в зеркале улыбнулась — мягко, ободряюще, совсем как в детстве, когда Мира падала и разбивала коленки, а мама дула на царапины и говорила, что всё пройдёт. Она опустилась рядом с дочерью на колени — с той стороны стекла, разделявшего миры живых и мёртвых, реальность и мечту. Протянула руку и прижала ладонь к стеклу. Миранель, не думая, повторила жест. Её пальцы коснулись холодной гладкой поверхности в том самом месте, где с той стороны была мамина ладонь. Ей показалось, что стекло стало теплее. Что сквозь него пробивается живое, настоящее тепло — или, может быть, она просто слишком сильно хотела в это верить. — Мама, — повторила она уже громче, и голос сорвался, треснул, как хрупкий лёд под ногами. — Мамочка... Первая слеза скатилась по щеке беззвучно, оставляя за собой горячий след. Вторая. Третья. А потом она уже не могла остановиться — слёзы текли сплошным потоком, горячие, солёные, размывающие отражение в зеркале, превращая его в дрожащее марево. Плечи вздрагивали. Она зажимала рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос, чтобы не разбудить половину замка, чтобы никто — никто — не увидел наследницу Эйвери такой. Разбитой. Жалкой. Отчаянно, до дрожи в костях, до ломоты в пальцах, нуждающейся в матери, которой больше нет и никогда не будет. В матери, которую отняли слишком рано. В матери, чьё место навсегда осталось пустым — зияющей раной, которая никогда не затягивалась до конца. В зеркале мать гладила её по голове — медленно, нежно, теми самыми движениями, которые Мира помнила кожей, помнила где-то на уровне инстинктов. Беззвучно шептала что-то ласковое, и губы её складывались в слова, которые не нужно было слышать, чтобы понять. Улыбалась той самой улыбкой, которую Миранель помнила смутно, обрывками, как сквозь толщу воды, как сквозь плотный утренний туман — но помнила. И от этого осознания становилось только больнее. Потому что это было не по-настоящему. Потому что это была лишь иллюзия, наваждение, жестокая насмешка магии над человеческим горем. Она не знала, сколько просидела так. Минуту? Час? Вечность? Время перестало существовать, растворилось в лунном свете и тишине, оставив лишь эту комнату, это зеркало и женщину по ту сторону стекла. А потом за её спиной скрипнула половица. Миранель вздрогнула всем телом, резко обернулась, судорожно стирая слёзы рукавом мантии. Сердце бухнуло где-то в горле и замерло, пропустив удар. В дверном проёме, чёрным силуэтом на фоне тускло освещённого коридора, стоял профессор Снейп — застывший, словно изваяние, словно сама тьма, принявшая человеческий облик. Его лицо, как всегда, было непроницаемо — та самая маска холодного безразличия, к которой она привыкла за шесть лет учёбы. Но взгляд... взгляд скользнул от её заплаканных, покрасневших глаз к зеркалу, и на долю секунды в нём мелькнуло что-то странное. Что-то, чего она никогда раньше не видела. Что-то похожее на понимание — глубокое, выстраданное, идущее из самых тёмных глубин его собственной души. Повисла тишина. Густая, вязкая, звенящая, как натянутая до предела струна. — Профессор... — голос Миранель дрогнул и сорвался, предательски выдав её состояние. Она поспешно поднялась с колен, чувствуя, как предательски дрожат ноги, и опустила голову, пряча лицо за завесой растрёпанных светлых волос. — Простите. Она сделала шаг к двери, готовая проскользнуть мимо него, исчезнуть, раствориться в темноте коридора, стать невидимкой — той самой девочкой, которая умела прятаться в чулане от отцовского гнева. Но Снейп не шелохнулся. Он стоял в дверном проёме, загораживая выход, и молча смотрел на неё сверху вниз — не осуждающе, не презрительно, а скорее... понимающе. — Не делайте себе больнее, мисс Эйвери. — Его голос прозвучал тихо, почти устало, лишённый привычных язвительных интонаций. — Старайтесь не смотреть в глаза прошлому, если не готовы нести ответственность за последствия. Это зеркало не даёт ответов. Оно лишь показывает то, чего мы больше всего жаждем. А жажда эта, поверьте моему опыту, способна разрушить даже самые крепкие стены. Мужчина не обернулся в её сторону. Он смотрел на зеркало, и в его тёмных глазах отражалось что-то, чего Миранель не могла разглядеть, но что, несомненно, причиняло ему такую же острую, невыносимую боль. Он прекрасно понимал, почему его ученица пришла сюда, но в то же время знал, какую мучительную цену ей, возможно, придётся заплатить за эти минуты у стекла. — А теперь, пожалуйста, отправляйтесь в постель. Завтра вас ждёт учебный день, и я настоятельно рекомендую встретить его хотя бы с парой часов сна за плечами. Мира не сказала ему ни слова в ответ. Просто, вытирая мокрые дорожки слёз дрожащими пальцами, поспешила вернуться в спальню. Ей не хватало мамы. Каждую минуту. Каждый час. Каждый день этой бесконечно долгой жизни. После её гибели она окончательно и бесповоротно лишилась семьи, ведь даже до этого у неё, по сути, не было отца. Вернее, он существовал где-то в стенах поместья — высокий, холодный, вечно занятой, — но любви от него не исходило с самого её рождения. Он мог забыть поздравить дочь с днём рождения, мог уехать без единого слова и передать всю ответственность за ребёнка домовихе Лайне — единственному существу в огромном, продуваемом сквозняками поместье, кто относился к ней с теплотой. Рейнард относился к ней не как к родной дочери, не как к наследнице древнего рода, а как к назойливой мошке, которую никак не выходит прихлопнуть, чтобы та перестала жужжать под ухом, нарушая его драгоценный покой. С этими мыслями девушка добралась до комнаты и без сил рухнула на постель. Душа всё ещё болела — тупой, ноющей болью, поселившейся где-то под рёбрами. Надежды были лишь на то, что когда-нибудь эта боль утихнет, поблекнет, как старая колдография, и любое упоминание о матери перестанет заставлять её захлёбываться слезами. Когда-нибудь. Но не сегодня. Она не заметила, как уснула. По ощущениям ночь длилась не больше минуты — короткая передышка между двумя актами бесконечной пьесы. Потому что из сна её безжалостно вырвал голос Гермионы, звонкий и настойчивый. — Мира, если ты собираешься проспать первый урок в новом году, клянусь Мерлином, я воспользуюсь Непростительным и не буду мучиться угрызениями совести! — раздался недовольный возглас кудрявой подруги, и в этом возгласе было столько праведного гнева, что мёртвый бы проснулся. — И тебе доброе утро, Грейнджер, — Мира медленно приподнялась на локтях, осматривая практически пустую комнату затуманенным после короткого сна взглядом. — Все уже ушли? Чудесно. Значит, я одна такая безнадёжная. — Ничего чудесного! — отрезала Гермиона, скрещивая руки на груди. — Опаздывать к Слизнорту равносильно добровольному самоубийству, так что у тебя есть ровно пять минут на сборы. И я не шучу — я засекала. — Каждый год я задаю себе один и тот же вопрос: почему мы с тобой до сих пор общаемся? — философски произнесла девушка и, сладко потянувшись, опустила босые ноги на холодный пол. Отыскав взглядом аккуратно разложенную с вечера форму, она принялась переодеваться с той скоростью, на какую только было способно её невыспавшееся тело. Гермиона ничего не ответила на риторический вопрос — лишь закатила глаза с видом великомученицы, взяла сумку подруги и начала методично закидывать туда учебники. — Я, между прочим, пытаюсь сохранить о нас хорошее мнение у окружающих, — проворчала она. — Спасибо бы сказала. Хотя бы для приличия. — Моей репутации уже ничто не поможет, — горько усмехнулась Миранель, поправляя воротник блузки. — Отец заранее постарался на славу. Меня все сторонятся, стоит мне попытаться вставить хотя бы слово. Я для них — ходячее напоминание о том, что Тёмный Лорд не исчез бесследно. — Ну, у всего есть свои плюсы. Тебя, как минимум, никто не трогает, — Гермиона пожала плечами, ставя уже собранную до отказа сумку рядом с кроватью. — Ну да. Все ненавидят молча. Естественно, не считая твоих драгоценных друзей. — Гарри относится к тебе нормально, и ты это знаешь. Рон... — она замялась, подбирая слова, — просто он переживает. Для него ты — девочка, которая попала не в свою среду обитания. Ему сложно представить, что родственница Пожирателя смерти может абсолютно добросовестно попасть на какой-либо факультет помимо Слизерина. Да и, я думаю, так считает не только он, так что не бери в голову. Рон вообще редко задумывается о последствиях своих слов. Он не со зла. — Плевать я хотела, кто и что обо мне пытается сказать, — раздражённо парировала Миранель и, резко поправив воротник, схватила сумку и вышла из комнаты, оставляя за собой шлейф из недосказанных слов. Гермиона цокнула языком и поспешила за ней, едва поспевая. — Ты вообще слышала последние новости? — спросила она, догоняя подругу в коридоре. — Говорят, у Малфоя в очередной раз новая пассия. Кто то из сестер Гринграсс. Они всё лето провели вместе. Помолвка не за горами. Мира скривилась так, словно съела целый лимон вместе с кожурой. — Очередная бедняга, которую нашёл его отец под предлогом выгодной партии. Мерзость. — Она ускорила шаг, и каблуки её туфель застучали по каменному полу быстрее. — Грейнджер, если ты не хочешь опоздать и получить выговор от Слизнорта, настоятельно советую отложить диалог о Малфое до лучших времён и поторопиться. Класс Зельеварения встретил их привычным зеленоватым сумраком и густым запахом застоявшихся ингредиентов — сушёных трав, эссенции мандрагоры и чего-то острого, отдалённо напоминающего маринованных слизней, которые хранились в банках вдоль стен. Вдоль этих самых стен тускло мерцали колбы с образцами, а с портрета над кафедрой взирал кто-то из древних зельеваров с таким надменным и брюзгливым выражением лица, словно лично знал всех присутствующих и уже мысленно презирал каждого до последнего. Блондинка надеялась проскользнуть незаметно и занять место в дальнем углу, подальше и от гриффиндорцев, и от слизеринцев — туда, где можно было бы притвориться невидимкой. Но Слизнорт, уже стоявший у кафедры и поправлявший бархатный жилет, который едва сходился на его внушительном животе, заметил её и просиял так, будто увидел любимую ученицу, только что вернувшуюся из длительного путешествия. — Мисс Эйвери, дорогая моя, как удачно, как своевременно! Идите-ка сюда, я для вас припас отличное местечко. Мистер Нотт сегодня, по прискорбному стечению обстоятельств, остался без пары, а вы, я знаю не понаслышке, прекрасно разбираетесь в тонкостях зельеварения. Уверен, из вас выйдет чудесный тандем — лабораторный, разумеется, исключительно лабораторный! Он хохотнул собственной шутке, отчего его усы задрожали, и указал на парту у окна. Мира мысленно застонала, но на лицо натянула привычную улыбку вежливой благосклонности, которой обзавелась за годы воспитания в аристократическом поместье. Теодор Нотт. Сын Пожирателя смерти — как и она сама. Но, в отличие от неё, он, кажется, ни капли не переживал по поводу этого сомнительного родства. — Эйвери, — Теодор широко улыбнулся и помахал ей рукой так, будто они были старыми приятелями, встретившимися после долгой разлуки. — Иди сюда, садись, не бойся. Я сегодня в отличном расположении духа. Уверен,мы прекрасно сработаемся. Она молча опустилась на соседний табурет, поправила мантию и достала учебник. Теодор, в отличие от большинства слизеринцев, никогда не смотрел на неё с презрением, не цедил сквозь зубы оскорблений и не морщил нос при её приближении. Он вообще редко смотрел на кого-либо с презрением, предпочитая универсальное оружие — иронию. Его коньком была именно она: лёгкая, почти дружелюбная, но иногда острая, как хорошо заточенное ритуальное лезвие. — Ты сегодня без Малфоя? — спросила она, раскладывая ингредиенты. — Драко занят, — Нотт картинно вздохнул и прижал руку к сердцу с видом покинутого влюблённого. — У него теперь дама сердца. Или дама по расчёту — я в этих тонкостях, признаться, не сильно разбираюсь. В любом случае, он променял лучшего друга на девицу с кукольным личиком и манерами фарфоровой статуэтки. Трагедия вселенского масштаба, не находишь? — Я бы сказала — удача, — поправила она, нарезая корень имбиря. — По крайней мере, для тебя. Может, теперь ты начнёшь думать собственной головой, а не его. — О, язвительность с утра пораньше. — он хмыкнул и пододвинул к ней ступку с уже растёртыми в идеальную пудру лепестками шиповника. — Кстати, ты в курсе, что выглядишь как тролль, которого всю ночь мучили кошмары, а под утро ещё и оглушили дубиной? У тебя такие мешки под глазами, что в них можно хранить запасные учебники. Я, конечно, не специалист по женской красоте, но, кажется, это не последний писк моды. — Спасибо за заботу, Нотт. Я не спала. Почти всю ночь. — Да что ты говоришь, — он всплеснул руками, едва не опрокинув чернильницу. — А я-то думал, это новый тренд из Франции, а ты у нас, оказывается, первопроходец. — Он помешал зелье три раза против часовой стрелки и лукаво подмигнул ей. — Расслабься, Эйвери, я шучу. Просто у тебя вид такой, будто ты всю ночь напролёт играла с призраками в покер. И, судя по твоему лицу, проигралась в пух и прах. Миранель невольно фыркнула, хотя изначально намеревалась сохранять ледяную невозмутимость. Этого у Нотта было не отнять — он умел разрядить любую, даже самую гнетущую обстановку одним своим присутствием. — Ты всегда такой невыносимый? — спросила она, ловко орудуя серебряным ножом. — Исключительно когда не высплюсь. А я, в отличие от некоторых, сплю как младенец. Совесть чиста, помыслы девственно невинны, подушка мягкая. — Насчёт последнего я бы поспорила. С совестью и помыслами особенно. — О, Эйвери, ты делаешь мне комплименты? Я польщён до глубины души. — Он картинно приложил руку к груди и отвесил церемонный поклон, насколько это вообще было возможно в сидячем положении. — Ещё одна такая колкость — и я приглашу тебя на свидание. У меня как раз завалялся лишний сикль на сливочное пиво. — Размечтался. — И не говори. Мечты, дорогая Эйвери, — это всё, что у меня есть. Ну, разве что ещё пара фамильных проклятий, передающихся из поколения в поколение, и коллекция старых книг по тёмной магии, которую отец забыл запереть перед отправкой в Азкабан. Так что я, можно сказать, завидный жених. Подумай об этом на досуге. Слизнорт тем временем начал лекцию о любовных зельях и их коварных свойствах, и по классу прокатилась предсказуемая волна смешков и многозначительных переглядываний. Кто-то сзади — Мира готова была поставить все свои сбережения на то, что это был Рон Уизли — громко фыркнул и пробормотал что-то неразборчивое. Теодор закатил глаза с видом человека, который видел этот спектакль уже сотню раз. — Обожаю эту тему, — прошептал он, наклоняясь к своей напарнице так близко, что она почувствовала запах мяты и дорогого табака. — Каждый год одно и то же, слово в слово. Сейчас Слизнорт расскажет душещипательную историю о том, как однажды сварил любовное зелье для какой-то герцогини, потом какой-нибудь незадачливый романтик попытается подлить его Поттеру, а закончится всё тем, что мы всем классом будем варить противоядие. Ставлю пять галлеонов — нет, десять, — что так и будет. — Ты слишком циничен для своего юного возраста, Нотт. — А ты слишком серьезна и задумчива для своего, Эйвери. Может, нам стоит провернуть взаимовыгодный обмен? Я тебе — щепотку легкомыслия, ты мне — каплю благоразумия и умения смотреть на мир с недовольной миной. Глядишь, в сумме получится что-то приличное. Зелье в их общем котле тем временем начало менять цвет с мутно-зелёного на нежно-розовый — верный признак того, что процесс шёл правильно и настой очарования был близок к готовности. Теодор принюхался к исходящему от котла пару и удовлетворённо кивнул. — Пахнет как духи моей бабушки. Кажется, мы всё сделали правильно. Говорил же,мы с тобой отлично сработаемся. — Твоей бабушки? — переспросила она, заинтересованно вскинув бровь. — Старая ведьма в самом что ни на есть прямом и переносном смысле. Держит фамильное поместье в ежовых рукавицах, пьёт чай с бергамотом и терроризирует домовиков. Единственный человек в мире, которого до дрожи в коленях боится мой отец. — Он усмехнулся, помешивая зелье. — Может, именно поэтому он так охотно и без лишних споров сел в Азкабан. Просто хотел отдохнуть от неё. Миранель покачала головой, но уголки губ предательски дрогнули в улыбке — той самой, которую она так редко позволяла себе демонстрировать. С Ноттом было на удивление легко. Он не ходил вокруг да около, не осуждал, не жалел и не смотрел как на прокажённую. Он просто был собой — шумным, дерзким, до зубовного скрежета невыносимым, но при этом на удивление настоящим. Живым. В его обществе можно было хотя бы на минуту забыть, кто ты, какая кровь течёт в твоих жилах и что думают о тебе окружающие. Когда прозвенел колокол и ученики начали собирать вещи, Теодор не спеша сложил свои принадлежности в потрёпанную сумку и, проходя мимо, легонько стукнул Миранель свёрнутым в трубочку пергаментом по плечу. — Рад был поработать, напарница. Ты не так безнадёжна в зельях, как я опасался. Если вдруг понадоблюсь —Ищи меня в гостиной Слизерина или где-нибудь у Малфоя на хвосте. Ксю слову, моё предложение насчёт сливочного пива всё ещё в силе. Подумай над ним, Эйвери. Оно одноразовое. Второго такого не поступит. И ушёл, насвистывая какую-то разухабистую мелодию, которая эхом разнеслась под сводами подземелья. Остаток дня тянулся бесконечно, словно густая патока. Заклинания у профессора Флитвика, где блондинка по рассеянности отправила пиалку прямиком в окно вместо того, чтобы заставить её чинно левитировать над партой. Трансфигурация у МакГонагалл, где её мысли витали так далеко, что иголка, которую требовалось превратить в пуговицу, лишь жалобно звякнула и осталась иголкой. Обед в Большом зале, на котором Гермиона безостановочно рассуждала о надвигающихся экзаменах ЖАБА, Рон с Гарри с жаром обсуждали шансы гриффиндорской сборной по квиддичу, а Миранель ковырялась в тарелке, почти не притрагиваясь к еде. Аппетит отсутствовал напрочь. А потом был ужин. И то, что произошло дальше, она запомнила надолго — до мельчайших деталей. Девушка выходила из-за стола, когда чья-то нога — то ли по случайности, то ли с холодным расчётом — преградила ей дорогу. Она споткнулась, потеряла равновесие и едва не упала лицом в каменный пол, в последний момент успев судорожно схватиться за край дубового стола. Сзади раздался ехидный, торжествующий смех — тот самый, который она узнала бы из тысячи. — Смотри, куда идёшь, Эйвери, — раздался до отвращения знакомый голос Пэнси Паркинсон. — Или в Гриффиндоре вас даже элементарно ходить не учат? Чему вас там вообще учат, хотелось бы знать? Мира выпрямилась во весь рост и медленно, с достоинством, которому позавидовала бы сама королева, повернулась к обидчице. Пэнси стояла в окружении целой свиты — Крэбб, Гойл, Дафна Гринграсс с надменной полуулыбкой на хорошеньком личике и, конечно, главная звезда вечера, Малфой. Он возвышался чуть позади, скрестив руки на груди, и наблюдал за происходящим с тем самым выражением ленивого аристократического превосходства, от которого у девушки сводило скулы и хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Желательно — котлом с кипящим зельем. — Что, Паркинсон, своих мозгов катастрофически не хватает — решила воспользоваться чужими ногами? — холодно, чеканя каждое слово, отозвалась блондинка. Её голос звучал ровно, но внутри бушевал пожар. Улыбка Пэнси стала шире, обнажив зубы в хищном оскале. — Ой, какие мы остроумные. Просто фонтан красноречия. И где ты этому научилась, позволь полюбопытствовать? В родовом поместье Эйвери? Ах да, там же, насколько я осведомлена, обитают одни болтающие портреты, и домовики. С кем тебе там вообще разговаривать? С отцом, что ли? Так он, говорят, из Азкабана не балует письмами. Или всё-таки балует? Может, диктует тебе подробные инструкции о том, как правильно и эффективно позорить собственный древний род? По собравшейся толпе пробежал негромкий смешок — нервный, приглушённый. Кто-то из гриффиндорцев — кажется, Дин Томас — дёрнулся вперёд, но его тут же удержал Гарри, положив руку на плечо и едва заметно покачав головой: не вмешивайся, будет только хуже. Миранель почувствовала, как кровь приливает к щекам, заливая их предательским румянцем. Но не от смущения — от ярого раздражения. Пэнси перешла черту. Она всегда, сколько Мира её помнила, переходила все мыслимые и немыслимые черты. Задеть тему семьи и в том числе отца — было самым больным, за что вообще можно было зацепиться. — Мой отец, — медленно, раздельно, роняя каждое слово как каплю расплавленного свинца, произнесла она, — по крайней мере, не прячется за спинами друзей, пока его дочь поливает грязью других. Твоему, насколько мне известно, это удаётся с весьма переменным успехом. Передавай ему привет. Лицо Пэнси исказилось от ярости — черты заострились, ноздри раздулись, а глаза превратились в две тёмные щёлочки. — Ах ты, гриффиндорская дрянь.. Но договорить ей не позволили. Потому что между ними внезапно, словно из ниоткуда, возник Теодор Нотт — материализовался из самого воздуха, подобно магическому джинну. Он встал плечом к плечу с Миранель и широко, почти радостно, улыбнулся разъярённой Пэнси. — Паркинсон, душа моя, — произнёс он непринуждённым тоном светской беседы, каким обычно обсуждают погоду или меню за завтраком, — я, конечно, всё понимаю: вечер пятницы, скука смертная, душа просит развлечений, но, может быть, ты найдёшь себе какое-нибудь безопасное хобби? Вязание там, вышивание крестиком, коллекционирование шоколадных лягушек, разведение флоббер-червей? А то твои попытки острить, честное слово, напоминают мне старого павлина моей бабушки — старательно распускает хвост, пыжится изо всех сил, а толку ноль. Пэнси задохнулась от возмущения, не в силах вымолвить ни звука. Крэбб и Гойл недоумённо переглянулись, явно не понимая, что происходит и на чьей стороне им следует быть. Дафна Гринграсс нахмурилась, и её кукольное личико утратило привычную безмятежность. А Малфой... Малфой перевёл потемневший взгляд на Теодора, и в его серых глазах промелькнуло что-то странное. Не явная злость — скорее острое, неприкрытое удивление. И, кажется, раздражение пополам с чем-то, подозрительно напоминающим ревность. Собственничество. То самое чувство, которое невольно просыпается, когда твой лучший друг — тот, кто всегда был рядом, — вдруг без колебаний встаёт не на твою сторону. — Нотт, — холодно, почти по слогам, произнёс он, и в его голосе зазвенела сталь, — что ты, Мерлин тебя подери, делаешь? — Стою, — невозмутимо ответил Теодор, даже не обернувшись. — В отличие от некоторых присутствующих, я делаю это молча и никому не мешаю. А ты? — Я спрашиваю, почему ты защищаешь эту гриффиндорскую принцессу? — А я не защищаю, Драко. — Нотт наконец повернул голову к другу и посмотрел ему прямо в глаза. — Я просто органически не перевариваю, когда целая толпа набрасывается на одного. Это, знаешь ли, дурной тон, не говоря уже о вопиющем отсутствии манер. Даже для Слизерина. — Он обернулся к Миранель и беззаботно, почти по-мальчишески, подмигнул. — Эйвери, ты идёшь? А то у меня тут занимательный спор с Забини. Мне срочно нужен трезвомыслящий собеседник, иначе я взорвусь от абсурда. Он говорил легко, почти небрежно, но его спина оставалась подозрительно прямой, а взгляд, брошенный на Пэнси, был холоднее айсберга в Северном море. Пэнси, кажется, это поняла — она поджала тонкие губы в нитку, но благоразумно промолчала. Даже она знала, что связываться с Ноттом, когда тот пребывает в подобном настроении, — себе дороже. Миранель перевела дыхание. Она не привыкла, чтобы кто-то вписывался за неё. И уж тем более не ожидала этого от слизеринца. От лучшего друга Драко Малфоя. — Иду, — ответила она тихо и, не удостоив Драко даже мимолётным прощальным взглядом, шагнула вслед за своим неожиданным защитником. Они вышли в гулкий коридор. Шум голосов из Большого зала постепенно стих за поворотом. Теодор молчал ровно минуту, а потом вдруг расхохотался — звонко, заразительно, совершенно искренне, и звук его смеха эхом разнёсся под каменными сводами. — Ты видела её лицо? — выдохнул он, утирая выступившую слезу. — Я думал, она прямо там лопнет от злости, как перезрелая тыква. Честное слово, если бы взглядом можно было убивать, я бы сейчас уже летел в Мунго с тяжёлым неизлечимым проклятием. А ты, Эйвери, оказывается, умеешь кусаться. Да ещё как. Я искренне впечатлён. Снимаю шляпу. — Спасибо, — сказала она, и собственный голос прозвучал мягче, чем ей того хотелось. — За то, что вступился. Ты не обязан был. — Брось, — он отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. — Терпеть не могу Паркинсон с её наглостью и попытки поставить кого-то на место подобным способом. Это перебор даже для слизеринки. Она с третьего курса планомерно пытается отравить мне жизнь — то заклинанием, то сплетней, то тухлым яйцом в сумку подкинет. К тому же... — он остановился посреди коридора и посмотрел на неё с той неожиданной, почти неуловимой серьёзностью, которая так контрастировала с его обычным шутовским образом, — ты не безнадёжна, Эйвери. Ты не ноешь, постоянно,как подружки Драко или та же Паркинсон. Спокойно ответить можешь и постоять за себя. За одно это я готов в буквальном смысле носить тебя на руках. — Перебьёшься, — фыркнула она, но губы помимо воли дрогнули в улыбке — настоящей, а не дежурной. — О, она умеет улыбаться, — театрально ахнул он. — Это исторический момент. Запишу сегодняшний день в свой личный календарь и буду отмечать как национальный праздник. — Он отвесил ей шутовской поклон, едва не коснувшись носом колен, и, развернувшись на каблуках, направился в сторону подземелий. — Увидимся, Эйвери. И помни про сливочное пиво. Моё предложение всё ещё в силе. Более того — оно бессрочное. Миранель проводила его взглядом, пока его высокая фигура не растворилась в полумраке коридора, поглощённая тенями. Странный он всё-таки. Шумный, невыносимый, вечно паясничающий, с языком без костей. Но почему-то именно сейчас, после всего, что случилось за этот бесконечно длинный, выматывающий день, на душе стало чуточку теплее. Совсем на каплю — но теплее. Ночью, когда спальня вновь погрузилась в темноту и привычное мерное дыхание спящих однокурсниц заполнило комнату, она лежала с широко открытыми глазами и смотрела в бархатную темноту балдахина. Перед внутренним взором, словно в колдовском калейдоскопе, проносились обрывки минувшего дня. Зеркало Еиналеж и его жестокая, манящая иллюзия. Безмолвный силуэт матери по ту сторону стекла — такой близкий и такой недостижимый. Профессор Снейп и его странные, тяжёлые слова, которые звучали не как упрёк, а как мрачное предостережение человека, знающего цену подобной боли. Урок с Теодором и его дурацкие шутки. Его лёгкость. Его неожиданное, ничем не мотивированное заступничество. Стычка с Пэнси и её стаей. И взгляд Малфоя — она всё ещё чувствовала его спиной, ощущала этот холодный, ревнивый, требовательный взгляд, даже сейчас, лёжа в темноте и безопасности собственной постели. Она достала из-под подушки старую деревянную шкатулку. Ту самую, что хранила осколки её прошлого. Осторожно откинула поцарапанную крышку. Достала колдографию — бережно, словно хрупкую реликвию. Маленькая девочка с развевающимися светлыми волосами тянула за руку маленького мальчика с сердито нахмуренными бровями. Беззвучный смех, запертый в магическом круге времени. Сад, увитый розами и жимолостью, залитый золотистым солнечным светом. Вечность, застывшая в одном бесконечно повторяющемся движении. Только теперь она смотрела не на девочку. Она смотрела на мальчика. На его недовольное, капризное лицо. На едва заметную тень улыбки, которую он так старательно прятал от всего мира. На то, как он позволял тащить себя за руку сквозь зелёные заросли, хотя мог бы вырваться в любой момент — но не вырывался. Почему? — Что с нами стало, Драко? — прошептала она в тишину, и слова растворились в темноте, не дождавшись ответа. Колдография молчала. Девочка всё так же заливисто смеялась, мальчик всё так же хмурился. Всё повторялось снова и снова, запертое в идеальном круге времени, из которого не было выхода. Прошлое не желало отпускать их. Миранель закрыла шкатулку и убрала её под подушку — туда, где та лежала каждую ночь, невидимая для чужих глаз, но всегда ощутимая. Завтра будет новый день. Возможно,он будет лучше предыдущего. Она позволила себе улыбнуться. Потому что в этой школе, у неё, кажется, появился ещё один союзник. Пусть и совершенно невыносимый. Но союзник. А это, в конце концов, уже что-то.