О важности сокрытия личных вещей

Рокэ Алва, Первый маршал Талига, привык видеть многое. Но то, что он наблюдал за своим оруженосцем в последнее время, приводило его в бешенство. Ричард всё время смотрел в окно с глупым выражением лица. Рокэ слишком хорошо знал это выражение. Влюблённость. Причём самая глупая и бессмысленная, какая только бывает в этом мире. И ладно бы Ричард менялся в лице, прятался, стеснялся или бесился — нет, большую часть времени, что Рокэ его видел, глаза юноши были устремлены вдаль, и в них даром что сердечек не было. Попытки вызвать другие эмоции проваливались: на провокации Ричард не вёлся. Он просто смотрел в окно и улыбался своим мыслям. Устав любоваться подобным зрелищем, Рокэ решил отправить мальчишку с глаз долой. Слишком больно было смотреть. Думать о причинах Рокэ не хотел, но знал — самая банальная человеческая ревность. Хуже было только, когда пришло письмо из дворца. Очередное собрание, куда Ричард должен был сопровождать монсеньора. И ведь даже не удосужился заболеть, чтобы Рокэ мог с чистой совестью оставить его в особняке и не смотреть, как оруженосец пялится на Её Величество. Но нет, Ричард был здоров как бык и готов нестись во дворец, чтобы любоваться объектом своей глупой страсти. А как было бы славно запереть в особняке, но увы, нельзя. Оставалось лишь мечтать об этом. И что этих глупцов так пленяло в абсолютно гнилом, но прекрасном Гиацинте? Ричард такой наивный, что поверил бы любой чуши, чем с огромным удовольствием пользовались всякие ызарги Чести. Рокэ прекрасно знал о каждом перемещении и круге общения Ричарда. И даже получал приблизительную информацию о том, что говорил один старый и больной человек наивному надорскому поросёнку. Так что Рокэ оставалось пить вино в гордом одиночестве, осознавая, что ему предназначены только взгляды, полные ярости и ненависти. И то, последнее время их не было. Потому Рокэ и пил в одиночестве — с лица Ричарда даже во время их вечерних посиделок не сходила влюблённая улыбка. Проще было не видеть его и не мучиться жгучей ревностью. Вот и сейчас он сидел в кабинете, перебирая бумаги, и пытался не думать о том, как Ричард смотрит на королеву. О том, какие чувства она у него вызывает. Но мысли упрямо возвращались к одному: «Он влюблён. В неё. В эту бледную, пустую, никчёмную женщину. Почему? Зачем? Как можно быть таким слепым и не видеть, что им просто пользуются?» Так могло продолжаться долго, но и у Леворукого может закончится терпениие. Впрочем как и у Алвы. Уж слишком много стал позволять господин Окделл. И раз уж Ричард решил, что может пропускать тренировки, Рокэ лично напомнит оруженосцу о его обязанностях. Всё таки не только для красоты он здесь. И не для того, чтобы радовать глаз владельца особняка, что впрочем является приятным дополнением. Рокэ вошёл без стука и огляделся. Идеально заправленная кровать, книги стопками лежащие на полу. Карты висят прямо на кресле. Видимо Ричард договорился с кем-то из слуг, чтобы его творческий бардак не трогали. Ну тут как говорится, чем бы дитя не тешилось, главное чтобы не пыталась умереть глупыми способами. Рокэ может вытащить из любой беды, но вот навыков воскрешения у него нет. А значит главная задача — не дать юному дарованию умереть. Взгляд привлёк стол заваленный книгами не меньше, чем пол. Но не это притягивало внимание, а нечто более интригующее. На столе, прямо на самом виду, лежала стопка бумаги, исписанная аккуратным почерком. Стихи. Ричард писал стихи. И судя по всему, недавно — чернила ещё не высохли. Рокэ взял лист и прочитал.

«Бледная как батист кожа,

Волос Ваших тёмных шёлк,

Пленительных глазок взоры,

В Вас я безумно влюблён»

Другие были не лучше. И куда банальнее. И отвратительнее, потому что всё это было посвящено ей. Королеве. Её Величеству Катарине Оллар. — Бледная как батист кожа? — прошипел Рокэ, сжимая бумагу. — До чего же банально. Да она на себя столько белил льёт, что хватит на покраску небольшой комнаты. И столько же пудры. Тёмные волосы словно шёлк? Эти пакли? Да над её причёской десяток служанок страдает, лишь бы было не так ужасно. Пленительные глаза? Бредятина полная. И что же у тебя на уме, глупый мальчишка? Ведёшься на такую змею. Рокэ просто не мог молчать. Такое дурновкусие у его юноши не только в выборе "музы", но и в самом написании. В этот момент в комнату ворвался Ричард. Он был взволнован, и тяжело дышал — видимо, Хуан сказал, что его ищет монсеньор. И дурачок стремглав помчался, чтобы предотвратить катастрофу, но было уже слишком поздно. — Эр Ро... хм, монсеньор! — поправился он, заметив Алву. — Что Вы здесь делаете? — Да вот решил напомнить Вам, что если хотите меня убить, то надо тренироваться, — холодно ответил Рокэ, поворачиваясь к нему. — И вот я вижу, что тренироваться Вам нужно не только со шпагой. Он поднял стопку стихов, и Ричард побелел. — Это... — начал Ричард, пытаясь оправдаться. — Это просто ужасно, — отрезал Рокэ. — Юноша, Вы хотите впечатлить кого-то или чтобы Вас записали на уроки словесности? Просто исходя из того, что я прочитал, второе кажется более логичным и вероятным. По крайней мере я бы так поступил. — Да как Вы смеете! — Ричард пылал гневом, а щёки залились краской. — А как смеете Вы, — Рокэ подошёл вплотную и притянул Ричарда к себе, не давая тому отстраниться. — Писать подобную чушь! Вы разве не знаете, что это измена? В первую очередь королю. Королева — жена Его Величества, а Вы пишете ей любовные стихи! — Какая измена?! О чём Вы вообще?! — Ричард выглядел недоумевающим, смущённым, весьма растерянным, как будто не он только что был готов снова вызвать Алву на дуэль. — Я о Ваших стихах к королеве! — и в голосе Рокэ впервые прорвалась настоящая, неприкрытая боль. — О том, как Вы на неё смотрите, как пишете о её «пленительных глазах»! О том, как Вы... — Какая королева? — перебил Ричард, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Она мне не нравилась никогда! Рокэ замер, выпустив рукав Ричарда. Юноша отступил на шаг, поправляя одежду. — Что? — Вы всё не так поняли, — Ричард смотрел на него с вызовом, но в его глазах плескалось что-то среднее между надеждой и отчаянием. — Эти стихи... они не про неё. — А про кого? — Рокэ смотрел на него, боясь поверить.— Что за дама пленила Ваше сердце? — Это не дама, — едва слышно ответил Ричард, отводя взгляд, будто готовясь вступить на эшафот. — Это Вы. Только про Вас я писал. Вам посвящал свои стихи. Всегда в моём сердце были Вы. Тишина повисла в комнате. Рокэ смотрел на Ричарда, который стоял перед ним, красный, взволнованный, дрожащий, и не верил своим ушам. — Про меня? — переспросил он. — А Вы думали, я могу написать такое кому-то другому? — Ричард поднял глаза, и в них горел тот самый огонь, который Рокэ так желал. — Я думаю о Вас постоянно. Я пишу стихи, потому что не мог не писать. Я хочу воспеть каждую Вашу детали начиная с прекрасного орлиного носа, заканчивая Вашими кистями, которые так красиво сжимают бокал или эфес шпаги. Мне нравятся Ваши волосы, а в глазах я готов утонуть, настолько они прекрасны. Каждая Ваша черта, каждое движение я готов ловить. А на королеву я смотрел только потому, что Вы рядом с ней были, и я хотел быть на её месте. Хоть на мгновение. Рокэ молчал. Он смотрел на этого мальчишку, который только что сломал все его ограничители своим бурным признанием. Все границы, старательно выстраемые годами. Все установки. Ричард был особенным. И всё делал по-своему. Именно потому он так и нравился. — Идиот, — наконец выдохнул он. — Безнадёжный идиот. — Что? — Ричард опешил. — Зачем Вы... — Ты мог просто сказать, — Рокэ шагнул вперёд, снова сокращая расстояние между ними. — Зачем эти стихи? Почему избегал тренировок? Зачем мучил меня? — Я не мучил, я... — Мучил, — перебил Рокэ, и в его голосе слышалось облегчение. — Каждый день. Каждый раз, когда ты был с этим влюблённым лицом. Каждый раз я думал, что ты думаешь о ней. — Для меня есть только Вы, — прошептал Ричард. Рокэ не выдержал. Он притянул Ричарда к себе и поцеловал — жадно, требовательно, вкладывая в этот поцелуй все те месяцы ожидания, все те ночи ревности, все те мгновения, когда он смотрел на юношу и не мог признаться себе, что чувствует. — Дурак, — прошептал он, отрываясь от его губ. — Мой самый глупый, самый прекрасный дурачок во всём Талиге. — А Вы... — начал Ричард, но Рокэ перебил его. — Я тоже. Влюблён. Давно. И не знал, как тебе сказать. — Получается, Вы тоже меня мучали,— Ричард игриво боднул монсеньора. — Получается, mochuelo, получается. Так они и стояли, обнявшись. В комнате было тихо. Особняк будто замер, наблюдая за своим владельцем и его самым драгоценным сокровищем. Слышно было только их дыхание, а где-то глубоко в саду — уханье совы да одобряющее карканье ворона.