Жемчужина среди камней

      Конечно, я проснулась не от ласковых солнечных лучей, а от резких, пронзительных криков, ворвавшихся в комнату, словно осколки стекла. «Боже, захлопните пасть, дайте поспать!» — пронеслось у меня в голове, и я сильнее зажмурилась.       Потом перевернулась на другой бок. Но сон, такой зыбкий и хрупкий, словно тонкая плёнка на воде, всё никак не возвращался. Уличный гам пробивался сквозь стены, сквозь веки, сквозь саму тишину, которой так отчаянно хотелось. — Тц…— невольно вырвалось у меня, и я раздражённо тыкнула кулаком в пол. Всё же пришлось вставать.       Спина отозвалась тупой, ноющей болью. Как никак вчера больно упала на пол. Каждый миллиметр движения отдавался в мышцах, поэтому, стиснув зубы, я медленно села на колени и слегка потянулась. Приятный, почти облегчающий хруст пробежал по позвоночнику, словно старые шестерёнки наконец-то встали на место.       Подойдя к сундуку, сколоченному из грубых, потемневших от времени палок, я достала оттуда свою самодельную расчёску. Хотя "расчёска" слишком гордое слово для этого предмета. Скорее уж примитивный гребень, выточенный из куска твёрдого дерева, с зубцами, которые то и дело цеплялись за волосы, вырывая мелкие пряди и оставляя после себя ощущение неловкой боли. Я уже не раз думала, что проще было бы отрезать волосы совсем. Они доставляли столько хлопот, что порой казались не даром, а настоящим проклятием. Но сколько бы я ни пыталась укоротить их, они отрастали с пугающей скоростью. Прокляты будь эти дурацкие гены моих предков, что наградили меня такой особенностью.       Я принялась расчёсывать волосы, аккуратно, прядь за прядью, стараясь не дёргать слишком сильно, чтобы не причинить себе лишней боли. После каждого прохода приходилось вынимать из волос мелкие осколки дерева, застрявшие между локонами, словно крошечные занозы. Это была мучительная, долгая работа, требующая терпения, которого у меня сегодня почти не осталось. Но я продолжала, потому что знала: если оставить всё как есть, волосы превратятся в спутанное гнездо, из которого потом не выбраться без ножа.       Наконец, когда расчёсывание было закончено, я взялась за лиану, лежавшую рядом с сундуком, и достала небольшой самодельный нож. Его лезвие, хоть и затупившееся от частого использования, всё ещё могло резать. Отрезав достаточную длину лианы, я собрала волосы в низкий хвост и туго завязала их, проверяя, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Потом покрутила головой из стороны в сторону, прислушиваясь к ощущениям. — Ну вот! Другое дело, — проговорила я, и на губах сама собой появилась лёгкая ухмылка. Теперь волосы не мешали и не лезли.       Чёлка, как мне казалось, лежала неровно, растрепанно после моего сна. Я немного её поправила, но всё равно несколько прядей торчали вверх. Ну и хрен с ними, со временем уляжется. И вот самое печальное, что здесь не было зеркала. Я почти не видела своего лица, разве что в случайном отражении на поверхности воды, да и то оно было мутным, искажённым рябью, и не позволяло разглядеть ни черт, ни выражения. Можно сказать, что я вообще своего лица не видела. Ну ничего, скоро увижу.       Также я уже немного подготовила материалы для плота, те самые коряги, лианы и куски коры, что добыла в последние дни. Добыла, честно говоря, не столько силой, сколько упорством и хитростью. Но и был минус, что из-за своего роста, я была ну не очень сильна и быстро уставала, потому приходилось выкручиваться, таскать по чуть-чуть, прятать в укромных местах, пока никто не видит. Но теперь у меня был небольшой запас.       Теперь же я задавалась вопросом: что эти макаки кричали на улице? Я направилась к выходу и осторожно выглянула наружу, придерживая покосившуюся дверь, которая держалась на божьем помощи.       Повсюду было много народу: кто-то болтал без умолку, кто-то кричал так, будто от громкости зависела его значимость, кто-то играл, толкаясь и сбивая друг друга с ног, а кто-то просто стоял в стороне, наблюдая за этой суетой с усталой полуулыбкой. Да боже, кто тут чем только не занимался, казалось, весь лагерь забыл про обычные дела и полностью отдался празднику. «Ясно. День нового имени», — подумала я, всё так же осматриваясь вокруг.       Этот праздник проходил раз в год, когда старейшины давали молодым новые имена, не просто слова, а своего рода метки, отражающие характер, силу, ум, а порой и слабости, которые все предпочитали не замечать. Имя становилось клеймом, судьбой, приговором. Их торжественно встречали, устраивали пир на всех, резали последнюю откормленного кабана или другого дикого животного, варили густую похлёбку с травами и устраивали состязания.       Конечно, я была самой юной, когда мне дали имя. Хоть чем-то могу похвастаться. В общем, назвали меня "ходячее проклятье". До сих пор не вижу логики в этом титуле. Ходячее проклятье? Да я вообще божий одуванчик по сравнению с этими аборигенами, что только и знают, что махать кулаками, да орать во всю глотку. Я и мухи не обидела, а они тут готовы своих же убить из-за косого взгляда или пролитой чашки похлёбки. Да и вообще, кого я тут прокляла? Все здоровы, живы, толстые, сытые, пропитанные до самых костей жирным мясом и брагой. От таких мыслей я скривилась и вновь вошла в свою хибару. Да и домом это назвать сложно: у всех остальных были палатки из плотной ткани или шкуры, натянутые на крепкие жерди, а у меня развалюха из гнилых досок, кое-как сбитых между собой и прикрытых кусками коры. Я ещё удивляюсь, как она до сих пор стоит на месте, не рассыпавшись от первого же сильного ветра.       Что ж, раз народ будет находиться здесь, это отличный шанс добыть ещё немного материалов. Можно будет незаметно прошмыгнуть мимо занятых праздником людей, прихватить пару крепких лиан или кусок хорошей коры, которую кто-нибудь неосторожно оставил без присмотра. Но мой отец… хотя нет, этот медведь должен был меня навестить, но его всё нет и нет. Где его носит? Если я уйду, то старейшины снова начнут ворчать, что я "пропавшая", "непокорная", "проклятая", и тогда мне точно не поздоровится. Я выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается смесь раздражения и вышла из дома.       И вновь осмотрела толпу в поисках своего отца. Он был рыбаком, по крайней мере, так говорили, хотя я редко видела его с сетью. Время было вечернее, солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в тёплые, обманчиво мягкие оттенки, и по всем правилам сейчас следовало быть на берегу, проверять ловушки и следить за течением. Хотя нет, в праздник не положено охотиться или рыбачить — это считалось дурной приметой, способной отпугнуть удачу на весь год. Значит, он где-то здесь, среди этой толпы, наверняка заливается смехом и хлопает своих дружков по спинам.       Я вышла и тихонько, стараясь слиться с тенями и не привлекать к себе внимания, рассматривая людей. Сердце билось где-то у горла, мешая дышать, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Только бы не заметили. Только бы пройти незамеченной».       Наконец я нашла его. Огромный, здоровый, бородатый мужик, чья фигура выделялась даже среди самых крепких мужчин племени. Он проводил время со своими братьями, сидел на грубо сколоченной скамье и ржал как конь. Этот смех я узнала бы из тысячи других: грубый, раскатистый, заполняющий собой всё пространство вокруг и заставляющий людей невольно оборачиваться. Ну и смех у него отвратительный. Фу. Да и воняет от него жёстко — смесь пота, рыбы и браги, от которой хотелось зажать нос и убежать подальше. Как вообще мать его выбрала?       Ах да, насчёт матери… Она была здесь довольно тихой, трусливой и наивной. Единственный плюс: она за собой ухаживала и была довольно красивой: тонкие черты лица, большие тёмные глаза, волосы, всегда аккуратно собранные в тугую косу. И меня она, по крайней мере, не трогала, но и не замечала моего существования, будто боялась меня, словно я могла заразить её своим "проклятьем". Иногда она даже убегала, завидев меня издалека, пряталась за спинами других женщин, опускала глаза и делала вид, что ничего не произошло. Ну неужели я такая страшная? Трусиха. Но я с самого начала перестала воспринимать её как маму. Поэтому мне было абсолютно похуй на неё. Пусть убегает, на одну проблему меньше.       Сделав пару шагов вперёд, я осторожно, почти незаметно, ткнула отца в ногу. Тот перестал смеяться, и его громкий хохот оборвался, как перерезанная струна. Он медленно повернул голову, посмотрел на меня, и улыбка его исчезла, словно её стёрли тряпкой. В глазах вновь появилось знакомое выражение: смесь презрения и отвращения, от которого внутри всё сжималось и становилось холодно. — Нашлась, ходячее проклятье, — проговорил он басом. — Считай, что тебе повезло, что сегодня торжественный день, а то бы я тебя проучил как следует. И что ты тут вообще забыла, а? Иди в свой дом и не высовывайся. И знай: увижу тебя ещё где-нибудь не на своём месте, убью. — Я бы вообще не приходила сюда, но пришла, чтобы ты знал, что я вернулась, — твердо проговорила я, . — И счастливого вам праздника.       Я уже развернулась, чтобы уйти, чтобы поскорее скрыться из его поля зрения, раствориться в толпе и забыть этот разговор хотя бы до следующего раза. Но не успела сделать и шага, он схватил меня за волосы и резко потянул вверх, заставляя запрокинуть голову и посмотреть ему в глаза. Да что у них за мания хватать меня за волосы! Ненавижу, когда их трогают. Каждый раз, когда это происходило, во мне вспыхивала смесь боли и ярости, которую приходилось глотать, чтобы не закричать и не сделать ещё хуже. — Заткнись, дьяволица, — проговорил он угрожающе, наклоняясь так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. — Разве я тебе слово давал? — Да выруби ты её. Знаешь же, опять сбежит, — проговорил один из его дружков, лениво потягиваясь и глядя на меня с насмешливым любопытством, как на забавную зверушку, которая вот-вот сделает что-то нелепое. — Ты прав, братец, — проговорил отец, и в его голосе прозвучала холодная решимость. Прежде чем я успела хоть что-то сообразить, он сильно ударил меня по голове. Я не успела крикнуть от боли, как в глазах сразу потемнело.

***

      Проснулась я от того, что над самым моим ухом назойливо жужжал комар. Такой тонкий, противный звук впивался в сознание, как игла в ткань. Я резко открыла глаза и смахнула комара рукой. Он отлетел, но тут же, словно назло, закружился где-то рядом, выискивая новую точку для атаки.       Затем я хотела привстать, но голова отозвалась такой острой, пульсирующей болью, что я с глухим стоном рухнула обратно на пол, хмыкая от бессилия. Каждый удар крови в висках отдавался раскатами грома, а перед глазами плыли тёмные пятна, смешиваясь с тусклым светом, пробивавшимся сквозь щели в стенах. — Вот же, старый кабан, — проговорила я сквозь стиснутые зубы, и в груди вспыхнула знакомая, едкая волна ненависти. А он меня вырубил одним ударом и все мои планы рассыпались. — Сука, ненавижу. Чтоб он сдох мучительной смертью, — прошептала я, и эти слова, горькие и злые, на мгновение принесли странное, болезненное облегчение.       Потом послышались тяжёлые, неторопливые шаги, и в проёме двери появилась та самая тётка, что когда-то швырнула мне под ноги гнилые манго. Увидев, что я пришла в себя, она скривилась, будто от одного моего вида у неё сводило скулы. — Очухалась. А мы уже хотели тебя скормить тиграм, — проговорила она с ленивой насмешливой интонацией, в которой не было ни капли шутки, скорее привычная жестокость, ставшая обыденностью.       Она подошла поближе, остановилась в паре шагов, скрестив руки на груди, и посмотрела на меня сверху вниз, как на досадную помеху, которую никак не удаётся убрать с дороги. — Сколько я проспала? — спросила я, намеренно игнорируя её ядовитые слова. Мне не хотелось давать ей ни малейшего повода для новой издевки. — Три дня, — коротко бросила она и отвернулась, будто разговор был исчерпан. — За это время ты отбыла наказание, так что можешь сегодня выходить.       И она ушла, хлопнув дверью с такой силой, что весь мой хлипкий домишко задрожал. Доски скрипнули, где-то сверху посыпалась труха, а в углу что-то глухо упало. — Старая корга, — проговорила я шёпотом, когда шаги её затихли вдали. Потом до меня наконец дошло: три дня… Я потеряла целых три дня! Слёзы сами собой навернулись на глаза, горячие и злые, и потекли по щекам, оставляя на коже солёные дорожки. — Что-то я слишком эмоциональная стала, — пробормотала я, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Он меня и раньше наказывал. Бил, запирал, унижал. Я ко всему этому должна была привыкнуть. Так почему же сейчас так горько?       Может, это из-за того, что я теперь в теле ребёнка? Эмоции накатывали волнами, то поднимая до головокружения, то швыряя вниз, в ледяную пустоту. Вполне возможно. Что ж, спокойно. Нужно просто собраться.       Я вновь попыталась встать и на этот раз у меня получилось. Ноги дрожали, будто не держали собственный вес, но я упрямо выпрямилась. Помассировала виски круговыми движениями, стараясь унять пульсирующую боль, которая хоть и ослабла, но всё ещё давала о себе знать, напоминая о недавнем ударе.       Затем распустила волосы. Они были спутаны, грязные, масляные от пота и пыли, и неприятно липли к шее и плечам. Я провела по ним рукой и поморщилась: ужас, надо бы помыться, смыть с себя эту липкую тяжесть, вернуть хоть каплю ощущения чистоты. Но сначала нужно было разобраться с самым насущным.       Я встала и направилась к своей куче тряпок: единственному подобию гардероба, который у меня был. Но ещё до того, как успела дотронуться до них, нос уловил резкий, гнилостный запах, от которого захотелось зажать ноздри и отвернуться. Я порылась в тряпках и увидела гнилые бананы. Их мякоть превратилась в тёмную склизкую массу, а кожура почернела и покрылась пятнами плесени. Чёрт. Мои запасы испорчены. Теперь придётся добывать новые.       Я аккуратно взяла тряпочки, в которые были завёрнуты испорченные бананы, и скрутила их в руках. Потом отложила их в сторону и достала чистые тряпки — потрёпанные, выцветшие, но хотя бы не воняющие. Накинула их на плечо, чувствуя, как грубая ткань царапает кожу, и взяла испорченные тряпки в другую руку.       Взяв их, я вышла на улицу. Солнце стояло уже высоко, заливая деревню золотистым светом, который казался почти насмешливым на фоне моей внутренней тяжести. Людей было меньше, чем обычно, видимо, после праздника многие ещё отсыпались или доедали остатки пиршества, растягивая удовольствие. Но кое-кто всё же бродил по тропинкам, переговаривался, смеялся, занимался обычными делами.       Обойдя деревню по краю, стараясь держаться в тени и не привлекать к себе лишнего внимания, я пошла по своей тайной тропинке. По пути я выкинула испорченные тряпки в густой куст, где их никто не найдёт, и на мгновение остановилась, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь пением птиц и шелестом листвы.       После пяти минут неспешного, но осторожного хода я наконец добралась до знакомого дерева. На его ветвях висели манго. Что ж, а вот и моё пропитание. Раньше я ненавидела его, считала их слишком сладкими, липкими, от них пальцы становились скользкими, а во рту оставалось странное послевкусие. Но теперь я их просто обожала.       Отложив тряпочки, я подошла к дереву и сорвала несколько плодов. Их кожура была тёплой от солнца, чуть шершавой, а при лёгком нажатии из неё проступал прозрачный сок. Я положила манго на ткань и свернула её в плотный мешок, так удобнее нести. После, подхватив оставшиеся тряпки, я вновь отправилась в путь, стараясь ступать бесшумно, чтобы ни один сухой лист не хрустнул под ногой и не выдал моего присутствия.       По пути ничего особенного не произошло, если не считать того, что я увидела обезьяну — маленькую, юркую, с насторожёнными глазами. Она замерла на ветке, уставившись на меня, будто решая: напасть, убежать или просто покривляться. Но потом, видимо, сочла меня неинтересной, быстро ускакала за ветки, оставив после себя лишь лёгкое дрожание листвы и тихий шорох.       Наконец я дошла до берега. Здесь воздух был другим — свежее, прохладнее, с лёгкой примесью соли и водорослей, и даже дышать становилось чуть легче. Вновь осмотревшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, я зашла за большой плоский камень.       Привычно положив тряпочки с манго на большой камень, я достала пару плодов и тщательно помыла их в прохладной воде, смывая пыль. Потом присела прямо на тёплый камень, поджав ноги, и принялась за завтрак. Манго оказалось сладким, сочным, оно буквально таяло во рту, оставляя после себя приятное, тягучее чувство сытости и крошечный проблеск счастья.       Вдруг я услышала всплеск воды. Такой резкий, неожиданный, будто кто-то швырнул в море камень. Я перестала есть и подняла глаза, всматриваясь в гладь воды. Чуть подальше пошла рябь, расходясь круговыми движениями, словно от брошенного камешка, но никакого камешка не было. «Да рыба просто подпрыгнула», — подумала я и вновь откусила кусок манго, но взгляд уже не отрывался от воды. Я нахмурилась, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок, не от ветра, а от предчувствия. И тут я заметила, что по воде ко мне движется какое-то тёмное пятно.       Я ничего не успела сообразить, как из воды показалась знакомая голова русала. Мы смотрели друг на друга, не отрываясь: он — с этой своей странной полуулыбкой, я — с недоверием и лёгкой тревогой. — Ты… Ты что здесь забыл? — спросила я, нахмурившись ещё сильнее.       Увидев моё выражение лица, он улыбнулся, прищурив глаза и обнажая зубы в какой-то неловкой, почти детской улыбке. На его щеках показался едва заметный румянец. — Грррр, — издал он протяжный и непонятный звук. — Слушай, может, ты потерялся? — спросила я, склонив голову набок, но он вновь взглянул на меня с таким непониманием, что стало ясно: разговор не клеится. Я хлопнула себя по лбу, чуть не выронив недоеденный кусок манго. — Боже, я забыла, что ты меня не понимаешь.       Он, не переставая улыбаться, поднялся из воды до плеч. Его кожа отливала перламутровым блеском, а на шее виднелись тонкие, едва заметные жаберные щели. Он указал на меня, потом на себя.       Опа. А вот он заманивает меня в воду. Ясно. Он просто голодный и хочет меня утопить и съесть. Пх, это так очевидно. Я отрицательно покачала головой. — Нет уж. Подойдёшь ко мне и скушаешь. А я не планировала становиться твоим обедом, — проговорила я твёрдо.       На моё отрицание он как будто сгрустнул: приподнял брови, опустил уголки губ, делая такое грустное выражение лица. Он вновь указал на меня, потом на себя. Я снова отрицательно покачала головой. — Неа. Меня сложно заманить, — весело проговорила я.       Тот опустил руку, а потом вновь вынул её из воды. В его пальцах лежала большая белая кувшинка. Нежная, хрупкая, с едва уловимым ароматом. Кувшинка… Откуда он вообще её взял? Они же не растут в море, а только в тихих пресных водоёмах, в заросших прудах и заводях.       Я смотрела на цветок ещё несколько секунд. Потом выдохнула «Вновь меня заманивает? Или он просто решил меня отблагодарить?» — крутилось в голове, и ни один из вариантов не казался до конца убедительным. Ладно. Если нападёт, то сразу в атаку.       Я встала, чувствуя, как песок под ногами слегка осыпается и скользит, и протянула руку к цветку. Пальцы сомкнулись вокруг прохладного стебля, и я взяла кувшинку в ладонь. Ещё раз глубоко вдохнула её тонкий запах, едва уловимый, с нотками свежести. Приятно. Так приятно, что на губах невольно появилась улыбка.       Русал, увидев моё лицо, тоже улыбнулся, прищурив глаза так, что они превратились в две сияющие щёлочки. На щеках румянец усилился. Он вновь погрузился под воду, но тут же вынырнул, слегка приподняв вверх свой красный хвост. Его длинные волосы развивались в воде, а с хвоста стекали капли воды, сверкая на солнце, будто крошечные бриллианты. — Спасибо, — проговорила я тихо, почти шёпотом, и отложила цветок рядом с манго. Пот тонкой струйкой стекал по телу. Да уж, вышла в самый солнцепёк. Я приподнялась с места, помедлив ещё мгновение, медленно стала заходить в воду. Да, я очень долго привыкаю к воде. Ну человек я такой, что поделать.       Тот всё ещё пристально смотрел на меня, не отрывая взгляда, будто боялся, что если моргнёт, я исчезну. Потом он поплыл ко мне поближе, всё ещё наблюдая за каждым моим движением с тем же напряжённым вниманием. Когда вода дошла мне до головы, я немного прошла ближе к берегу, чтобы она достигала плеч. Так было спокойнее и чувствовала опору под ногами и знала, что смогу быстро выбраться, если понадобится. Русал теперь был совсем рядом. — Так, русал, давай тогда знакомиться, — проговорила я и достала руку из воды и указала на себя. — Меня зовут Малорри. Ма‑ло‑рри.       Он проследил за моим жестом, склонив голову набок, будто пытаясь понять не слова, а саму суть этого действия. Потом открыл рот и попытался издать звуки, но, честно говоря, у него совершенно не получалось: вместо имени получались какие-то хриплые, рычащие слоги, которые больше напоминали зов морского зверя, чем человеческую речь. — Грх… Мрх… — выдавил он, морщась от усилий. — Да нет, здесь не надо рычать, а произносить звук. Мааалоооооррри. Малорри. — Мрррр… Рррхх, — он снова попытался, напрягая горло. — Малорриии. Малориии, — я повторяла снова и снова, медленно, чётко, выделяя каждый слог. — Лоооо… Лррр. Лооо… — он старательно копировал интонацию, и в этом неуклюжем повторении было столько упорства, что я невольно улыбнулась. — Вот, вот. Уже что-то, — кивнула я. — Лоррр… Лорррриии… — Ох… — выдохнула я, прикрыв глаза на мгновение. — Ладно, пускай так будет. — Лоррри… Лоррри… — он повторял снова и снова, и каждый раз, когда у него получалось чуть лучше, его глаза загорались радостью. — Малорри, — проговорила я ещё раз, указывая на себя, а потом на него. Он проследил за движением, и, поняв, чего я хочу, вновь стал издавать звуки, пытаясь поймать неуловимый ритм человеческой речи. — Прррр… Роооооо… Грррр… — он старался изо всех сил, но как бы он не пытался, я всё равно не поняла. — Мда… С тобой работать и работать, — проговорила я с лёгкой усмешкой. И застыла, вдруг осознав одну важную вещь: за всё то время, пока мы с ним разговаривали, он не напал и даже не притронулся ко мне. Ни намёка на угрозу, ни хищного блеска в глазах. Может, он и правда очень наивный? Или он так тонко мной манипулирует, что я сама не замечаю ловушки? Но если нападёт, то ничего не остаётся, кроме как напасть в ответ. Только вот сейчас, глядя на его старательные попытки произнести моё имя, эта мысль казалась всё менее правдоподобной. Он вновь сделал грустное лицо, опуская голову вниз, и его плечи едва заметно поникли, будто на них легла тяжесть всего океана. Мда… Надо подбодрить его, что ли. Я вздохнула, прогоняя остатки настороженности, и протянула руку к его голове, осторожно положила ладонь на влажные волосы. Они были прохладными, гладкими, словно сплетёнными из тонких нитей морских трав. Тот вздрогнул, будто прикосновение обожгло его, и резко поднял голову, удивлённо смотря на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалось сразу столько эмоций, что я не успела их разобрать: испуг, любопытство, смущение. — Ничего. Я попробую тебя научить. Если ты, конечно, будешь стараться, — проговорила я мягко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без прежней резкости. И стала поглаживать его волосы, сначала неуверенно, потом чуть смелее.       Тот слегка покраснел, даже сквозь лёгкий бронзовый оттенок кожи проступил румянец. Потом он прикрыл глаза от удовольствия и вновь издал эти странные мурчащие звуки, похожие на тихий рокот далёкого прибоя.       И тут я нечаянно надавила рукой чуть сильнее, чем следовало, и почувствовала под пальцами какие-то твёрдые бугорки у него на голове. Шишки? Он что, ударился? От этой мысли внутри всё сжалось, и я тут же убрала руку.       Тот сильно покраснел, его глаза на мгновение потемнели, а потом он резко, почти панически нырнул под воду, взметнув вокруг себя брызги, которые дождём осыпали меня с головы до ног. — Вот блин… Неужели ему больно стало… Господи, теперь как-то стыдно, — прошептала я, глядя на круги, расходившиеся по воде там, где он исчез. Волны лениво покачивали лёгкие блики. — Прости, я не думала, что ты ушибся. Вылезай давай, — проговорила я чуть громче. Но вода оставалась спокойной, лишь изредка вздрагивая от случайных всплесков. Он не появлялся.       Вдруг я почувствовала лёгкое прикосновение к своей ноге, едва уловимое, как касание шёлковой ленты. Потом ещё одно, чуть сильнее. Я попыталась одёрнуть ногу, но он лишь крепче сжал лодыжку, не грубо, но уверенно, так, что вырваться сразу не получилось.       Так и знала, что не надо было ему доверять. Что ж, сам напросился. Пока я раздумывала, что делать, я почувствовала, как что-то склизкое и прохладное коснулось моей кожи чуть выше щиколотки. Господи, да что он делает?!       Задержав дыхание, я резко погрузилась под воду. То, что я увидела, поразило меня до глубины души. Он держал мою левую ногу обеими руками, а его язык, странно длинный, гибкий, покрытый едва заметной перламутровой плёнкой, аккуратно скользил по старому шраму.       Я уже занесла руку, чтобы оттолкнуть его, ударить, вырваться, но вдруг почувствовала странное покалывание, лёгкое, почти щекочущее, которое быстро сменилось странным, глубоким облегчением. Будто тугая верёвка, годами стягивавшая мышцы, наконец-то ослабла.       Он отстранился и посмотрел туда, где только что касался моей кожи. Шрам, который был ещё с детства — неровный, багровый, стягивающий кожу, будто грубый шов, — стал медленно стягиваться, светлеть, превращаясь в тонкую, почти незаметную линию. Он... Меня вылечил.       Русал вновь потянулся к другому шраму, чуть ниже колена, но я быстро прикрыла ладонью его рот, останавливая. Тот замер, его глаза расширились, в них мелькнуло непонимание.       Я грозно посмотрела на него и отрицательно покачала головой. Тот вновь сгрустнул, опустил плечи и ослабил хватку на моей ноге. Я тут же воспользовалась этим, резко вырвалась и поплыла вверх, к свету и воздуху, потому что лёгкие уже горели от нехватки кислорода.       Жадно глотая воздух, я поспешила выйти на берег, спотыкаясь о скользкие камни и едва удерживая равновесие. Песок под ногами казался странно твёрдым, почти чужим после мягкой тяжести воды. Наконец я оказалась на суше, тяжело дыша, и только тогда снова посмотрела на воду.       Он выплыл следом, но не приближался, держался на расстоянии, и смотрел на меня виновато. — Лорррии… — проговорил он тихо, и звук его голоса, пусть и искажённый, прозвучал как просьба, как мольба не прогонять. — Знаешь, предупреждать надо, прежде чем действовать! Я вообще подумала, что ты меня съесть хочешь! — громко проговорила я, стараясь скрыть, как сильно дрожат руки. Я схватила тряпочки и манго, прижала их к себе, будто они могли защитить меня от собственных противоречивых чувств. — Думаю, на сегодня хватит.       Я уже отвернулась, чтобы уйти, стараясь шагать уверенно, не оглядываясь, но он вновь позвал: — Лорриии… Лорриии… Лорри, — повторял он, и из его глаз полились слёзы — крупные, прозрачные, которые смешивались с каплями воды и стекали по щекам, оставляя на коже блестящие дорожки. Он слегка вздрагивал, не от холода, а от растерянности, и продолжал смотреть на меня с надеждой.       Вот же, довела до слёз. А вот сам виноват! Нечего было так пугать. Я хотела уже уйти, сделать шаг, но из тряпочек тихо выскользнула белая кувшинка и упала на песок, раскрыв свои лепестки.       Я смотрела на цветок несколько секунд, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он просто пытался мне помочь. Господи, совесть мучила меня, царапая изнутри острыми когтями.       Я выдохнула, наклонилась, подняла кувшинку и аккуратно прикрепила её за ухо. Лепестки были прохладными и нежными, и этот маленький жест вдруг вернул мне ощущение равновесия. Потом я посмотрела на него. Он перестал плакать, но всё ещё смотрел на меня пристально, не моргая. — Я приду завтра. Пока, — проговорила я тихо, уже не громко, не сердито, а спокойно. Затем помахала ему рукой. Тот тоже помахал в ответ.       И чтобы здесь не задерживаться, чтобы не дать себе передумать, я поспешила прочь.

***

      Русал всё ещё долго оставался в воде, наблюдая за тем местом, где только что стояла девочка. Её силуэт постепенно растворился среди деревьев, слился с тенями, и вот уже совсем исчез, но он всё равно не отводил взгляда, будто боялся, что если моргнёт, она растает, как утренний туман. Она взяла цветок. Значит, ей понравилось. Эта мысль согревала его изнутри, прогоняя привычную прохладу океана. Он вновь улыбнулся, на этот раз шире, так, что даже щёки слегка напряглись, и погрузился в воду.       Он был довольно быстр: его красный хвост рассекал волны с удивительной лёгкостью, словно создан был для скорости и свободы. Вода обтекала его тело, лаская кожу, и он мчался вперёд, не замечая ничего вокруг, кроме одного желания: поскорее оказаться дома, покане заподозрили его пропажу. Наконец он доплыл до портала: странного, почти волшебного места, сплетённого из длинных лент водорослей, которые мягко колыхались в такт течению, будто приглашая проплыть сквозь них. Он нырнул туда, и мир вокруг на мгновение потемнел, а потом снова вспыхнул красками. Русал выплыл уже на своей территории, в знакомом, родном месте, где каждый камень, каждая ракушка были ему знакомы.       После этого он попытался быстро доплыть до одного дома: небольшого грота, украшенного кораллами и ракушками, который принадлежал старшему русалу, которого Пьеро считал почти наставником. И у него это получилось: он ворвался в знакомые воды, чуть не сбив с пути стайку любопытных рыбок, и замер перед домом, переводя дыхание.       Рядом со своим жилищем стоял взрослый самец: его синий хвост переливался в лучах света, пробивавшихся сквозь толщу воды, а маска, наполовину чёрная и наполовину белая, застыла в вечной улыбке, придавая ему вид одновременно мудрый и немного зловещий. Короткие чёрные волосы слегка двигались под водой, словно живые, и в каждом его движении чувствовалась сила и власть. Увидев Пьеро, самец зашипел на него — резко, отрывисто, будто выплёвывал каждое слово вместе с пузырьками воздуха. Судя по всему, он ругал его за то, что тот снова пропал, не предупредив, и заставил всех волноваться.       Пьеро виновато опустил плечи, но тут же вспомнил про девочку и не смог сдержать улыбку. Он ответил, что просто игрался с крабами — это была его привычная отговорка, и, честно говоря, она не раз выручала его из беды. После этого он замолчал и подплыл к самцу поближе, стараясь выглядеть как можно более серьёзным и взрослым, хотя внутри всё дрожало от нетерпения. — Я прррридд… Я прррриду завтраааааа, — проговорил он под водой, выпуская цепочку мелких пузырьков, которые тут же устремились вверх, к поверхности.       Самец лишь склонил голову набок, внимательно изучая его, будто пытался прочесть каждую мысль, спрятанную за этими неуклюжими звуками. Потом он перевëл ему на их родном языке.       Русал широко улыбнулся. Она придëт. Завтра. Сердце забилось в такт от радости, но вспомнив, что он рядом с самцом. Он подплыл поближе и посмотрел на него с серьëзностью: он просил научить его человеческому языку.       Самец подозрительно его осмотрел, будто взвешивал в уме все «за» и «против», и спустя долгое, напряжённое мгновение всё-таки кивнул. Это был не полный ответ, не обещание, а скорее молчаливое согласие подумать над просьбой. Но для Пьеро и этого было достаточно. Он благодарно поклонился, вильнул хвостом и, не теряя ни секунды, уплыл прочь, оставляя за собой вихрь пузырьков и лёгкое волнение воды.       Самец проследил взглядом за мелким русалом, пока тот не скрылся за изгибом рифа, и нахмурился. По его лицу было видно, что он прекрасно понял: Пьеро покидал территорию, выходил за пределы безопасного круга, и это было нарушением древних правил. «Надо потом за ним приглядеть», — пронеслось у него в голове, и он тихо вздохнул, чувствуя, как на плечи ложится ещё одна забота.       Но за огромным камнем, скрытым в тени и почти незаметным для невнимательного взгляда, этот разговор подслушал ещё один юный русал. Его зелёный хвост слегка дёрнулся от возбуждения, а сам он довольно закряхтел, издавая тихие, довольные звуки, которые у его вида означали предвкушение чего-то интересного. — Намечается что-то интересное, — прошептал он себе под нос, хотя под водой слова превращались в бульканье и пузырьки. Он уловил запах своего друга: лёгкий, едва уловимый аромат соли и водорослей, который был ему так хорошо знаком, и поспешил за ним, стараясь держаться в тени и не выдать себя ни движением, ни звуком. Ему хотелось узнать, куда уходит Пьеро, что заставляет его нарушать правила и искать встречи с людьми.