Трафарет

***

[Файл 1. Новая переменная.] В старшей школе Кунугигаока Асано Гакушу был эталоном. Его боялись, уважали, ненавидели, восхищались. Находясь на этом месте ни в коем случае, нельзя было прерывать серию побед. В отличии от своей «свиты», у которых был коронным только один предмет, например Сакакибара с его английским. Гакушу одинаково идеально разбирался во всем. Талант, скажет обыватель. Упорный труд, скажу я. Только вот, Асано Гакушу никак не ожидал, что у него возникнут проблемы. Не абы с чем, а с искусством. Не-не, раньше все было идеально. Прошлый учитель здраво оценивал его работы и ставил высший балл. Но, как только на его должность пришла замена, начались проблемы. Новая училка была странной. Не вписывалась в его систему координат. На третьем году обучения, в выпускном классе, когда итоговые оценки идут в аттестат, в главном корпусе академии Кунугигаока появился новый учитель искусств. Вместо прежнего мужчины под сорок, в классе объявилась молодая девушка. Совсем зеленая, по мнению не только Гакушу, но и всего педагогического состава. По ней видно, что она чуть не ли не вчера окончила училище и сразу пошла работать. На первом занятии ее поведение не отличалось от учителей главного корпуса. Она выглядела элитно и мудро, поэтому возмущений не вызывала. И повода уволить тоже. К тому же рука у нее была действительно хорошо набита на рисование. Значит, отец не ошибся, нанимая нового учителя. Но все же она была другой. — Масуяма-сенсей, мы должны рисовать на уроках, почему вы говорите писать? — С сомнениями спросил один из класса А. — Рисовать вы будете в следующий раз. По плану у нас тема: «объекты», но давать всем одно, и тоже я не хочу. Поэтому, придумайте сюжет на бумаге и принесите на следующий урок то, что будете рисовать. — Ответила Сёя Масуяма, прогуливаясь между рядов. — Вы все делаете одно и тоже, я хочу, чтобы ваши работы были разными. И так всегда. Казалось, будто вместо плана урока она говорит делать то, что ей сегодня приснилось. Она никогда не дает узнать ее следующий шаг. Асано президент студенческого совета, а еще сын директора, поэтому он смог раздобыть план программы для учеников по искусству на этот год. Только его труды канули в лету. Сёя не соблюдала план дословно. Сказано рисовать, рисует, но что именно рисовать выдумывает она. И как на зло, почему-то именно работы Асано ей не нравятся. Однажды Гакушу пришел в класс искусств после занятий, чтобы выяснить в чем проблема. Эта училка за те несколько занятий, которые уже успели пройти, она либо не ставила ему оценку, либо, что было для Асано немыслимо, та была непростительно низкой. А если его оценки пошатнуться, то и он вместе с ними. Он должен оставаться на вершине. Дверь в класс была приоткрыта, и вместо того, чтобы ворваться Асано притаился. Для начала он решил разведать обстановку и понять кто она такая. Как оказалось, Сёя далеко не та, за кого себя выдает. Для Гакушу в плохом смысле. Она не элитный учитель по стандартам академии, она лишь притворяется таковой. Когда никто не смотрит она ведет себя как деревенщина. Разговаривает, двигается... да вообще все. Это только сильнее задевает. Кто-то столь непрофессиональный смеет занижать ему оценки и рушить репутацию? Асано распахнул дверь и зашел в класс. — Масуяма-сенсей, у меня остались вопросы по прошлому занятию. — Холодно произнес Асано. Обычно от этого тона другие ученики опускали головы, а учителя начинали нервничать. А Сёя... эта сволочь даже бровью не повела. — Асано-кун, ты сильно переживаешь за оценки. Я ждала тебя. — Сёя кивнула, указав рукой на парту напротив учительского стола. — Не сейчас, разумеется, но полагать что ты не придешь было бы наивно. Гакушу медленно подошел и занял предложенное место. Он пристально смотрел на училку, ища за что зацепиться. Сёя Масуяма, высокая для своего пола, по сравнению с ним так себе примерно его роста. Очевидная Хафу, обладательница бледной кожи и слишком заметного шрама на носовой перегородке. Волосы темные, длинные, дико вьются и похожи на клен, поэтому старательно убирает их в хвост. Но челка все равно выбивается и скрывает один глаз. Руки... На руках часто присутствуют не отмытые чернильные пятна. Следовательно, либо увлекается каллиграфией, либо рисует тушью. Либо вообще делает это специально для образа, зная Сёю это может быть что угодно. Однажды, одна из девчонок класса «B» сравнила ее с Инком. Ага, знать бы еще кто это. — Я хочу понять, чем вас не устраивают мои работы. Они превосходят многие другие, но вы упрямо оцениваете их не по достоинству. И если это особое отношение по какому-нибудь признаку, то я гарантирую вам проблемы с администрацией. — Нарушил молчание Асано. Он сложил руки на груди, но сидел все так же прямо, привычка вбившаяся под корку. — Ты действительно хорошо справляешься, но ты зарабатываешь балл, рисуешь рукой, а не душой. Ты не чувствуешь свой рисунок. — Рисунок не нужно чувствовать, чтобы нарисовать что-то. — Настаивал Асано. — Вот о чем я. Но, ты можешь переубедить меня на следующем уроке. — Предложила Сёя, довольно ухмыляясь. — Если я окажусь не права, то так и быть оценю работу по твоей личной шкале. — Сёя протянула руку. Гакушу смотрел не на руку, а на нее. Было ощущение, что он договаривается... нет, не с дьяволом, а со змеем искусителем. — Я не ошибаюсь. — Уверенно ответил Гакушу и пожал руку. После этого он собрался и покинул класс не оборачиваясь. И только в коридоре он заметил отпечаток чернильного пятна на ладони. Как будто он только что пустил болезнь по организму через кожу. Сёя словно пытается пробиться через его иммунитет к чувству.

***

Новая неделя встретила класс «А» стандартно трудно. Многие ученики кое-что чувствовали, но скрывали это друг от друга... Уроки Масуямы были окном для отдыха. На ее уроках не было привычного давления и груза ответственности, свойственной всей остальной Кунугигаоке. Ее удовлетворяли даже не самые идеальные рисунки, а кажется именно те, чьи авторы слегка улыбались при работе. В день пари с Асано, перед уроком к Сёе подошла одна ученица. Она мялась, но все же решилась заговорить. — Масуяма-сенсей, я не смогу сегодня рисовать... — Что-то случилось, Аяно-чан? — Сёя обернулась на ученицу. Она отложила мел, прервав рисование бессмысленных узоров на доске. Аяно кивнула, протянув руку. — На прошлом уроке, на физкультуре, я потянула кисть на правой руке. Я не смогу ей работать. Сёя осмотрела руку, после чего с улыбкой хмыкнула. — Внимание класс, — Громко объявила Сёя. — Натюрморт на сегодня отменяется! На этом уроке мы будем рисовать с натуры! — Сёя встала позади Аяно, но руки были на плечах. — Аяно-чан не сможет сегодня работать, но, чтобы не оставаться без дела, она будет сегодняшней натурщицей. Аяно покраснела, но все же кивнула. Это было в духе Масуямы. И почему-то никто не разозлился за сорванный план. В этот день центр класса освободили, посадив Аяно на стул. Она была в школьной форме, идеальной по всем стандартам академии. Остальные сидели полукругом на разном расстоянии от Аяно. Гакушу оказался в угловой части, к конце рядов. Поэтому он видел все. И Аяно, и Сёю, и эскизы своих одноклассников, но его холст никто не мог увидеть. Сёя гуляла между рядов, иногда подсказывая или поправляя построение рисунка с помощью своего карандаша, которое убирала за ухо. Аяно, к слову, была похожа на училку, как говорили многие. Но, не по мнению Асано. Да, они обе были темноволосыми и с большими глазами. Но в остальном, абсолютно разные. Тем более, у Масуямы был этот уродский шрам на самом заметном месте. И да, сегодня на ее щеке снова было чернильное пятно. Вчера и сегодня он думал, как Сёя и сказала. Думал обо всем сразу, но ее требования в голове не укладывались. Но и не нужно, нужно лишь доказать, что ее доводы ничего не стоят перед его работой. — Сакакибара-кун, твой портрет совсем не дышит, Аяно-чан не получается живой. Нужно запечатлеть ее как следует. — В пол голоса объясняла его однокласснику Сёя. Она помогла сделать пару штрихов парню и пошла дальше. Что интересно, за все время она ни разу не подошла к нему. Это настораживало Асано. Параллельно с рисунком он еще и следил за ней. И когда она наконец подошла, Гакушу уже знал об этом. — Как прогресс? — Тихо спросила Сёя, кажется даже тише чем раньше. Так что никто не слышал. — У тебя получается сделать Аяно живой? — Живой? Она, итак, жива. — Фыркнул Асано, не отвлекаясь. Портрет был идеален. Почти... — Асано-кун, будьте аккуратны. — Прошептала Сёя и указала на переносицу портрета. — У вас дрогнула рука и получился партак. Вы должны нарисовать Аяно. На рисунке была маленькая черточка, совсем незаметная, но явно лишняя на этом листе бумаги. Асано похолодел, но не остановился. И только когда Масуяма ушла дальше, он с нажимом стер партак.

***

После окончания уроков Асано снова пришел в класс искусств. Масуяма, кажется, не спешила возвращать парты на место, середина класса все так же была пустой. Окна раскрыты настежь. — Масуяма-сенсей. — Обратился Гакушу, подходя к Сёе. Она сидела за столом изучая его работу. — Каков ваш ответ? — Вы не чувствуете свое творение. — Заключила Сёя и отложила рисунок в сторону. — Как это понимать? Чувства — это роскошь, которой не место в этой школе. — Ответил Асано, его голос был холодным, но не как лед, а как сталь. — Отнюдь, чувства важны и не только в рисовании. А во всем. В фотографиях, скульптуре и даже в бытие. Они украшают наш мир. — Они делают людей слабыми. — Понизив тон, ответил Асано. — Это неправда. Чувства не делают тебя слабым, они делают тебя человеком. Настоящая сила заключается в том, как вы смотрите на них, понимаете и используете. Например, как стимул для роста и сопереживания другим. Или, наоборот, для управления людьми. — Настояла Сёя. — Твои работы не живые, потому что в них нет чувства. Когда ты рисовал Аяно-чан, ты просто копировал ее как зеркало, в отличии от других. Например, твой секретарь сделал ее живой, он нарисовал так, будто Аяно вот-вот улыбнется тебе. Сёя встала из-за стола и обошла Асано. Она остановилась в пространстве класса, ныне свободном от парт. — Пойми, что рисование, что фотография это способ запечатлеть момент. Способ показать, зачем сделан рисунок. Как будто говоришь своей душой: «я хочу, чтобы Она жила, я хочу смотреть на неё вечно!» — Расправив руки заявила Сёя. Майский ветер проник в класс через окно, и осторожно подхватил ее волосы, так что они стали частью ее образа и не закрыли лицо. За окном заходило солнце. Сёя остановилась, глядя на Гакушу. — Возвращайся домой, Асано-кун. Подумай еще, перед следующим уроком. Новая тема будет не по плану, но захватывающей сердца. Может, я и не права заставляя тебя рисовать так. Но, ты не поймешь, пока сам не захочешь увековечить что-то.

***

Через неделю во время урока Сёя объявила новое задание. — Сегодня вы рисуете свои мысли! — Бодро сказала Сёя. — Как это понимать, Масуяма-сенсей? — Спросил Араки. — Вы все время рисуете с натуры. Сегодня я хочу увидеть то, что внутри вас. Это может быть воспоминание, вид за окном или что-то что вам снилось. Вы даже можете испытать себя в современном искусстве и оставить лист пустым, но главное, чтобы ваша картина имела смысл и душу. — Объяснила Сёя слегка улыбаясь, она говорила всем, но смотрела в одни единственные глаза. — И не переживайте, я лично прослежу чтобы работы не покинули этот кабинет, поэтому если хотите смешно изобразить злого математика, то дерзайте. — Хихикнула Сёя, после чего заняла свое место за учительским столом, значит сегодня она помогать не будет. Для Асано это стало тупиком. Что можно сделать, чтобы доказать свою правоту? Что или кого изобразить? Он сидел за своей партой, когда остальные уже вовсю работали. По классу разносился мягкий шелест бумаги и иногда смешки. Асано скользнул взглядом по их лицам и с удивлением отметил: эти люди были его одноклассниками, но сейчас они выглядели иначе. Менее напряжённо, что ли. Без привычной брони из превосходства и страха. Никто из учеников не болтает какие уроки Масуямы на самом деле, именно поэтому администрация уверенна в соблюдении учебного плана. «Они приняли правила её игры,» — подумал Гакушу.— «И выглядят довольными. Как глупо.» Он опустил взгляд на чистый лист. Пустота. Он привык к заданиям, у которых есть чёткие параметры: симметрия, пропорции, светотень. Но «мысли»? Это не параметр. Это нечто аморфное, неподдающееся расчёту. Масуяма сидела за учительским столом и что-то чиркала в своём блокноте. Сегодня она не помогала. Не подходила. Не смотрела в его сторону. Гакушу резко взял карандаш. Он решил пойти от противного. Нарисовать не то, что чувствует, а то, что чувствовать правильно. Он изобразил восход солнца над горами. Идеальный метафорический образ светлого будущего и стремления вверх. Чисто, аккуратно, выверено по законам перспективы. Скалы были суровы, но благородны. Солнце всходило ровно по центру, разрезая лист пополам, тьма отступает, свет наступает. Через двадцать минут он отложил карандаш. Сёя, будто почувствовав, подняла взгляд от блокнота. Она обвела класс глазами и поднялась, объявляя окончание работы. Ученики начали сдавать листы, прикрывая их от соседей. Масуяма своё обещание сдержала, работы не покинут класс, но это не отменяло инстинктивного страха быть осмеянным товарищами. Когда очередь дошла до Гакушу, он положил лист на стол перед ней с тем же холодным достоинством, с каким сдавал любую работу. — Вот, — сказал он. — Мои мысли. Сёя взяла рисунок. Долго смотрела. Гакушу не уходил, он стоял над душой, ожидая вердикта. Другие ученики, почувствовав напряжение между ними, поспешили покинуть класс. Через минуту они остались вдвоём. — Восход, — произнесла она наконец. — Солнце, горы. Символизм на грани смерти. Ты вообще думал, когда рисовал это? — Думал, — холодно ответил Гакушу. — Я думал о том, что мысли бывают разными. В том числе мыслями о цели. — О цели, — повторила она. — И чья это цель, Асано-кун? Твоя? Или цель, которую перед тобой поставили? Вопрос резанул. Гакушу сжал челюсти. — Это одно и то же. — Вот как? — Она положила рисунок на стол и наконец подняла на него взгляд. Впервые за урок прямой, без улыбки, без обычной её снисходительной мягкости. — Тогда почему на твоём восходе нет ни одного живого существа? Где птицы? Где деревья, которые гнутся от ветра? Где хоть что-нибудь, что живет? Даже солнце, которое рисуют желтым у тебя бледное. Гакушу открыл было рот, но Сёя не дала ему ответить. — Ты нарисовал красивую пустоту, Асано-кун. Мёртвую, как лунный пейзаж. Это твои мысли? — она чуть наклонила голову. Он почувствовал, как внутри что-то закипает. Не просто гнев что-то более глубокое, чего он не позволял себе уже очень давно. Обида. — Вы не можете так говорить, — произнёс он, понижая тон. — Вы не знаете, через что я прошёл, чтобы быть здесь. — Не знаю. — Легко согласилась она. — Но я знаю, тому кто через многое прошел, обычно есть что сказать. А твой рисунок молчит. — Она помолчала и добавила тише: — Как и ты. — Сёя вздохнула и взяла его рисунок. Перевернула чистой стороной вверх. — Я дам тебе второй шанс, — сказала она. — Не потому, что ты сын директора. Не потому, что ты «элита». А потому что ты единственный в этом классе, кто даже не попытался. Ты сдал мне отчёт, а не рисунок. — Она подвинула лист обратно к нему. — Я не твой начальник, принеси к следующему уроку что-нибудь что ты не можешь выкинуть из головы. Или я поставлю тебе твой первый в жизни «неуд».

***

[Файл 2. Честно.] На следующее утро в класс искусств принесли новость: Масуяма-сенсей заболела и осталась в медпункте. Урок отменяется. Класс А воспринял это с неожиданным разочарованием. Кто-то даже спросил, не передать ли ей домашние работы. Замещающего учителя нет, окно в расписании оставили пустым. Все ушли домой пораньше в тот день. Гакушу выслушал это молча. Но вместо облегчения, а он ожидал именно его, внутри шевельнулось что-то непривычное. Беспокойство? Нет, он просто не хотел, чтобы вопрос с оценкой завис в воздухе. Только и всего. Однако в конце учебного дня ноги сами принесли его к учительскому блоку для приходящих специалистов. Он сказал себе, что идёт уточнить про домашнее задание. Просто чтобы не терять время. В полумраке коридора он почти столкнулся с женщиной, выходившей из кабинета медпункта. Это была школьная медсестра немолодая, сухая, с вечно поджатыми губами. Увидев Гакушу, она чуть нахмурилась. — Асано-кун, что ты здесь делаешь? Приём окончен. — Я к Масуяме-сенсей. По учебному вопросу. Медсестра поправила очки и странно на него посмотрела. — Масуяма-сенсей? А, эта новая учительница рисования... Так она не здесь. Ей постельный режим прописан, она домой уехала. — Домой? — переспросил он, не скрывая удивления. — Настолько серьёзно? Медсестра вздохнула и, понизив голос, ответила: — Сказать по правде, у неё сильный жар. Иногда простуда даёт о себе знать так, что человек встать не может. Мигрени, головокружения. А ты говоришь про учебный вопрос. Гакушу вернулся в главный корпус, но слова медсестры звенели в голове громче, чем ему хотелось бы. И ещё одна мысль, совсем неприятная: она дала ему второй шанс, хотя сама, вероятно, уже чувствовала себя не очень. Сидела перед ним, спорила, дразнила зная, что через несколько часов сляжет. Это не укладывалось в его систему координат. Вечером, сидя за своим столом в идеально прибранной комнате, Гакушу снова развернул прошлые работы. Техника точна, этого Сёя никогда не отрицала. Он не вкладывал в рисунок свои мысли, душу. Даже когда разрешили делать все, он сделал назло, а не как хотел. Гакушу взял портрет Аяно и начал стирать его. Не полностью, это было бы невозможно. Он изменил яркость первого слоя, превратив портрет в скетч и теперь рисовал поверх. Вернул эту пресловутую черточку обратно, ту, что его рука нарисовала в первый раз без разрешения. Затем, рваными штрихами изобразил чёлку и спрятал левый глаз бывшей ученицы. Школьную форму он не вернул, оставил как есть. Потому что Сёя не учится, а если бы и была ученицей Кунугигаоки, то их форма бы ей явно не подошла.

***

К тому моменту как Сёя вернулась в школу прошло три дня. Она выглядела бледнее обычного, но держалась бодро и даже шутила, раздавая ученикам проверенные работы в конце урока. — Асано-кун, — окликнула она его после урока, когда класс опустел. — Ты принёс? Он подошёл и молча положил перед ней лист. На нём больше не было идеальных гор. Сёя смотрела долго. Настолько долго, что Гакушу почувствовал, как в груди начинает скапливаться напряжение, не привычное холодное превосходство, а что-то более острое, почти тошнотворное. Он не привык ждать. Он не привык сомневаться в результате. Но сейчас он стоял перед ней, как плохой ученик перед экзаменатором, и ненавидел это чувство. — Ты вернул шрам, — произнесла она наконец. Голос звучал тихо, но без обычной насмешки. — В прошлый раз ты стер его. Решил, что это ошибка. — Я передумал. Сёя подняла на него взгляд. Челка по обыкновению скрывала один глаз, но второй смотрел прямо, изучающе. — Почему? Гакушу знал, что она задаст этот вопрос. Знал с того самого момента, как взял карандаш и начал переделывать работу. И все же ответ не шел. Потому что правильного ответа не существовало. — Вы просили нарисовать то, что не выходит из головы, — медленно сказал он, подбирая слова. Сёя моргнула. Медленно, как будто давая себе время осознать услышанное. Затем уголки ее губ дрогнули не в улыбке даже, а в каком-то странном выражении, которого Гакушу раньше не видел. — Это честно, — сказала она и положила рисунок на стол. — Впервые за все время. Гакушу не знал, что с этим делать. Оценка? Похвала? Он не за этим сюда пришел. Он пришел доказать, что способен выполнить задание, и он выполнил. Но вместо привычного удовлетворения от достигнутой цели внутри разрасталась пустота. Потому что теперь, когда рисунок был сдан, он остался перед ней с пустыми руками и странным ощущением, что пари закончилось не в его пользу, но совершенно иначе, чем он ожидал. — Я не понимаю вас, Масуяма-сенсей. — Произнес он. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Внутренний цензор, обычно безупречный, дал сбой. — Вы тратите время на каждого ученика. Вы придумываете задания, которые не имеют отношения к программе. Вы даете вторые шансы тем, кто даже не просил. — Он сделал паузу, подбирая формулировку. — Вам что, больше всех надо? — Почему бы и нет? Я хочу, чтобы на моих уроках люди чувствовали искусство. Вы тут все настолько закрытые и погруженные в учебу, что забываете заглянуть внутрь себя и спросить: «А кто я вообще? Чего я хочу?». Потому что, будем честны, Асано-кун, многие не только в этой школе, но и по всей стране как проклятые учатся не ради себя, а ради своих родителей или других близких. — Ответила Сёя, она откинулась на спинку кресла, отложив рисунок в сторону. — Я не говорю, что это не нужно. Просто, пересмотреть приоритеты. И не быть заложником менталитета, вот что я думаю. — Вас за такие речи легко не только уволят, а сразу депортируют. Повезло, что никто до сих пор не доложил о ваших нарушениях. — Сказал он наконец. — Действительно. — Сёя с улыбкой хмыкнула и кивнула на него самого. — На сегодня урок окончен, Асано-кун. Через две недели будет следующий, обязательно подготовьтесь к нему.

***

[Файл 3. Момент.] Как и было обещано, на следующем уроке Сёя снова придумала новую тему. Многие начали к этому привыкать. Ведь, когда Масуяма-сенсей говорит: — Сегодня у нас знаменательный день. По календарю обычный, но для нас особенный. Сегодня я хочу, чтобы вы изобразили нечто необычное, прекрасное, заставляющее замереть, что увидели за последнее время. Как всегда, это может быть все что угодно, но если вы рисуете ветер, я должна ощутить его, если вы рисуете солнце повторите его тепло. Объявление темы повисло в воздухе. Класс зашелестел. Задвигались кисти, карандаши, альбомы. Сёя, как и обещала, сидела за столом, не вмешиваясь. Сегодня она не помогала. Сегодня она наблюдала. Гакушу смотрел на пустой лист и впервые за долгое время не знал, с чего начать. Задание не имело техники исполнения. Параметры размыты до абсурда. Казалось бы, просто выбрать эффектный кадр, красивый пейзаж, символ. В его распоряжении была любая картинка мира, любое воспоминание. Но стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставало одно и то же. Май. Окна настежь. Она стоит в центре пустого класса, распахнув руки, будто собираясь взлететь. Ветер подхватывает её волосы, и чёлка, всегда прячущая второй глаз, отступает, открывая лицо полностью. Шрам на переносице больше не выглядит уродским. Сёя тогда говорила о рисунках, но голос её звучал как признание. Он тогда не понял. Вернее, не позволил себе понять. А теперь её слова пульсировали в голове, требовали выхода. Гакушу взял карандаш. Пальцы чуть дрогнули и остановились над бумагой. Он вдруг осознал, что именно собирается изобразить, и это пугало больше, чем любой экзамен. Одно дело вернуть портак в тишине своей комнаты, переделать чужой портрет. Другое, нарисовать Её с нуля. Так, как он запомнил. Так, как она отпечаталась в сознании вопреки всем его фильтрам. «Если я сделаю это сейчас, пути назад не будет», — думал он. — «Она увидит. Она всё поймёт». — И всё же рука опустилась. Первый штрих, линия плеча. Сёя не стояла тогда в стандартной учительской позе: прямолинейно, руки по швам. Она была распахнута миру, и эту распахнутость нужно было передать через изгиб. Гакушу набросал силуэт быстрыми росчерками, без обычной своей точности. Он рисовал не ученицу, не модель. Он рисовал ветер, который стал частью человека. Волосы. Вот что оказалось сложнее всего. Они не подчинялись законам статики, они жили своей жизнью и вместе с тем обрамляли лицо, больше не скрывая его. Он рисовал прядки, взлетевшие к вискам, и ту самую чёлку, отброшенную влево. Даже глаз, которого он никогда толком не видел. Пришлось додумывать и, к собственному удивлению, он точно знал, какой он должен быть. Шрам. Он провёл эту линию без колебаний. Теперь он не был ошибкой. Он был ключом. Одежда… Гакушу замер. Обычной формы он не хотел. Строгий пиджак убил бы всё движение, всю лёгкость. Он набросал на плечах что-то вроде лёгкой блузы, свободной, подхваченной тем же ветром. Никаких опознавательных знаков школы, никакой униформы. Только человек. Только миг. Он работал так, как никогда раньше. Краски ложились слоями, свет и тень рождали объём. Он не следил за временем. Он вообще потерял ощущение, что вокруг есть кто-то ещё. Все сорок минут урока сжались в одну бесконечную секунду, застывшую между двумя ударами сердца. Когда Сёя объявила об окончании работы, Гакушу вздрогнул. Он посмотрел на лист и обомлел. С бумаги на него смотрела Она. Живая. Такая, какой он не смел её представить. Рука сама собой легла поверх рисунка. Инстинкт спрятать, не показывать, уничтожить. Но в этот самый момент он встретился взглядом с Сёей. Она сидела за столом, чуть склонив голову, и, кажется, улыбалась краешком губ. Её обычная мягкая ирония сегодня была какой-то другой... выжидательной. Ученики по одному сдавали работы. Некоторые, проходя мимо президента, косились на его прикрытый ладонью лист, но ничего не говорили. Гакушу ждал, пока класс опустеет. Он не мог сдать это при всех. Когда последний ученик закрыл за собой дверь, в кабинете воцарилась тишина. Сёя не торопила. Она просто сидела и смотрела на него тем самым взглядом, который ничего не требует, но всё понимает. — Вы задержались, Асано-кун. — Сказала она негромко. — Вас что-то смущает в работе? — Нет, — ответил он, хотя голос прозвучал хрипловато. — Просто… это личное. — Все сегодняшние работы личные, — напомнила она с лёгкой усмешкой. Он помедлил секунду. Затем поднялся, перевернул лист изображением вниз и положил на край её стола. — Я выполнял ваше задание. Оценивайте. — Сказал он, стараясь звучать ровно. И отступил на шаг, скрестив руки на груди. Сёя взяла рисунок. Перевернула. И замерла. Гакушу ждал. Сердце колотилось где-то в горле, но внешне он оставался каменным. Он видел, как её пальцы чуть крепче сжали лист. Как пробежала по её лицу тень. Не испуга, не возмущения, а чего-то глубокого, почти болезненного, что она тут же погасила. Молчание длилось целую вечность. — Это… — начала она, но голос сорвался. Она прокашлялась. — Это ведь тот самый момент? После урока, когда мы говорили про чувства? — Да. — Вы запомнили его. Это был не вопрос, а утверждение. Гакушу кивнул. Сёя медленно опустила рисунок на стол, но руки не убрала. Она смотрела на своё изображение так, будто видела себя впервые. — Знаете, — сказала она тихо, — художники редко рисуют своих учителей. Разве что по заказу. А тут… Я даже не знаю, что сказать. — Вы просили изобразить то, что заставило замереть, — произнёс Гакушу, и каждое слово давалось с усилием. Сёя подняла на него глаза. Впервые за всё время чёлка не скрывала её лица, она сидела около окна, и свет падал прямо на неё. Гакушу увидел её всю, без помех. И почему-то именно сейчас, когда она была не на холсте, а в реальности, шрам на переносице показался ему не просто допустимым, даже необходимым. Без него она была бы какой-то другой. Не настоящей. — Асано-кун, — произнесла она, и её голос прозвучал странно, не учительский, не наставнический, — вы ведь понимаете, что такие рисунки не выставляют на школьных конкурсах? — Понимаю. — И что оценки за такие работы я не ставлю по стандартной шкале? — Я не ради оценки рисовал, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Сёя моргнула. Потом уголки её губ дрогнули, и она впервые за всё время их знакомства улыбнулась не иронично, не провокационно, а тепло, почти нежно. — Вот теперь вы поняли, — сказала она еле слышно. — Теперь по-настоящему. Она бережно отложила рисунок в сторону, отдельно от общей стопки. Затем встала из-за стола и подошла к окну. Гакушу остался стоять на месте, наблюдая за её силуэтом на фоне закатного неба. Почти такого же, как тогда. — Через две недели у старшей школы запланирована поездка в Киото на три дня и две ночи, — заговорила она, не оборачиваясь. — Культурная программа, храмы, музеи. Класс А едет в полном составе. А меня назначили сопровождающим от учителей, потому что кто-то из основного состава заболел. — Она обернулась через плечо. — Странное совпадение, не правда ли? Гакушу почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не от страха, а от предчувствия. Киото. Другой город. Никаких школьных камер. Никаких посторонних глаз. — Вы намекаете на что-то, Масуяма-сенсей? — спросил он, подозрительно прищурившись. — Я? — Она сделала невинное лицо, но искорки в глазах выдавали её с головой. — Просто сообщаю факт. А выводы делайте сами, Асано-кун. Вы теперь умеете чувствовать, так почувствуйте и это. — Она отвернулась. Гакушу молча поклонился, строго, официально и вышел из класса. Только в коридоре он позволил себе выдохнуть. Сердце колотилось так, будто он только что пробежал стометровку. Киото. Она сказала это так, словно бросала ему спасательный круг. Или вызов. Или и то, и другое сразу. Он не хотел анализировать, что именно заставило его задержать дыхание. Перспектива остаться с ней наедине в чужом городе или осознание, что она сама этого хочет. Сейчас было не время.

***

[Файл 4. Тишина Киото.] Две недели до поездки тянулись иначе, чем обычные школьные дни. Раньше время в Кунугигаоке было спрессовано в блоки: урок, тест, результат, следующий. Теперь же между этими блоками появились зазоры тонкие, как просветы между облаками. Гакушу замечал их всё чаще. На уроках Масуямы он сидел на своём привычном месте, рисовал что требовалось, отвечал, когда спрашивали. Ничего необычного. Но сам Гакушу знал: он больше не тратит энергию на сопротивление. Он просто... ждал. Она не выделяла его. После того, как оставила рисунок у себя, Сёя переключилась на других учеников, с прежней мягкой иронией раздавая советы. Но иногда, проходя мимо его парты, она чуть замедляла шаг. Достаточно, чтобы воздух между ними уплотнялся, а кончики пальцев, державшие карандаш, начинали чувствовать тепло. Они не говорили. Это было бы нарушением неписаного договора. Но сам факт висел в воздухе. За три дня до отъезда директор Асано собрал всех отъезжающих в актовом зале. Стандартный инструктаж: маршрут, храмы, гостиница, правила поведения, недопустимость инцидентов. Сёя стояла среди сопровождающих учителей, сложив руки за спиной, и выглядела непривычно официально. Почти как в первый день. — Масуяма-сенсей будет отвечать за вечернюю перекличку и культурную программу по храмам, — объявил директор.

***

Утро отъезда выдалось ясным. Класс А погрузился в поезд с тихим, но ощутимым возбуждением, даже элита имела право на короткую передышку. Сёя сидела в передней части салона, рядом с другим учителем, и что-то обсуждала, сверяясь с планшетом. Гакушу занял место у окна, ближе к середине, и читал книгу. Но не получалось, строчки плыли, мысли разбегались. Однако, поддерживать видимость исправной оперативной системы приходилось. К полудню поезд прибыл в Киото. Гостиница оказалась традиционной. Рёкан с татами, скользящими перегородками сёдзи и маленьким внутренним садом. Этот был гораздо больше того, куда отправили класс Е. Пахло старым деревом и свежей хвоей. Учеников расселили по комнатам мальчики отдельно, девочки отдельно, учителя на другом конце коридора. После ужина Сёя, как и следовало, провела перекличку. Но отмечая его имя в списке, она задержала взгляд ровно на секунду дольше необходимого. — Завтра с утра храм Киёмидзу-дэра. Не опаздывайте. Все разошлись. Гакушу лежал на футоне, глядя в потолок, и слушал, как засыпают его одноклассники. В час ночи он всё ещё не спал. Воздух действительно был другим и дело было не в высоте над уровнем моря. Он встал, накинул лёгкую кофту и бесшумно вышел в коридор. Ноги сами понесли его к внутреннему саду. Ночной Киото дышал прохладой, луна висела низко, заливая каменные дорожки серебром. Она уже была там. Сидела на деревянной веранде, выходящей в сад, поджав ноги под себя. В простой светлой юкате, с распущенными волосами. Теперь он видел: они падали ниже поясницы, когда она не убирала их в высокий хвост. В лунном свете она казалась почти прозрачной. Не «училка». Просто Сёя. — Я знала, что вы придёте, — сказала она, не оборачиваясь. — Точнее, надеялась. — Вы не спите, — констатировал он, останавливаясь в двух шагах. — Как и вы. — Она наконец обернулась. — Боитесь, что кто-то увидит нас здесь? — спросила она. — Я ничего не боюсь. — Ответил Гакушу. Это была неправда, и они оба это знали. Сёя похлопала рукой по деревянному настилу рядом с собой. Приглашение. Он принял его, опустившись на веранду на расстоянии, которое было чуть меньше формального, но ещё недостаточно близким. — Киото красивый, — произнесла она, глядя в сад. — Завтра увидите. Храм на горе, вид на весь город. Говорят, если бросить монетку в колодец, желание исполнится. — Я не верю в желания, — машинально ответил он. — А зря, — она повернула голову. — Масуяма-сенсей... — Сёя, — перебила она тихо. — Сегодня не урок. Он замолчал. Имя застыло в воздухе. — Сёя, — повторил он. Слово прозвучало странно, почти болезненно, будто он пробовал запретный плод и ещё не определил, отравлен ли он. — Да, Гакушу? — Ответила она. И улыбнулась не как учитель, не как наставник, а как самая обычная женщина. — И что теперь? — Спросил Гакушу, голос прозвучал ровно. — Теперь, — она встала и поправила волосы, — вы идёте спать. Завтра тяжёлый день. По плану у нас бамбуковая роща. Говорят, там легко потеряться. Она сказала это и ушла, оставив после себя запах туши и лёгкий холод. А он остался сидеть на веранде, глядя на сад, и думал о том, что «потеряться» в её устах прозвучало как самое заманчивое обещание в его жизни.

***

[Файл 5. Бамбуковая роща.] Утро после той ночи наступило слишком рано. На завтрак собрались в общем зале. Класс А вёл себя образцово: тихие разговоры, палочки над рисом, никакой суеты. Сёя сидела за учительским столом, снова в строгом пиджаке, снова с планшетом, и ничем не напоминала женщину, которая несколько часов назад произнесла его имя. Почти ничем. Один раз она подняла взгляд от планшета, встретилась с ним глазами и тут же отвела. Но уголок её губ дрогнул ровно на ту микроскопическую долю, которую Гакушу уже научился считывать. Храм Киёмидзу-дэра встретил их толпой туристов, запахом благовоний и головокружительным видом на Киото с деревянной террасы. Ученики рассыпались по территории, разбившись на группы. Официально для культурных заметок, неофициально чтобы хоть немного выдохнуть. Гакушу стоял у перил, глядя на город внизу, когда она подошла. Это выглядело естественно, учитель проверяет, не потерялся ли ученик. — Киото даже звучит иначе. — Больше для приличия произнесла Сёя. — Говорите так, будто никогда не были здесь до этого. — Фыркнул Асано, взглянув на нее. — Была, но для меня каждый раз как первый. А что насчет вас? — Я был здесь и в средней школе, и по делам. Однако, сегодня я вижу его с совершенно другого угла. — Признался Гакушу и сложил руки на деревянном ограждении, переводя взгляд вниз на тропу.

***

К бамбуковой роще Арасияма они приехали после обеда. Это место было другим. Если храм давил величием и историей, то роща поглощала. Высоченные стебли бамбука взмывали в небо, смыкаясь где-то высоко над головой в живой, дышащий свод. Солнце пробивалось сквозь листву рассеянными пятнами, ветер раскачивал стволы. Дорожка уводила вглубь, и идти по ней толпой было невозможно. Ученики растянулись цепочкой, кто-то фотографировал, кто-то просто смотрел по сторонам. Гакушу шёл одним из последних. Он не заметил, когда именно она поравнялась с ним. Просто в какой-то момент они уже шли рядом, достаточно близко, чтобы плечи почти соприкасались. — Здесь легко потеряться, — напомнила Сёя, глядя вверх. — Не отставайте. — Я не теряюсь, — ответил он. Группа ушла вперёд. Звук шагов растворялся в шелесте листьев. Они остались вдвоём в узком коридоре из бамбука одни на всю рощу, на весь город, на весь мир. Он остановился. Она тоже. Тишина звенела. — Гакушу, — сказала она тихо, и его имя в её устах всё ещё звучало как что-то недозволенное. Прекрасное в своей недозволенности. Он поднял руку. Медленно, будто преодолевая сопротивление не воздуха, а чего-то более плотного. Своей собственной истории. Правил. Страха. Кончики пальцев коснулись её скулы. Кожа была тёплой. Сёя замерла. Но не отшатнулась, не одёрнула его. Разве что ресницы дрогнули. Он провёл пальцем в сторону, по тонкой линии шрама. Той самой, которую когда-то стёр с яростью, а потом вернул с тихим упрямством. Теперь он трогал оригинал. И оригинал был живым. Бамбук заскрипел над ними. Или это было что-то внутри? Возможно, та самая броня, которая трещала по швам еще с апреля. Он убрал руку. Это стоило ему больше, чем любая победа на экзамене. — Нельзя отставать, — сказал он. Сёя только кивнула и первой пошла дальше по тропе. Остаток дня прошёл в каком-то тумане. Гакушу механически выполнял программу: ещё один храм, короткая лекция про историю периода Хэйан, групповое фото для отчета. Всё это было на периферии сознания. В центре пульсировало ощущение её кожи под пальцами.

***

Она не подходила к нему весь оставшийся день. И это было правильно. Но вечером, на последней перекличке, она объявила ровным голосом: — Отбой в одиннадцать. Завтра ранний выезд, маршрут вдвое больше. Прошу всех оставаться в номерах после указанного времени. Исключений не будет. Вечером, когда все разошлись по номерам, он снова не мог уснуть. Но теперь причина была другой. В полночь он поднялся и вышел в коридор. Гостиница спала. Лунный свет лился сквозь сёдзи. Он пошёл не к саду, туда мог выйти кто угодно. Он пошёл туда, куда вело его то самое чутьё, которое она разбудила. Учительский блок был в конце отдельного крыла. Он остановился у самой крайней двери. Постучать? Стук разбудит остальных. Уйти? Невозможно. Дверь открылась сама. Сёя стояла на пороге, она не выглядела удивлённой. — Я же говорила: исключений не будет. — Произнесла она негромко, и в голосе не было ни упрёка, ни строгости. Только констатация факта, который они оба уже приняли. — Я и не просил исключений, — ответил он. Они смотрели друг на друга в полумраке коридора. Потом она отступила на шаг, освобождая проход. — Заходи. Номер был маленьким одноместным, в отличие от ученических. Остальные сопровождающие учителя были мужчинами, поэтому Сёя получила отдельную комнату. Футон уже расстелен, на низком столике открытый блокнот, карандаш, чашка остывшего чая. Лунный свет падал из окна на татами. Дверь за ним закрылась. Они остались вдвоём. Впервые по-настоящему, без получасового лимита, без оглядки на коридор. — Ты понимаешь, что это? — Спросила она тихо. — Понимаю, — ответил он. Она смотрела на него долго, изучающе. Потом подошла ближе, чем когда-либо. Он поднял руку, но теперь не остановился на полпути. Кончики пальцев коснулись её виска, скользнули вниз по щеке, остановились на линии шрама. Она улыбнулась без обычной иронии. И сделала то, чего он не ожидал: сама сократила расстояние. Её губы коснулись его. Это был не поцелуй даже, скорее вопрос. И он ответил. Его руки легли на её плечи, не сжимая, не требуя, просто обозначая присутствие. Сёя подалась вперёд, и теперь они стояли, прижавшись друг к другу, в центре маленькой комнаты, залитой луной. Первый поцелуй был осторожным. Второй глубже. Третий уже не считался. Она пахла тушью, чаем и чем-то едва уловимым. Его пальцы запутались в её волосах, они оказались мягче, чем он представлял. Те выглядели колючими, жесткими. — Гакушу, — выдохнула она, отрываясь на секунду, — ты точно знаешь, что делаешь? — Нет. — Честно ответил он. — И это самое странное. Я всегда знаю, а сейчас нет. — Это нормально для человека. — Она погладила его по щеке. Он поцеловал её снова. Теперь уже без вопросов. Они опустились на футон медленно, неуклюже, как люди, которые понимают, что переходят черту, но ни один не хочет останавливаться. Юката соскользнула с её плеч, и он увидел тонкую цепочку на шее. Маленький крестик, которого он никогда не замечал. Его ладонь спустилась ниже, касаясь талии, Сёя чувствовала как чужие холодные руки сжимают ее, заставляя дыхание прерваться. Асано нависал над ней, оставлял горячие поцелуи везде где только мог, запоминая каждую родинку, каждую выпирающую косточку. Сёя обрывисто дышала, но руки уже стягивали его юкату, открывая самое приватное тело в школе. Рыжие волосы растрепались, сиреневые глаза блестели в темноте. Кажется, Асано Гакушу выглядел так впервые в жизни. И не торопился что-то с этим сделать, не пытался поправить челку или контролировать эмоции. Прежняя система дала сбой. Слова были не нужны. В отличие от чувств, они стираются из памяти, а значит бесполезны. Наслаждение остается. Не сдерживаясь больше, не тратя этот уникальный час почем зря, минуя последний рубеж они становятся едины. Она целовала его так, будто каждый раз рисковал стать последним. Гакушу, не изменяя себе, не позволял оставаться ведомым, возможно это было единственное, что он не мог выбросить из головы. Только это не было так раздражающе как он привык. Везде, где он появлялся нужно было бороться за место под солнцем, ни с кем нельзя было расслабиться на все сто процентов. Нельзя показывать уязвимость. Но с Масуямой было иначе, его положение не оспаривалось. Не нужно было сопротивляться, что-то доказывать. Сегодня, здесь и сейчас он мог просто чувствовать. Он медленно вошел в нее, прерывисто вздыхая. Масуяма сжала челюсть, сдерживаясь чтобы не застонать и не разбудить весь остальной рекан. Руки дрожали, но быстро нашли себе место на плечах парня. Гакушу двигался медленно, изучающе как и все в его жизни. Чувствуя, как училка сжимается вокруг него. С каждым движением Сёя выдыхала, и ее пальцы вцеплялись в плечи все сильнее, отчаянней, больнее. Толчки стали чаще, глубже. Звуков почти не было, нужно было строго соблюдать тишину и сдерживать абсолютно каждый протяжный стон, каждый вздох. Безумно сложно, неудобно, но это все что могли себе позволить учитель и ученик во время школьной поездки. Асано чувствовал как сбивается дыхание Сёи, как она напрягается. Он сам был уже на грани, мышцы сводило, темп стал рваным, отпуская контроль. Он видел как Сёя выгнулась широко раскрыв глаза, руки с его плеч соскользнули с целью прикрыть рот. Она сжалась, содрогаясь и сжимая его самого. Этого хватило чтобы кончить следом, чувствуя, как мурашки проходятся по всему телу. Он не двигался некоторое время, не засекал. Просто дышал, чувствуя, как прежний мир перевернулся. Потом он привстал и рухнул рядом с Сёей ловя ее дыхание краем уха. Кажется, придется остаться здесь. — О чём ты думаешь? — Спросила она. — О том, что не смогу нарисовать это, — ответил он. — Не хватит таланта. — Я занижала тебе оценки, чтобы ты почувствовал. Кажется, перестаралась. — Она тихо рассмеялась. — Нет. — Он повернул голову и встретил её взгляд. — Ты сделала ровно то, что нужно. Она протянула руку и убрала прядь волос с его лба. — Завтра мы вернёмся в школу... — Сказала она. — Там всё станет сложнее. — Я знаю. — Ты готов к этому? Он помолчал, прежде чем ответить. — У меня никогда не бывает легких испытаний. Я привык. Она прижалась к нему с простой нежностью. — Тогда спокойной ночи, Гакушу. — Спокойной ночи... Сёя. Она заснула. А он ещё долго лежал, слушая её дыхание и чувствуя, как внутри него что-то перестраивается. Но не ломается. В Кунугигаоке их ждала система, директор, правила. Но здесь что-то изменилось безвозвратно. Монолит дал трещину и сквозь неё пробивался свет.