По разные стороны

Питер, начало девяностых. Вечер. Сентябрь. Дождь шел третий день подряд — мелкий, нудный, не ливень, а водяная взвесь, от которой нет спасения. Лиза сидела на кухне, привалившись спиной к стене, и смотрела в окно. За ним не было ничего интересного — серое небо, мокрые крыши, редкие огни в чужих квартирах. Она смотрела и думала, что Питер в сентябре похож на старую открытку, которую забыли на чердаке: красиво, но сыро и никому не нужно. В квартире стояла тишина. Старый дом на улице Чайковского вообще был тихим — толстые стены, высокие потолки, соседи-пенсионеры, которые ложились спать в девять и не задавали лишних вопросов. Лиза купила эту квартиру три года назад не ради престижа, а ради этой самой тишины. Здесь можно было дышать. Здесь можно было не ждать удара в спину каждую секунду. На подоконнике стоял горшок с алоэ. Его притащил Лева полгода назад со словами: «Лиза, это растение выживает даже у тех, у кого руки из жопы растут, так что у тебя точно есть шанс». Алоэ выжило и даже разрослось. Лиза иногда смотрела на него и думала, что они в чем-то похожи. Дверь открылась без стука — ключи были только у Левы. Он вошел в прихожую, отряхивая зонт, и привычным движением повесил пальто на крючок. — Лиза, солнышко, ты опять в темноте сидишь, — донеслось из прихожей. — Честное слово, когда-нибудь я приду, а ты тут уже ультразвуком общаешься, как летучая мышь. Включи свет, а? У меня руки заняты. Она не ответила. Лева заглянул на кухню, щелкнул выключателем и с порога оценил обстановку — пустой стол, немытая чашка в раковине, она сама, сгорбленная у окна. — Понятно, — сказал он, ставя пакет на стол. — На столе шаром покати, в раковине бардак, а ты сидишь с таким лицом, будто тебе счетовод из налоговой приснился. Рассказывай давай. Что стряслось? Лиза не обернулась. Продолжала смотреть в окно. — Ничего не стряслось, — ответила она ровным голосом. — Все тихо. Лева хмыкнул и принялся выгружать продукты из пакета: сыр, хлеб, виноград, который в сентябре еще можно было достать по человеческой цене, бутылку красного вина. — Вот это «все тихо» в твоем исполнении звучит хуже, чем у других «полный пиздец», — заметил он, расставляя все на столе. — Потому что когда у тебя тихо — это значит, что тишина внутри, а не снаружи. — Он достал штопор, ловко откупорил бутылку и разлил вино по бокалам. — Я принес ужин, так что давай, выкладывай по порядку: что тебя гложет, с каких пор и почему ты молчишь, вместо того чтобы попросить помощи у единственного человека, который тебя терпит. Лиза наконец отвернулась от окна. В неярком кухонном свете ее лицо выглядело осунувшимся, а темные глаза казались почти черными. Она взяла бокал, покрутила в пальцах, но пить не стала. — Шрам вчера сказал, что баба не может управлять, — произнесла она. — Что рано или поздно я сорвусь, и он лично проследит, чтобы я закончила там же, где начинала. Лева на секунду замер с бутылкой в руке. Потом поставил ее на стол, сел напротив Лизы и пододвинул к ней бокал поближе. — Шрам — это ископаемое, — сказал он. — Он живет по понятиям, которым сто лет в обед, и думает, что до сих пор в силе. Он тебе это говорит не потому, что так считает, а потому что ссыт. Обыкновенно ссыт, Лиза. И правильно делает, между прочим. Только вот ты слушаешь и начинаешь в себе сомневаться, и это меня реально беспокоит. — Я не сомневаюсь, — отрезала Лиза. Лева взял свой бокал и откинулся на спинку стула. — Сомневаешься. Ты сидишь в темноте, пялишься в стену и крутишь в голове слова старого мудака. Это и значит сомневаться. — Он отпил вина. — Выпей и послушай меня. Ты построила империю с нуля. Ты вылезла из такого дерьма, из которого не каждый мужик вылез бы. У тебя есть «Миражи», у тебя есть связи, у тебя есть я. И никакой Шрам тебе не соперник. Его время уходит, твое только начинается. Чего ты боишься на самом деле? Лиза отпила наконец из своего бокала. Поставила его на стол и сложила руки перед собой. — Я не боюсь Шрама, — сказала она. — Я боюсь, что он прав про одиночество. Империя на мне завязана — это сила, но это и слабость. Если завтра со мной что-то случится, все посыплется к хуям. Потому что нет никого, кто подхватит. Ты не в счет — ты держишь «Миражи», но криминальную сторону ты не тянешь, и слава богу, не надо тебе туда лезть. Вадим исполнительный, но он солдат, а не стратег. А я одна, Лева. Понимаешь? Одна. Лева помолчал, обдумывая ее слова. Покрутил бокал в пальцах, глядя, как вино оставляет маслянистые дорожки на стекле. Потом посмотрел на Лизу — без обычной иронии, тем редким взглядом, который позволял себе только с ней и только в такие моменты. — Так, — сказал он. — Давай по логике. Тебе нужен кто-то, кому ты сможешь доверять. Не просто исполнитель, а правая рука. Кто в случае чего подхватит дела и не даст империи рухнуть. Я правильно понимаю? — Примерно. — Тогда где такого человека брать? Со стороны — рискованно, можно нарваться на подставу. Из своих? Все уже при деле. Вадим на охране, Марина с девочками, я в «Миражах». Значит, остается один вариант: найти кого-то нового. Свежего. Незасвеченного. Кто еще не повязан обязательствами с другими группировками. Лиза усмехнулась и покачала головой: — И где я такого найду? На Невском? С табличкой «ищу заместителя, оклад высокий, соцпакет»? — Ну, на Невском вряд ли. А вот у Жозефины — может быть. Лиза подняла бровь. Лева заметил это и развел руками: — А чего такого? Ты сама оттуда. Я, блядь, тоже не из Эрмитажа вышел — между стрип-баром и борделем разница небольшая, поверь. Марина оттуда. Половина наших девочек в «Миражах» через такое прошли — и ничего, работают, верные, надежные. Иногда на самом дне такие самородки попадаются, что диву даешься. Просто их никто не ищет там, где они есть. Все хотят готовенькое, а ты никогда не боялась копаться руками. Лиза взяла бокал и сделала еще глоток. — И ты предлагаешь мне поехать к Жозефине прямо сейчас? — Я предлагаю тебе поехать к Жозефине и глянуть, кто там есть, — ответил Лева. — Не как Белая Ворона в поисках кадров, а как обычно: «для Льва Саныча, он у нас гурман, подайте ему чего поострее». Это ни у кого вопросов не вызовет — все привыкли, что я парень с фантазией, а ты у меня девочка терпеливая и заботливая. Заодно развеешься. Сидеть дома и пережевывать слова Шрама — это не отдых, Лиза. Это мазохизм какой-то. Лиза допила вино и поставила бокал на стол. — Ладно, — сказала она и поднялась. — Съезжу. Только не потому, что ты меня уговорил, а потому что дома сидеть действительно тошно. — Ой, да мне по барабану, почему, — отмахнулся Лева, тоже вставая. — Главное — выйди из квартиры и перестань смотреть в стену, как в карцере. — Он взял со спинки стула ее пальто и протянул Лизе. — Только зонт возьми, там все еще дождь, а ты вечно мокрая ходишь. И скажи водителю, чтобы ждал у подъезда, а не за углом, как в прошлый раз. Лиза взяла пальто, накинула на плечи. — Ты останешься? — Поеду в «Миражи», — ответил Лева, поправляя воротник ее пальто. — У меня отчетность не сведена, и если я ее запущу, мы с тобой до утра будем считать убытки. А я, знаешь ли, не фанат работать по ночам — мне моя красота дороже. — Он помолчал, потом добавил уже без улыбки: — Лиза, я серьезно. Съезди, отвлекись. Иногда самые важные встречи случаются, когда ты их вообще не ждешь. — Ты в философы записался? — спросила Лиза, оборачиваясь в дверях. — Я всегда был философом, просто ты за моей неземной красотой глубокого ума не замечала. — Он подмигнул. — Все, иди уже. И не задерживайся там до утра — завтра у нас планерка. Лиза вышла в прихожую, взяла зонт с тумбочки и открыла дверь. Лева остался на кухне. Он опустился обратно на стул и посмотрел на два бокала — один пустой, второй почти нетронутый. — Найди кого-нибудь, Лиза, — сказал он тихо в пустоту. — Нельзя вечно все на себе тащить. Водитель ждал у подъезда. Лиза села на заднее сиденье, назвала адрес и откинулась на спинку, глядя, как за окном проплывает мокрый вечерний Питер. Фонари размывались в лужах, прохожие жались под козырьками подъездов, а город казался огромным аквариумом, в котором все рыбы давно съели друг друга. К мадам Жозефине. Выбирать «девочку для мужа». Обычное дело. Но внутри что-то зудело — странное предчувствие, которое Лиза не могла ни объяснить, ни проигнорировать.