Релаксация для Паучка

Цифры были единственной честной вещью в этой жизни.

Они не врали, не умирали и не говорили «я люблю тебя» и «мы всегда рядом с тобой», чтобы через год исчезнуть. Это произошло уже дважды. Трижды, если считать дядю Бена, но тот хотя бы остался лежать на асфальте, а не растворился в воздухе, как родители. А затем и тетя Мэй. Она ушла тихо — в три часа ночи, от разрыва аорты, которую врачи назвали «отсроченным горем из-за смерти мужа». Питер тогда понял: значит, горе можно отсрочить, но не отменить. Как период полураспада урана. Оно ждет. Только и всего. К пятнадцати годам он знал о себе три вещи: — он умнее любого взрослого в радиусе мили, если даже не больше; — его пальцы прилипают к стеклу, когда он перестает контролировать себя; — если не думать о прошлом, оно не болит. Почти. Третье было ложью, но Питер привык жить с ней. С этой сладкой, тянущей ложью, которая еще держала его на плаву. Она помещалась в рюкзак, который он носил с собой из одной приемной семьи в другую, и весила ровно столько, сколько весит пачка старых писем и один билет в кино, который они с дядей Беном так и не успели использовать. Иногда он думал, что если бы мог переписать прошлое, как уравнение. Он бы нашел корень. Но корня не было. Прошедшего уже не изменить. Как бы Питер не горевал, ему нужно было справляться. Если не для себя, то для других, ведь пусть он, Питер, и не мог помогать людям рядом, зато его второе эго, его второе я, что поселилось в нем после случайного укуса радиоактивного паука, могло спасать людей.

А могло и уничтожать.

Когда силы только проснулись, он разнес дом новой семьи за один день. Дверь слетела с петель от попытки повернуть ручку. Кран треснул под пальцами, залив соседей снизу. А стакан воды лопнул у него в ладони, впивая свое стекло ему в руку. Он смотрел, как кровь смешивается с водой на кафеле, и думал: «Это теперь на всегда?» Семья вернула его на следующий день, а в деле появилась пометка: неуправляем, опасен для себя и окружающих. Через несколько месяцев же, когда он только решился выходить на улицу в своем самодельном и детском костюме Паука (все таки, в приюте нелегко достать хорошую ткань, а также многие другие вещи, когда за тобой ведётся тотальный контроль), он впервые попал в драку, защищая какую-то неизвестную ему девушку от двух парней, что к ней пристали. Треск чужих костей под его кулаком был точно таким же, как хруст дядиного позвоночника об асфальт, а запах крови тут же показал ему перед глазами умирающего Бена. Питер не плакал той ночью, он не мог, он уже вылил все в могильную землю. Он просто вцепился в подушку зубами и считал до тысячи. После этого Питеру пришлось очень долгое время осторожничать и учиться, дабы никого и ничего не покалечить. Он заставлял себя брать в руки куриное яйцо и не давить его сразу. Сначала — сжимал до первой трещины. Потом ослаблял хватку на 0,37 ньютона. Он записывал каждый результат в тетрадь, которую прятал под своей кроватью. Потому что цифры не предавали. Цифры говорили ему, кто он теперь. Именно они рассказали ему об ускоренном метаболизме, о силе, о том, как быстро восстанавливаются его ткани. А еще о том, насколько он перестал быть Питером-Неудачником-Паркером. И насколько ему теперь придётся притворятся, что он им еще остался. Он не знал тогда, что есть еще один человек, который считает лучше него. И что этот человек скоро войдет в его жизнь с цифрами, от которых не спрячешься.

***

Тони Старк знал, что цифры всегда рядом.

Он измерял все в своей жизни. Скорость авто, процент заряда, работоспособность дугового реактора. Дни, до того момента, когда его мозг перестанет требовать чашку кофе и отключится, выдав напоследок какую-нибудь красивую фразу, дабы впечатлить детей, что будут изучать его биографию в учебниках физики. То, что Тони не мог посчитать, он просто игнорировал. Например, такие вещи, как сны, мечты и чувства. Все это просто не имело ценности, ведь выделить, записать в таблицу и рассчитать все было просто невозможно. Намного легче было забыть о существовании этих вещей.

Намного легче просто функционировать, чем жить.

К сорока пяти годам он знал о себе три вещи: — он гений, породивший хаос в виде ракет SI, которые впоследствии чуть его не убили; — он может починить все, кроме собственной совести; — если не думать о будущем, оно не пугает. Почти. Третье было самообманом, но Тони уже разучился различать, где правда, а где удобная для него ложь. Ложь жила у него в груди — светилась синим, гудела, держала его живым. А правда хранилась в архивах Щ.И.Т.а, в отчетах на компьютере. Он считал не для того, чтобы понять мир. Он уже знал — мир хрупок и постоянно просит помощи Железного Человека, точно также как и Николас Фьюри, играя справедливого отца вселенной. Тони считал для того, чтобы не чувствовать. Каждое утро начиналось с отчета Пятницы: температура в комнате, количество пропущенных звонков от инвесторов, от Пэппер, процент износа брони и дугового реактора. Цифры были рядом, текли потоком и успокаивали. Давали иллюзию контроля над ситуацией.

Цифры не врали, врали только люди.

Именно поэтому, когда, по просьбе мисс Поттс, Пятница ему выдала профиль парня из Квинса — Питер Паркер, 15 лет, сирота, 3 приемные семьи, уровень интеллекта зашкаливает, — Тони хотел было закрыть вкладку и перейти дальше. Однако его взгляд зацепился за дату смерти родителей.

Тринадцать лет назад.

В том же году, когда погибли и его родители. Однако Тони тогда было уже больше 30, когда паренек проживал только третий год своей жизни. Тони замер, прикусив губу. Он испепелял взглядом дату еще долго, пока Пятница не спросила его в чем дело. После, он просто открыл диссертацию, которую написал парень на каком-то из форумов, и начал читать. Не потому что поверил в гениальность, а потому что цифры совпали слишком точно.