спасти ангела

минджон очень часто ошибалась. неправильные решения проследовали её в повседневной жизни и, словно хвост, неслись за ней, как бы быстро она не бежала. всё всегда начинается с мелочей: купить не то, что просили, прогадать по времени и пропустить автобус, сложить тетрадь не в ту стопку или перепутать людей на улице. заказать одежду не своего размера — забрать еë, конечно, думая «да и так нормально будет. не критично», а потом долго-долго уговаривать себя, что сидит не так плохо, а вообще можно ведь и перешить. минджон не пересчитать сколько раз всё это с ней случалось. и, наверное, так у всех-всех людей на планете и, возможно, не только на планете и не только у людей. вот только минджон как будто всю жизнь только и делает, что ошибается. нет ведь ничего плохого во всех этих малюсеньких, совсем незначительных промахах. дело не в них вовсе. из раза в раз минджон запинается, спотыкается, врезается во что-то более существенное. одно дело, когда ты сел на другой автобус и уехал в противоположную сторону от дома в десять вечера, а другое, когда люди смотрят на тебя так — то ли жалобно, то ли с отвращением, а может и с ненавистью. выбери свое, как говорится. минджон приходится выбирать всё. чтобы уж тут не ошибиться. она неудачно шутит, говорит и двигается — не к месту, не вовремя, некстати, да и смеётся невпопад. по ним видно, по ним по всем видно, что они думают — что ей лучше вообще не открывать рот, что говорить ей стоит как можно реже, а еще лучше совсем перестать. по ним видно, и она знает. поэтому молчит. молчать — легко. сложнее ошибиться, но всё ещё возможно. всё ещё можно сделать что-то не так. пойти, дёрнуться, подвинуться, посмотреть. даже слишком много тишины иногда становится проблемой. тогда стоит никогда не шевелится. стать статуей. замереть и превратиться в камень. стоит быть как три мудрые обезьяны. правда, в не самой правильной интерпретации. «не слышу зла» — слышу, но мне не хочется; «не вижу зла» — не отрываю взгляд от пола, вдруг, посмотрю не так; «не говорю о зле» — не то скажу, так от меня не будет проблем. ей было бы проще не существовавать. не убить себя, не умереть. пропасть, исчезнуть без следа — как будто атомы давно взорвавщихся звезд никогда не собирались в такую неловкую, бесмысленную, жалкую фигуру. кончик ручки слишком сильно вжимается в бумагу. минджон горбится, буквально сворачивается над столом, когда мысли в очередной раз слишком сильно врезаются в голову, как грузовой поезд. хотя, лучше бы это был настоящий состав — это был бы первый и последний раз. ей бы не приходилось терпеть это снова и снова. хочется кричать. хочется вогнать ручку себе в горло, чтобы никогда больше не имеет возможности даже шептать. горло болезнено сжалось, а звук биения сердца слышат, наверное, даже соседи. минджон чувствует, как дыхание сбивается. больно. ей больно вздохнуть. будто в воздух вокруг стал состоять из аммиака температурой под двести градусов. минджон сползает с кресла. сворачиваясь в клубочек на полу, вспоминает как с бабушкой в детстве ходила в церковь, как заучивала молитвы, как никогда не могла ничего запомнить и как возненавидела бога, когда он забрал у неё брата. приходится повторять первые строки «отче наш». она позлится на себя попозже, если не умрет от асфиксии под столом в своем общежитии. слезы текут по её лицу. она чувствует сырость в левом ухе и солёный вкус на языке. а ещё теплые руки на своей коже. она пытается открыть глаза, посмотреть, может за ней уже пришёл ангел, о которых расказывала бабушка в детстве и бредила в последние дни жизни. всё сливается в мыльное пятно под пеленой слез. минджон снова закрывает глаза — у неё уже и сил нет держать их открытыми. положение тела меняется. она ощущает как кто-то прижимает её к себе. в нос бьёт знакомый запах. даже короткие вдохи сквозь всхлипы дают уловить жасминовый чай и водяные лилии на коже джимин. джимин... минджон неосознанно хватает рукав чужой куртки, будто это последний шанс остаться здесь (казалось, еще недавно она грезила об обратном?) . кожа на костяшках бледнеет, просвечивает так, что видно как натягиваются сухожилия и набухают вены. ещё чуть-чуть и кажется какая-нибудь из них взорвется от страха и сожаления, текущим по ней. холодная ткань под щекой помогает признать реальность. она не считала, сколько бесконочно долгих секунд-минут-часов прошло. но тихий голос, пробивщийся сквозь грохот сердца нажал на кнопку окончания счёта на чьём-то секундомере. — я здесь, минджон. всё будет хорошо. дыши... вот оно! минджон снова слышит! снова чувствует и осознаёт, что чувствует! вдохнуть полной грудью всё еще не выходит. горло будто стянуло толстой веревкой. но минджон рада и тому, что слова не остались висеть в воздухе, а дошли до неё. рада, что джимин оказалась здесь. рада, что джимин есть. минджон почти уверена, что единственное верное решение она приняла, когда на громкое «привет! я ю джимин, у меня ещё нет соседки по комнате. не хочешь жить со мной?», ответила «да, хочу». вспоминая их знакомство, она всегда корчится от неловкости. «нужно было ответить не так тихо», «мой голос звучал ужасно», «она наверное жалеет, что предложила тогда». мысли роем кружатся в голове, а джимин всегда, будто чувствуя, ловит их метафорическим сачком и убирает в банку. не как бабочек, как ос. с острыми жалами, которые то и дело врезаются в тело, мозг и сердце. кажется, будто джимин абсолютно не боится уколоться. будто жужжащие пули в её руках никогда бы не смогли её покалечить. минджон в это никогда не поверит, даже если джимин из раза в раз говорит, что всё нормально. потому что знает. потому что видела. потому что знает, что видела. та джимин на полу ванной, и то лезвие, лежащее рядом с ней. её трясущиеся руки и страх в глаза. они въелись в сознание как осветлитель, попавший на черную футболку во время покраски волос — ржавое пятно у воротника, которое напоминает о том моменте. на него не обязательно смотреть. ты просто думаешь об этом. всегда. и минджон думает об этом прямо сейчас. прижатая чужими руками, крепко, но осторожно, будто её боятся сломать окончательно. «я добавляю ей ещё проблем» — единственная мысль в её голове. слезы уже не идут. её захлестывает чувство стыда. горечь появляется на задней стенке горла. — мне так жаль, джимин... прости меня, мне так жаль... минджон сильнее вжимается в чужое тело. и джимин тянет ближе, хотя куда ещё. следующая стадия— совмещение атомов. — чш-ш, тебе не за что извиняться, — рука джимин перебирает её волосы, — ты ничего плохого не сделала. это паническая атака, такое случается. — снова. слишком часто. — хоть каждый час, минджон. я буду тут. — ты не можешь... — у неё нет сил закончить. — я буду делать всё, что в моих силах. мы обе будем. сейчас тебе нужно глубоко вдохнуть, слышишь? вместе со мной, хорошо? минджон слушается, даже почти кивает. концентрируется на движениях грудной клетки под щекой. тяжело, больно. легкие жжёт. она наконец вздыхает полной грудью. в буквальном смысле, делает глоток свежего воздуха. она чувствует, как джимин облегчено выдыхает, и повторяет за ней. но без облегчения. давит, давит, давит. минджон всë ещё чувствует тяжесть на плечах и тески на своей голове. но сейчас ей легче. легче, когда джимин держит её в своих руках, на плаву, в этом мире. хотя сама вот-вот упадёт в бездну. минджон знает, и думает, что, должно быть, тот ангел, о котором говорила бабушка в детстве всё-таки пришёл к ней. он громко предложил ей жить вместе, вошёл в её жизнь и, минджон очень хочется, чтобы никогда не уходил. ангел спас её. а ей нужно спасти ангела. — ты уже спасла, — минджон слышит шепот, прежде, чем её сознание отключается.