Adagio

      Ваня открывает глаза. Открывает, как делает это на протяжении тридцати пяти лет. Белый потолок с семью трещинками. Он знает этот рельеф наизусть.              Янковский поднимается, чувствует, как стопы дотрагиваются до холодного пола. Первое чувство — касание. Как шаг. Ваня обрывает себя, медленно моргает: серое солнце уже пробирается к нему сквозь шторы, но взгляд цепляет не это. Глаза видят колени. Обычные вроде, тонкие, балетные. Только мужчина знает, что это — брак.               Ваня встаёт несмело, касаясь пальцами правой ноги пола так, словно становится в пуантах, как делал это когда-то давно… Хватит. Мужчина делает несмелый шаг и сразу тянется к комоду: тейп. Вновь шаг и вновь холод постели. Ладони привычными движениями фиксируют колено, и мужчина наконец-то начинает чувствовать опору.       

***

      Масло шипит на сковороде, пока Янковский медленно помешивает яичницу на плите. На телефоне играет какая-то старая песня, не классика, — Лолита. Ваня иногда подпевает про любовь и про Титаник, но взгляд все ещё словно спит, словно душа все никак не вернётся в тело.              Утро проходит быстро, как и всегда. И вот Иван Филиппович переступает порог театра. Дома, который стал чужим, но до сих пор хранит память. Сегодня — среда.              — Мария, вы опять курите?              Взгляд цепляет тонкую женскую фигуру. Выпускница этого года. С Ваней они познакомились едва ли не в первый день после того, как Янковский вышел на новое место работы.              — Простите, Иван Филиппович, — балерина склоняет виновато голову и опускается, словно лебедь. Названный останавливается, но молчит. Он не знает, почему она курит, и уж точно не имеет права ее отчитывать. Янковский переступает небольшой порожик и направляется к своему классу. Через час у него начинаются занятия.       

***

      Шаг. Выверенный, лёгкий, но немного не ритмичный. Слегка хромая поступь под высокими потолками тихой вибрацией растекается по полу. Ваня не обращает внимания, он долго учился не слышать себя.              Ключ скрипит в замке, и большая дубовая дверь открывается. Лампы гудят в привычном звуке, а Янковский сбрасывает сумку с плеча. В его кабинете все, как и всегда: станки, коврики, зеркала в пол. Он наконец-то «дома». Бледная улыбка бежит по губам и тут же срывается с края. Ваня подходит к одному из станков и тянет тонкие аристократические пальцы и… Ничего. Знакомого тока и запала нет. Есть дерево, есть его фактура, но нет души.               Мужчина спокойно выдыхает и проходит в середину зала, словно впервые, словно он здесь гость.              Руки вновь в привычном жесте поправляют станки, проверяют пуанты: запасные и прошлые. Не его девочки, но вышедшего на пенсию преподавателя:              « — Вань, пусть останутся здесь. Будут тебе. Как моя память. »              Названный тогда лишь кивнул и скупо улыбнулся: ему оставили кусочек чужой души. И он берег. Каждую пару, которую ученицы завещали для бывшего преподавателя, прожившего целую жизнь на этом месте. На месте, где из каждой дубовой трещинки сквозит канифолью.              — Тук-тук-тук! Ванечка, Вы уже работаете? — из-за двери показывается старая вахтерша, которая, кажется, была здесь с построения здания театра. Янковский оборачивается и приветствует ее короткой улыбкой:              — Доброе утро, Зоя Александровна. Работаю.              Женщина, шаркая ногами, проходит в комнату и подкручивает отопление.              — Работайте, милок. На чай ко мне зайдёте в обед? Я там печенье клубничное купила.              Мужчина опирается спиной об один из низеньких станков: он помнит ее моложе. В его глазах она всегда моложе, чем по-сути есть. Ваня помнит, как ещё бойкая тёть Зоя всю его молодость отпаивала чаями его и его одногруппников, а теперь — они коллеги. Вот так вот жизнь иногда поворачивается.              — Зайду, конечно. Мне купить чего-нибудь? — преподаватель отталкивается от жерди и подходит ближе.              — Успокойся, Ванюш, вода и чайник тут есть всегда! — женщина запахивает шаль и шаркает к двери: — Обязательно жду Вас на обед, а то худой, как кощей Бессмертный! — Зоя Александровна уходит, не спеша ступая по дощатому полу.              Улыбка вновь не задерживается на лице, стекая куда-то под половицы. Она помнит его другим.

***

      — Иван Филиппович!              Маленькая девочка с двумя хвостиками вбегает в помещение и обнимает за ноги. На пороге мнется сконфуженный отец, не зная, как ловить свою кровиночку.              — Привет, София, — преподаватель ласково треплет ребенка по голове и не без труда садится на корточки: — Иди, собирайся. Жду на занятиях в надлежащем виде.              Лицо становится серьезным, но на дне зрачков что-то вздрагивает, что-то, что явно чувствует маленькая девочка. Она собранно кивает и уходит, давая маленькую ручку отцу.              Ваня вновь остаётся в тишине. Взгляд плывет по помещению, но не цепляется ни за что. Словно корабль, вечно минующий сушу. В висках начинает стучать. Мерно так, спокойно. Голова заполняется тьмой. Что-то внутри шепчет: «В гробу так не будет. Ты живой». И от этого осознания становится как будто бы хуже.              — Иван Филиппович, здравствуйте! — вновь детский голос и заглядывающая макушка в дверь. Названный оборачивается, слегка поджимает правую ногу и старается натянуть на лицо улыбку:              — Здравствуй. Вы уже пришли? Все есть?              — Все, — кивает девочка и открывает дверь. За ней группа из двенадцати человек. Янковский осматривает их, пересчитывает по головам и кивает:              — Заходите. Начинать будем.              Гурьба детей затекает в кабинет, и спустя несколько минут каждая из воспитанниц оказывается на своем месте.              Ваня на мгновение задерживает дыхание, кислород не держится в лёгких, они — словно в мелкую дырочку, как лепесток лотоса, — не позволяют воздуху задержаться. Янковский тихо начинает.              — Доброе утро, класс.              В ответ ему склоняются маленькие, но уже грациозные лебеди. Он не видит в каждой из них приму, но замечает, как каждая воспитанница станет хорошей балериной.              Первые команды идут несмело. Как-то тихо, но выверено. Руки иногда вздрагивают, колено изредка напоминает о себе. Янковский держится. Упрямо тянет спину и поправляет тонкие плечи и руки:              — Маша, спину ровнее.       — Карина, опусти плечо.       — Соня, носочек тянем.              Голос становится ровнее лишь к середине. Мужчина никогда не любил занятия с утра, но не мог отказаться от этих девочек.              — Хорошо! Молодцы, — он хвалит. Знает, что в балете не принято, но с ними не может иначе.              Музыка вновь заполняет зал. Ивана всегда восхищали женские партии, и теперь он смотрит, как они рождаются. Какая-то теплая тоска оседает под сердцем, но преподаватель не может дать ей просочиться на лицо. «Никогда не нужно отчаиваться. Нужно держать спину прямо. Лицо должно быть холодным, мраморным, в маске. И тогда никто не сможет причинить тебе боль» — слова ползут под кожей, едва ли не вторым защитным слоем укрывая тело. Янковский уже и не помнил, когда их слышал, но знал: они способны собрать его, даже когда вокруг шторм.              — Спасибо, девочки. На сегодня занятие окончено.              Мужчина несколько раз хлопает в ладоши и останавливает музыку. На детских лицах благодарные улыбки, а за спиной тихий голос концертмейстера:              — Я свободна?              Янковский оборачивается и уверенно кивает сухенькой женщине:              — Благодарю за занятие.              Она в ответ склоняет голову и покидает помещение. Как только Ваня оборачивается назад, перед ним стоит Соня:              — Иван Филиппович, можно Вас обнять?              На миг названный замирает: встаёт крепко на обе ноги, опускает руки, хлопает длинными ресницами. Он привык, что Соня постоянно стремится его обнять, но здесь было что-то не так. Что-то другое:              — М?              — Можно Вас обнять? — повторяет уже другая девочка, перебирая небольшими пальчиками белесую пачку.              Янковский оглядывается. Они все ждут. Что-то в груди тяжело переворачивается, а затем укладывается, словно кот, нашедший лучшее место под солнцем. По лицу растекается слабая, но теплая улыбка:              — Не могу вам отказать, — руки медленно раскрываются. Грациозно настолько, что девочки на миг замирают, а затем едва ли не сбивают преподавателя с ног: — Спасибо! — в разнобой кричат голоса, и по ощущениям тысячи рук сковывают тело. Ваня чувствует себя еще не живым, но уже теплым.              Через несколько минут объятие заканчивается, но тепло остаётся, словно накрывает пушистым одеялом. Девочки прощаются, кто-то машет рукой, кто-то просто кивает. Они все такие разные, но они все его.              Ваня остаётся в классе один. В голове не тишина — вата, которая мягко обнимает изнутри. Янковский поглядывает на часы: уже обед. Мужчина к сумке подходит и роется близ ее дна: он брал с собой печенье. Возможно, Зоя Александровна оценит.       

***

      В небольшую каморку на первом этаже раздается короткий размеренный стук. Темные глаза скользят к часам, проверяя время. Из-за двери слышатся спешные шаги, а затем дверь широко раскрывается:              — Иван Янковский?!              На пороге стоит паренёк лет двадцати – двадцати пяти. Высокий, кучерявый и очень изумлённый. Янковский отрывается от циферблата и устало смотрит на юношу. Мужчина кривится: ещё фанатов не хватало.              — Ванюш! Проходи, — женщина возникает за спиной парня и отодвигает его с порога: — А ты, Никита, пожалуйста, успокойся.              Кологривый слышит. Он смиренно опускает голову, взгляд и отходит с порога.              — Ванюш, не стой столбом. Проходи.              Янковский оглядывает паренька и делает несмелый шаг. Он слегка оступается: колено напоминает, что оно все ещё есть. Никита тут же ловит это мгновение, но молчит, создавая видимость полной слепоты. Зоя Александровна мягко хватает преподавателя за предплечье, тянет его на небольшой диван и тут же вручает чашку. Иван видит похожую, почти такую же, только наполовину пустую, около себя.              — Ванюш, знакомьтесь, — женщина встаёт и приводит за руку уже парнишку. Тот смотрит восхищённо и как-то… Мудро? — Это Никита Кологривый. Он у нас новенький. Метит на главные роли!              — Зоя Александровна! — представленный слегка краснеет и смущённо тянет широкую ладонь Янковскому: — Иван Филиппович, наслышан о Вас.              Преподаватель ногу слегка вытягивает, мажа по оценочным взглядом: порядок, и оглядывает чужую руку: не балетная. Не тонкая. Не стандарт.              — И что же Вы здесь забыли, Никита? У Вас репетиций нет? — в голосе — сталь, во взгляде — морок. И только в душе что-то переворачивается. Что-то, что не даёт отвести глаз.              Кологривый осторожно убирает ладонь да отступает на пол шага и тихонько замирает в углу, также нервно перебирая край свободной майки, как одна из учениц Ивана.              — Простите, Иван Филиппович. Есть, конечно. Обед просто… — зелёные глаза на миг поднимаются на преподавателя и тут же ускользают на один из цветков в небольшой каморке: — Меня Зоя Александровна пригласила. Сказала, что помощь нужна.              Женщина тем временем усаживается на небольшую табуретку и с задором оглядывает Янковского:              — Ванечка. Пожалуйста, не пугай новенького. Он здесь третий день. Пообедать пришел, — Зоя стучит ложечкой об край керамической чашки и оставляет металлический предмет на блюдце: — Печенье принес? Давай сюда. Сейчас продигуструем.              Янковский, не сводя глаз с парня, протягивает пакетик вахтерше. Тонкая нога оказывается на другой, а правое колено слегка растягивается. Тейпы тянут кожу, но это давно стало совершенно обычным чувством. Женщина старыми ножницами разрезает уголок пачки и вдыхает аромат:              — Мммм. Черничное!              Никита боязливо усаживается на подлокотник с самого краю дивана и тянет руку к своей чашки. Старается спрятаться. Сделать так, чтобы на него обращали как можно меньше внимания. Но сам осторожно смотрит, словно на сокровище посреди безлюдной пустыни. Кологривый бережно касается взглядом чужого тела: тонких рук, больного колена, точеного профиля.              Это он.              Это та самая звезда, на которую парень смотрел все детство, раскрыв рот. Тот, ради кого Никита стоит теперь здесь. Ради кого покинул Иркутск и переехал в холодную одинокую Москву.              Зоя Александровна что-то щебечет Янковскому, тот улыбается, иногда кивает, но чувствует. Чувствует маслянистый взгляд и невольно передёргивает плечами.              — Зоя Александровна, извините, что перебиваю, но, — мужчина оборачивается, опускает обе ноги на пол и ставит чашку на стол. Взгляд леденеет, становится колким и едким: — Хватить пялиться. Я не тот, кого ты пытаешься высмотреть.              Никита застывает, словно вор, заснятый камерой. Он оглядывает тонкие черты лица Янковского и стыдливо опускает взгляд:              — Простите, Иван Филиппович. Я не хотел…              — Не хотел он, — названный поднимается и, стараясь ступать как можно ровнее, идёт на выход из коморки, но застывает у двери, оборачивается и тепло приподнимает уголки губ: — Простите, Зоя Александровна, вынужден Вас покинуть. Благодарю за чай.              Дверь захлопывается, а Кологривый лишь опускает голову: не мог удержаться. Он — будто верующий пред иконой Богородицы, ищущий покаяния.              — Не расстраивайся, милок. Ванюша у нас особенный, — женщина убирает чашку и отворачивается от молодого человека.              — Я знаю.              Голос тихий, почти забитый, а зелёные глаза наливаются тоской, которая утекает под закрытую дверь. Вслед за тем, кто только что ушел.              — Никита, ты же у него учится хочешь? — женщина поправляет шаль и усаживаясь рядом на диванчик.       

***

      Янковский торопится. Не бежит, но шаг шире, чем можно от него ожидать. Чужой взгляд все ещё мелькает в голове, не давая забыть себя. Теплые зелёные глаза, смотрящие с восхищением. Ваня дёргает ручку своего кабинета и с громким хлопком запирает дверь. Ноги подкашиваются, и он сползает на пол. Аристократические руки путаются в волосах, едва не вырывая их с корнем.              Нет… Хватит… Хватит!              Мужчина замирает, глядя в пол. Краем глаза он замечает собственный силуэт: темный, скованный, забитый, лишь кроссовки мелькают белизной. Педагог, собрав силы, как делал это всю жизнь, чтобы ступить на сцену, поднимается и собирает вещи: сегодня занятий у него больше нет. Он может спокойно уйти.       

***

      — Никита. Ваня всегда приходит часов в шесть. За час до занятий, если они утром, — женщина помешивает чай в кружке, глядя на разочарованного парня. Тот поднимает глаза и впервые с ухода педагога улыбается:              — Вы мне помогаете?              Зоя Александровна тянет уголки губ вверх:              — Я помогаю ему.              Кологривый понимающе кивает и встает: чувствует, что может вдохнуть чуть свободнее. В движениях текут тепло и привычная ему уверенность. Он знает, где будет завтра утром. Он знает, что Янковский будет там.              — Спасибо.              Вахтерша лишь тихонько улыбается и убирает чашки со стола. Молодой человек покидает ее коморку и уходит в сторону бального зала. Там, где начинает жить музыка. Там, где живёт его сердце.              Около одного из окон его встречает студентка. Высокая, стройная, грациозная. Та, которая тянет связки около старого подоконника. Та, которая сжимает сигарету в губах, не боясь осуждения преподавателя, который может ее заметить. Тихий вздох покидает рот, а носок тянется чуть выше. Никита замирает, боясь прервать ее таинство. Девушка даже не оборачивается, когда слышит шаги. Взмах, движение, точка. Взмах, движение, точка. И так по кругу.              Кологривый проходит мимо.       

***

      Замолк щёлкает в четверг утром, и высокая дубовая дверь открывает своё нутро перед человеком. Ваня заходит и вдыхает: канифоль. Станки, балетки, старый рояль. Утро, которое начинается, как и многие до него. Мужчина поправляет шторы, слегка приподнимаясь на носочек левой, и травмированная нога инородно тянется, образуя ровный угол параллельный полу. Колено чуть скрипит, но Янковский не обращает на это никакого внимания.              — Иван Филиппович, разрешите войти? — на пороге стоит тот самый Никита. Педагог на миг теряет равновесие и оступается. Тело падает, ударяясь о холодный пол. Опять. Как и много лет назад. Ваня слышит, как к нему подбегают, как суетятся, как стараются помочь, но не трогают.              — Два шага назад, Кологривый, — голос стальной, как жердь на турнике.              Никита склоняет голову — понимает. Он отходит на указанное расстояние и осторожно опускает собственные плечи:              — Простите.              Ваня поднимается сам. Сначала на левую ногу, затем осторожно, хватаясь руками за стену и словно проверяя землю, на правую.              — Чего тебе в такое время? — вся аристократичность пошатывается под нетвердым шагом: Янковский прижимает руку к ушибленному боку и садится на стул.              — Иван Филиппович, позвольте мне заниматься у вас.              Названный инстинктивно кладет руку туда, где защита нужна сильнее всего — на колено, и вздрагивает: тело выдает его с головой:              — Что, прости?              Никита все ещё стоит в отдалении, не решаясь сделать хотя бы шаг ближе. Но голос вновь мягко вторит:              — Позвольте мне заниматься у Вас, — чуть настойчивее требует молодой человек. Его взгляд лишь на миг касается чужого колена, но тут же возвращается к лицу.              Янковский прикрывает глаза, затем встаёт и сам сокращает расстояние:              — Я с фанатиками не занимаюсь. И с мужчинами тоже. Мой профиль — юные и талантливые девочки. Ищи себе другого наставника, — Иван подходит к двери и открывает ее, намекая: — Всего хорошего, Никита.              Пульс на секунду замирает, затем вскакивает, уносясь как можно дальше из тела. Страх сменяется растерянностью и даже доползает до лёгкого гнева. Названный моргает несколько раз, зависает и также стоит, пока взгляд вновь не находит педагога. Только взор какой-то не такой. Иван видит это отчётливо: теплый, тяжёлый, как покрывало в студёную погоду. Так не смотрят на того, кто только что тебя выгнал за порог.              — Иван Филиппович, мне никто, кроме Вас, не поможет. Мне нужна Ваша техника, Ваша выправка, иначе я завалю все, к чему шел с десяти лет, — Кологривый делает шаг навстречу, только теперь замечая, что он выше Янковского на голову: — Я уйду из зала. Но я не уйду из вашей жизни. Я буду приходить каждое утро и просить, пока Вы не напишите на меня заявление в полицию.              Сердце пропускает несколько ударов, и преподаватель замирает, удобнее хватаясь за ручку: настырный пацан попался. По глазам видно — не врёт. Будет сидеть от зарева до марева, пока его не уведут дяденьки в погонах.              Янковский воздух тяжёлый из лёгких выдувает и отходит от двери. Он вес собственный на левую ногу переносит и складывает руки на груди, опираясь о косяк:              — Не отстанешь, да?              Парень отрицательно мотает головой.              — Так и думал, — мужчина вновь на стул усаживается, кладя правую ногу поверх левой: — Занятие вечером. В пять часов. Если ты опаздываешь — я ухожу.              Кологривый кивает, а по губам бежит лёгкая теплая улыбка. Зависает, собираясь в складке около уголка рта. Мечта начинает приобретать цвет. Темный, холодный, как глаза бывшего примака, но цвет.              — А сейчас свободен. Скоро придут девочки.              — Спасибо Вам большое! Я не подведу, — Никита улыбается щербато и уверенно делает шаг в сторону двери.              — Сильно сомневаюсь, — скептически вторит Янковский и потирает саднящий бок.