Рыбка моя

Ладожское озеро в середине зимы – это не просто географическая точка на карте. Это бескрайняя, ослепительно-белая пустыня, где горизонт размывается в серой дымке, а ветер, кажется, рождается где-то в недрах самой вечности, чтобы со свистом пронестись над ледяным панцирем, обжигая щеки и забираясь за воротник. Тишина здесь звенит. Она плотная, вязкая, нарушаемая лишь хрустом снега под ногами да далеким, утробным треском льда, который живет своей, непонятной человеку жизнью. Себастьян Феттель, четырехкратный чемпион мира, человек, привыкший к запредельным перегрузкам и адреналину, чувствовал себя здесь абсолютно потерянным. Он стоял посреди этого белого безмолвия, похожий на неуклюжего, но очень дорогого снеговика. Даниил экипировал его по высшему разряду: многослойная экипировка, словно перед выходом в открытый космос. Термобелье, флисовая кофта, пуховая жилетка и, наконец, тяжеленный, почти до пят, тулуп из овчины, который Квят с гордостью назвал «сибирским доспехом». На ногах – валенки с калошами, на руках – огромные, негнущиеся рукавицы-верхонки. И все равно Себастьяну было холодно. По-настоящему, пронизывающе холодно, как никогда в жизни. Мороз, казалось, обладал интеллектом. Он находил малюсенькие лазейки, пробирался сквозь швы, кусал кончики ушей, спрятанные под шапкой-ушанкой, и заставлял нос превратиться в бесчувственную ледышку. «Зимняя рыбалка, Себ, — сказал ему Даня, когда они еще сидели в тепле питерской квартиры. — Это медитация. Это философия. Ты поймешь». Сейчас, на пронизывающем ветру, Себастьян ничего не понимал. Он видел только суровое, но довольное лицо Даниила, который, казалось, вообще не чувствовал холода. Квят был в своем мире. Ловкими, отточенными движениями он при помощи ледобура, похожего на инопланетный инструмент, уже проделал в полуметровом льду несколько аккуратных лунок. Лунок много, потому что «рыбу надо искать, она не дура, чтобы к тебе сама плыть». — Ну что, Себастьян, хочешь попробовать? — Квят кивнул на второй ледобур, поменьше. В его глазах плясали чертики. Феттель кивнул. Не потому, что хотел ловить рыбу, а просто чтобы согреться. Он взялся за рукоятку неуклюжими руками в варежках. Даня подошел, поправил его хват, встав сзади и накрыв его руки своими. — Плавно, без нажима, — его голос раздался у самого уха. — Лед сам поддастся. Почувствуй ритм. Себастьян начал вращать. Сначала неловко, царапая лед, но потом и правда поймал ритм. Вжик-вжик-вжик – пели ножи, вгрызаясь в промерзшую толщу. Снежная крошка летела из-под бура. И тут произошло чудо. Холод отступил на задний план. Осталось только это монотонное, гипнотическое действие и ощущение того, как под твоими руками, сантиметр за сантиметром, прорезается окно в темную, таинственную бездну. Когда бур с хлюпающим звуком провалился вниз, и из лунки хлынула вода, Себастьян издал торжествующий, почти детский вопль. — Есть! Даня, смотри, я сделал! — его лицо раскраснелось, на ушанке иней, но глаза сияли чистейшим, незамутненным восторгом. Он заглянул в круглое отверстие, где в абсолютно черной воде плавали ледяные крошки. — Там кто-то есть? Что это за рыба? — Это, мой дорогой немецкий друг, — наставительно произнес Даня, уже устроившийся на своем складном ящике у пары других лунок, — потенциальное место обитания самого загадочного и желанного трофея – налима. Рыба ночная, холодолюбивая, зимой нерестится. Хитрая, как не знаю кто. Ты пока что просто дырку в бюджете нашей экосистемы провертел. Но Себастьян его уже не слушал. Он завороженно смотрел в свою лунку, опустив туда короткую удочку-балалайку с блесной, которую ему дал Даня. Он не понимал, что делать дальше. Вся его инженерная и гоночная гениальность была бессильна перед мутью ладожской воды. Он просто дергал рукой, то поднимая, то опуская поплавок, не чувствуя ни дна, ни поклевки. А Квят рыбачил. Это была не ловля, это была какая-то первобытная магия. Он сидел, немного ссутулившись, его лицо было абсолютно спокойным и сосредоточенным. Удочка в его руке почти не двигалась, он лишь едва заметно подыгрывал кистью. И одна за другой, на лед летели рыбины. Серебристые, с сиреневым отливом, плотвицы. Полосатые, колючие окуни с алыми плавниками, которые яростно боролись за жизнь. Увесистые подлещики, отливающие золотом. Они били хвостами по льду, затихая на морозе, превращаясь в ледяные скульптуры. Ведро Дани наполнялось с какой-то нереальной, пугающей быстротой. — Как ты это делаешь? — с благоговейным ужасом спросил Себастьян, у которого за полчаса не случилось ни одной поклевки. Он чувствовал себя котенком, которого привели смотреть на тигра. — Я же говорю, медитация, — усмехнулся Даня, ловко снимая очередного окуня. — Ты чувствуешь дно? А рыбу? Ты с ней должен в домино играть. Туда-сюда. Заинтересовать. А ты колотишь ей по голове, она от страха зарывается в ил. Солнце, так и не поднявшееся высоко, начало клониться к закату, окрашивая ледяную пустыню в пастельные, розовато-лиловые тона. Мороз крепчал. Восторг Себастьяна прошел, и на смену ему вернулась дрожь. Уже не легкая, а колючая, пробирающая до костей. Зубы начали выбивать мелкую дробь, пальцы в валенках он уже почти не чувствовал. Даня, словно почувствовав это, глянул на ведро, почти полное, потом на сжавшегося в комок Феттеля. — Ладно, чемпион, на сегодня хватит. Лимит по налимам все равно еще на следующий год останется. Сворачиваемся. Он быстро и сноровисто собрал удочки, ссыпав улов в пакет. Себастьян пытался помочь, но только неуклюже мешался, отчего Квят только тихо посмеивался, похлопывая его по спине. Они дошли до машины – старого, но надежного внедорожника Дани, который был припаркован прямо у съезда на лед. Забросив вещи в багажник, Даня открыл заднюю дверь. — Залезай, — скомандовал он. Себастьян не заставил просить дважды. Он рухнул на заднее сиденье, дрожа всем телом. В машине было лишь немногим теплее, чем снаружи. Абсолютно ледяной салон. Даня залез следом, захлопнув дверь, подался вперёд, к водительскому седенью и запустил двигатель. Печка засвистела, но пока гнала лишь холодный воздух. Себастьян сидел, втянув голову в плечи, и мелко трясся. Его губы посинели. Даня посмотрел на него, и в его глазах не было ни капли насмешки, только теплая, почти нежная забота. — Ну-ка, иди сюда, — негромко сказал он, расстегивая свой огромный пуховик. — Термобелье, тулуп... Глупости все это. Лучшее отопление – это человек. Он сгреб Себастьяна, как большого, замерзшего щенка, и притянул к себе. Феттель не сопротивлялся. Наоборот, он инстинктивно потянулся к источнику живительного тепла. Он полностью обмяк в руках Дани, уткнувшись ледяным носом в изгиб его горячей шеи. Квят положил на него свой пуховик, как одеяло, обхватывая его крепкими руками, одной – поперек спины, второй – прижимая его голову к своей груди. Он начал энергично, но нежно растирать ему спину, плечи, пытаясь разогнать кровь. Себастьян лежал в этих объятиях, чувствуя, как от тела Дани исходит сухое, ровное, невероятное тепло. Он слышал глухой, успокаивающий стук его сердца. Это было уютнее любого камина, надежнее любого гоночного кокпита. Он поджал ноги в валенках, становясь еще компактнее. — Глупая, ваша русская, рыба... налим... — пробормотал он, и его голос прозвучал глухо и заложенно. Он шмыгнул покрасневшим носом, и этот звук был полон какого-то беспомощного уюта. — Глупая, — согласился Даня, улыбаясь в его макушку. — Зато ты лед сверлишь как бог. Лучше всех. — Я... я совсем не это хотел сказать, — Себастьян еще раз шмыгнул носом, устраиваясь поудобнее. Его дыхание становилось ровнее, дрожь постепенно унималась. — Я хотел сказать.. Что даже не смотря на мороз.. Это было.. Это был интересный и классный опыт.. Спасибо. Даня ничего не ответил. Он лишь чуть крепче сжал свои объятия, продолжая поглаживать Себастьяна по спине. За окнами машины, в сгущающихся сумерках, простиралось бескрайнее, суровое Ладожское озеро. В багажнике лежал полных пакет окуней и плотвы. А здесь, на заднем сиденье, в мире было всего два человека, и тишина между ними была наполнена гораздо большим теплом, чем могла дать любая, даже самая совершенная система отопления.