Протокол нарушен

— Сержант Ишимару, выписка из протокола судебного заседания номер 42, с сегодняшнего дня этот… гражданин поступает под ваше личное поручительство и контроль. Киётака вытянулся по струнке так резко, что его белоснежная, накрахмаленная рубашка с хрустом натянулась на плечах: — Но капитан! — голос парня отражался от грубых кирпичных стен и звучал так же громогласно, как и всегда, — при всём уважении к суду, это противоречит здравому смыслу! Одна из моих прямых обязанностей — следить за общественным порядком! В их число никак не входит перевоспитание лиц, на счету которых десятки административных и уголовных правонарушений! Не поймите меня неправильно, — его глаза судорожно искали, за что зацепиться в комнате, которая располагала лишь одиноким столом, парой стульев и ветхой лавочкой, покоившейся где-то позади. Она явно не была пуста, так как время от времени оттуда доносились приглушенные вздохи и непонятное бормотание, — этот человек опасен для общества. Вспомните, к примеру, случай двухнедельной давности с аварией на перекрестке, или даже… — Заткнись, а? — сзади послышался хриплый раздраженный голос, — от твоего ора сейчас штукатурка с потолка посыпется. Сержант-мегафон блять. Ишимару круто развернулся на каблуках, едва не скрипя зубами. В конце комнаты, на той самой лавке, вальяжно расположился Овада Мондо. На нем не было наручников и всем своим видом он давал понять, что это «мероприятие» для него не больше, чем очередная бессмысленная трата времени, за которой не последует никакого положительного исхода. Огромный и растрепанный, он по обычаю сцепил руки за головой в замок, открывая вид рваную грязную майку, которая частично была вымазана кровью. Очень опрометчиво думать, что эта кровь принадлежала самой главе банды «Crazy Diamonds», хотя сейчас в этом можно было усомниться, ведь на лице Овады красовалась алая струйка крови, стекающая прямиком из носа, который успел порядком потемнеть, видимо, от удара оппонента — свидетельство сегодняшнего задержания. Заметив на себе грозные взгляды пары глаз, Мондо не мог отказать себе в очередной мелкой шалости, которые его только забавляли — почувствовав привкус железа во рту, парень не спеша высунул язык и жадно провел им по верхней губе, демонстративно слизывая подступившую каплю густой жидкости, после чего, с таким же наслаждением, его лицо исказилось в наглой ухмылке. Если для Джина Киригири, занимающего место за столом, такое поведение его «частого гостя» было обыденным, то для Киётаки их первая встреча, развернувшаяся таким образом, буквально стала спусковым рычагом: — Овада-кун! — палец сержанта взметнулся вверх, а сам Ишимару сделал шаг вперед, — вы находитесь в государственном учреждении! Вы должны проявлять уважение к сотрудникам правоохранительных органов и следить за своей речью. Немедленно встаньте, с вами ведут беседу! И выньте руки из карманов, это нарушает регламент поведения задержанных! Медленно, с явным вызовом, байкер вытащил правую руку из кармана плаща. И этот жест был вовсе не признаком смирения: между двух его пальцев была сигарета, которую Мондо зажал в зубах, попутно щелкая дешевой зажигалкой. Парень томно, будто нехотя, поднялся со своего места, и именно в тот момент в его глазах вспыхнул едва уловимый огонек. Размеренными шагами он приблизился к сержанту, чтобы посмотреть тому в глаза. В его движениях, таких спокойных и неторопливых, чувствовалось ощущение превосходства над тем, кто смел сказать такую отборную чушь в сторону главы байкеров, в то время дыша где-то около его плеча. — Овада! — рявкнул уже сам капитан, теряя терпение. — В кабинете не курить! Мондо осмотрел стоящего перед собой молодого человека: Киётака стоял неподвижно, словно оловянный солдатик, не смея лишний раз даже вздохнуть, его лицо не передавало никаких эмоций, но судя по густым бровям, сведенным на переносице, он был раздражен таким пренебрежительным отношением к себе. Будучи довольным проделанной ранее работой, Овада выпустил серый клуб дыма прямо в лицо Ишимару. Тот даже не поморщился, хотя его глаза опасно блеснули за стеклами идеально чистых очков. — Судья посчитал, что тюрьма в его случае бессильна, какой бы срок не выписывали, история повторяется, — устало вздохнул капитан, потирая уставшие глаза, — а месяц исправительных работ в качестве водителя и разнорабочего под надзором самого дисциплинированного сотрудника — отличный шанс на исправление. Овада, если сержант Ишимару напишет на тебя хоть один неудовлетворительный рапорт — отправишься за решетку на реальный срок. Ишимару, если он выкинет что-то противозаконное, это пойдет в твоё личное дело как служебное несоответствие. Вы свободны. Оба. — Я на себя это дерьмо не надену. Синяя куртка с характерным стуком полетела в стену, после чего скатилась на скамью. Мондо с отвращением посмотрел в сторону куска ткани, а после уставился на Ишимару так, словно тот предложил ему примерить платье. — Овада-кун! Кажется я совсем недавно дал вам понять, что вы обязаны следить за своим языком, — Киётака стоял вполоборота к байкеру, попутно застегивая идеально отглаженное голубое поло — элемент патрульного комплекта. Сейчас самый разгар лета, и, как бы сильно сержант не любил галстуки, прилагаемые к костюмам других сезонов, он был невероятно счастлив отсутствию любой лишней ткани на теле, — и это не «дерьмо», а официальное обмундирование рабочих, находящихся на исполнительных работах! Согласно внутреннему уставу, пункт два, дробь один, на территории участка и при исполнении вне, вы должны находиться исключительно в установленной форме! — Да плевать мне на твой устав, — намеренно широко шагнув в сторону Ишимару, Овада буквально заставил того упереться спиной в шкафчик, — на моей спине эмблема «Crazy Diamonds». Мой брат носил её, я ношу её. И никакое сраное тряпьё её не закроет. Усёк? Байкер стоял настолько близко, что Киётака был вынужден вдыхать запах перегара и дешевого одеколона. Мондо источал зловещую ауру, под гнётом которой, возможно, большинство людей уже прикусили бы свой язык и не смели поднять глаз. Однако сержант лишь расправил плечи — он встретил взгляд байкера своими, горящими ярко-красным пламенем глазами и не замялся ни на секунду: — Твой брат, — чеканя каждое слово, подал голос Ишимару, — судя по известным мне данным, погиб на дороге. Если ты и дальше будешь строить из себя невесть что и не включишь мозги, то закончишь как он. А может даже в канаве. Или за решеткой. А теперь живо надень куртку. Раздевалку мгновенно окутала оглушающая тишина. Было слышно лишь тяжелое дыхание байкера. Упоминание Дайи попало в самое болезненное и уязвимое место парня, после чего он резко выбросил руки вперед, хватая Киётаку за грудки и вжимая его в холодную дверцу шкафа. Металл жалобно зазвенел. — А ну повтори, что ты там вякнул про моего брата, — прорычал байкер, едва сдерживая свою агрессию, хотя, судя по побелевшим, сквозь запекшуюся от недавней драки кровь, костяшкам и трясущимся рукам можно было сделать вывод, что он на пределе, — повтори, блять! Иначе я тебе прямо здесь зубы в глотку вобью и мне будет абсолютно насрать на твой реальный срок. Ишимару даже не попытался перехватить его руки или потянуться к кобуре. Он лишь продолжал сверлить собеседника холодным взглядом, в котором читалось полное разочарование: — Ты можешь ударить меня, Овада-кун, — так же, на удивление, громко ответил сержант Ишимару, выдерживая зрительный контакт. — Это будет считаться за нападение на сотрудника полиции при исполнении. Пять лет строгого режима. твоя банда останется без главы, а память твоего брата будет растоптана из-за твоей же глупости. Давай, ударь меня. Мондо застыл. Не ослабевая хватку, он продолжал изучать лицо напротив. Было видно, как парень отчаянно боролся с неистовым желанием заставить сержанта ответить за свои слова, устроить расправу, как он привык поступать с теми, кто шел против воли самой главы байкеров. В то время сердце Киётаки было готово вырваться из груди. Оно стучало с такой бешеной силой, что могло с легкостью проломить ребра — не от страха, а от жуткого, липкого осознания: он перешёл черту. Он посмел затронуть трагедию чужой семьи, что, по его убеждениям, было крайне низко и недостойно полицейского. Недостойно человека. Овада резко, с отвращением разжал пальцы и оттолкнул Ишимару, отчего тот снова влетел головой в шкафчик позади. — Заткнись. Просто закрой свою пасть, — процедил Мондо. Он подошел к скамье напротив, сгрёб синюю куртку и натянул её на плечи одним рывком. Байкер нарочно не стал снимать вымазанную кровью майку, а лишь подчеркнул её вид, не застегивая форму. Пройдя мимо застывшего Киётаки, он с силой пнул дверь раздевалки и вышел в пустой коридор, оставив сержанта наедине со своими мыслями. Ишимару опустил взгляд на скомканную у себя на груди ткань и впервые за долгое время почувствовал, как что-то в его сознании вдруг дало трещину. Через десять минут они уже сидели в патрульной машине. Мондо вцепился в руль с такой силой, словно пытался его вырвать, а вечерние улицы за окном только и делали, что раздражали своими пестрыми и яркими вывесками. В салоне повисло такое тяжелое и густое молчание, что, казалось, его можно было резать ножом. На пассажирском сидении расположился Ишимару, как обычно вытянувшись по струнке. На его коленях лежал планшет для рапортов с наспех начириканной пометкой о неряшливом обращении с выдаваемой формой. Сержант то и дело бросал короткие взгляды на парня у руля — он видел, как напряжена его челюсть, а на шее вздымалась вена. Киётака чувствовал, что должен что-то сказать. Он обязан. Прямо сейчас. В соответствии…с регламентом общения с подчиненными: — Овада-кун! — Ишимару нарочно начал свою речь неприлично громко, впрочем, как и всегда, только сейчас парень пытался заглушить подступающую к горлу панику. Вышло слишком резко. — Прошу обратить ваше внимание на неисправное положение правого зеркала заднего вида! Нахождение его под неверным углом влечет за собой снижение обзора и безопасности маневров в условиях плохой видимости! Никакой реакции не последовало. Овада просто молча вытянул руку и с силой крутанул зеркало так, что оно издало истошный скрип. — Отлично, проблема устранена! — поспешно, почти суетливо, выпалил Киётака, — Теперь… Согласно маршрутном листу, нашей первой точкой патрулирования является четвертый квартал. В вечернее время там повышенный уровень хулиганства, поэтому нам необходимо быть предельно бдительными! Тишина в ответ. Только размеренный гул мотора. Ишимару сглотнул. Каждое неотвеченное слово Овады ощущалось как рапорт о провале сержанта. Парень не привык, что его замечания и приказы просто…игнорируют? Обычно люди либо спорили, либо подчинялись. Молчание байкера напрочь ломало систему: — Также, Овада-кун, я заметил, что у вас… — Киётака запнулся, всматриваясь в приборную панель, — что уровень топлива ниже отметки в три четверти! Это приемлемо, но устав предписывает поступать на смену с полным баком! Впрочем, учитывая экстренность вашего назначения, этот недочёт можно не вносить в протокол! Да! Я сделаю для вас исключение! Байкер впервые за долгое время перевел на сержанта ничего не выражающий пустой взгляд, в котором читалось явное: «Ты полный идиот или просто прикидываешься?», а потом снова отвернулся, глядя на дорогу. — Овада-кун, я… — голос Киётаки в первый раз за вечер неожиданно дал сбой, прозвучав заметно тише и потеряв привычную мощь. Парень судорожно перебирал пальцами по планшету. — Я лишь хотел сказать, что порядок… Порядок важен, но… Одно простое «извини» застыло на языке, но было с легкостью проглочено. Вместо этого сержант расправил грудь и снова закричал, пытаясь вернуть контроль над собой: — Скорость пятьдесят километров в час! Вы превышаете лимит этой зоны на десять километров, Овада-кун! Сбавьте ход! Мондо резко вдавил педаль тормоза в пол, отчего оба чуть не впечатались лбами в лобовое стекло. Пластиковый планшет с грохотом соскользнул с коленей на коврик, но Ишимару даже не наклонился, чтобы его поднять, а лишь сильнее вжался в сиденье. Байкер заглушил мотор прямо посреди пустой дороги, и на этот раз полностью развернулся к сержанту всем своим корпусом: — Если ты сейчас же не закроешь свой рот, то я выкину тебя к херам их этой тачки и мне будет глубоко насрать, сколько лет и какого режима мне за это накинут. Услышал? Киётака лишь на секунду замялся. Голос звучал сухо, но из-за отсутствия привычной командной отточенности выдавал явную неуверенность. Маска безупречного, бесстрашного копа держалась из последних сил, спасая его от парализующей вины. Он облизал засохшие губы: — Физическое насилие…такого рода также карается законом, — его позиция оставалась непреклонной, хотя в голосе звучали нотки сомнения, — заводи мотор. Нам необходимо завершить патрулирование. Несколько бесконечных секунд Мондо смотрел на него так, словно выбирал, куда лучше ударить. Его прерывистое тяжелое дыхание через нос застыло в ушах сержанта, и он отчетливо чувствовал исходящий от байкера горячий запах дыма. Наконец, Овада грязно выругался сквозь зубы и с силой ударил ладонью по рулю. Крутанув ключ в замке зажигания, он вновь сосредоточился на дороге. Мотор взревел, и автомобиль сорвался с места, резко дернувшись вперед, отчего очередное замечание Ишимару было прервано мгновенным испугом. И вот тогда тишина наступила окончательно. Она была не просто молчанием — она ощущалась почти физически. Машина медленно плыла вдоль опустевших улиц спального района, и в этом замкнутом пространстве салона было слышно только тихое шуршание шин по асфальту и тихое сопение парня на водительском кресле. Киётака демонстративно отвернулся к боковому стеклу, уставившись на размытые неоновые вывески уже закрытых магазинов. Внешне он победил — байкер подчинился. Но всё же липкое чувство вины не давало парню покоя. Мондо больше не превышал скорость а просто вел автомобиль с серьёзным выражением лица, полностью вычеркнув напарника из своей реальности. И это ледяное презрение давило на плечи сержанта хуже любых оскорблений. Так они проехали три квартала, но как только Ишимару был готов произнести завершающую речь об их успешном патрулировании без каких либо явных происшествий извне, его прервал пронзительный женский крик из-за угла. Киётака включился мгновенно, словно в его голове щёлкнул какой-то переключатель. Месяцы изматывающих тренировок, наставлений отца и буквально вбитый в подкорку рефлекс «защищать» сработали раньше, чем парень успел подумать: — Овада, к обочине! Живее! — воскликнул он, попутно хватаясь за дверную ручку. В тридцати метрах от них, в, по всей видимости, специально спланированном месте, до которого не доходил свет неона, копошились двое мужчин. Между бесформенными силуэтами виднелась фигура истошно кричащей женщины. Один с мясом вырывал у неё из рук сумку, в то время как второй, грозно ухмыляясь, замахнулся тяжелой рукой, вероятно, чтобы закрыть рот и без того шумной жертве. Машина ещё не успела полностью остановиться, а Ишимару уже выпрыгнул на асфальт. Его порыв был чистой, абсолютной самоотверженностью. В тот момент он не думал о том, что он новичок. Он полицейский. Он защитник. — Полиция! Немедленно отойдите от оба-сан! Руки за голову! — звенящий голос Киётаки мгновенно заполнил пустой переулок, заставив хулиганов обернуться на источник звука. Тот, что только замахнулся на женщину, медленно опустил руку. Но вместо того, чтобы испугаться жетона, он оскалился, оценив бледность и молодой вид копа: — Опа, а вот и мусора подъехали, — процедил он. Его рука скользнула в карман широкой кофты, и в следующую секунду тишину разрезал резкий, глухой щелчок. Лезвие ножа-бабочки хищно блеснуло в полумраке. Мужчина сделал большой шаг вперед, в его действиях не было ни капли страха. Он не собирался бежать. Он собирался резать. В этот миг идеальный механизм в голове сержанта сломался. Его рука инстинктивно потянулась к правому бедру. Пальцы легли на кожаный хлястик кобуры, расстегнули его … и намертво приипли к холодному металлу рукояти пистолета. Оружие весило тонну. Киётака почувствовал, как воздух в легких стал сгущаться, сбивая и без того нарушенное дыхание, в ушах оглушающим эхом возник строгий голос отца: «Ишимару, оружие — не игрушка. Один выстрел — один труп. Ты знаешь, какую цену в нашем деле имеет ошибка. Ты готов взять на себя такую ответственность?» Сейчас перед ним был живой человек, не бумажная мишень на стрельбище. Грязный, ублюдочный, но живой. И этот человек шел на него с ножом. Нужно вытащить оружие. Взвести курок. Направить ствол. И выстрелить. Пальцы пробило мелкой, позорной дрожью, а ноги словно вросли в асфальт. Сейчас Ишимару Киётака, образцовый выпускник, просто застыл и молча смотрел на приближающийся блеск лезвия с широко раскрытыми глазами, полными подсознательного ужаса. Его буквально парализовало, а маска отваги со звоном разбилась вдребезги. Мондо, который в этот момент только выходил из машины, мгновенно уловил эту заминку. Его уличный взгляд за долю секунды считал всё: и этот неестественный ступор копа, и его трясущиеся руки, всё ещё тянущиеся к кобуре, и то, как Ишимару судорожно сглотнул, не в силах сделать шаг назад. Овада слишком часто видел этот взгляд на уличных разборках. Сержант не просто сомневался — он был в шаге получить удар под ребра из-за своей гребаной нерешительности. Защищать женщин — закон байкера. Но увидеть то, как этот упрямый, несколько минут назад в шаге от извинения парень стоял и ждал удар ножом — это сорвало Оваде тормоза. — Какая же ты мразь… — тихо, себе под нос, прошипел Мондо. Он не стал тянуться к уставному оружию. Он сам был оружием. В два счёта тень пронеслась мимо сержанта, обдав того резким запахом бензина. Мужчина с ножом даже не успел понять, что произошло, как огромная рука Овады намертво перехватила его запястье. Раздался характерный хруст кости. Насильник взвыл, а после послышался тихий звон упавшего на асфальт лезвия. Не давая ему опомниться, байкер врезал тяжелым кулаком прямо в челюсть, отчего мужчина отлетел на пару метров, угодив прямо в лужу, мгновенно теряя сознание. Его сообщник, наблюдавший за разворачивающейся картиной, отбросив сумку, попытался как ни в чём не бывало скрыться, однако Мондо нагнал его, схватил за шкирку и, навалившись всем своим весом, впечатал мужчину в капот патрульной машины: — На бабу руку поднял, ублюдок?! — байкер прерывисто дышал, его руки до хруста сжимали ткань кофты насильника, а на скулах ходили бешеные жевалки, — Я тебе, сука, эти руки через задницу вырву! Киётака так и остался стоять на одном месте. Его рука сантиметр за сантиметром сползала с кобуры и безжизненно повисла вдоль тела. Его трясло. Он смотрел на спину Овады, на его широкие, время от времени вздымающиеся плечи, а внутри в этот самый момент рушился весь его идеальный мир. Мондо медленно обернулся. Его горящий адреналином взгляд смерил застывшего сержанта с ног до головы, немного задержавшись на всё ещё подрагивающих ладонях. Он ничего не сказал. Никак не прокомментировал этот позор. Но по тому, как потемнели его глаза, Ишимару понял: Овада видел всё. Каждую секунду его слабости. А дальше всё было как в тумане. Киётака смутно, сквозь плотную пелену шока, помнил, как с визгом сирен приехал дежурный наряд. Помнил вспышки красно-синих мигалок, какие-то чужие голоса и многочисленные расспросы коллег. Помнил тихий искренний плач женщины и то, как бережно Мондо передавал её медикам, попутно успокаивая. Сам же сержант на все вопросы отвечал на автомате — четко и сухо. Со стороны он мог показаться идеальным и собранным полицейским, в то время как внутри всё сгорело дотла. Туман начал рассеиваться только тогда, когда патрульная машина уже стояла на заднем дворе их участка. Ишимару же сидел на пассажирском сидении, бездумно потупив взгляд, разглядывая свои ещё подрагивающие ладони. Байкер уже потянулся к ключу зажигания, собираясь покинуть салон, как вдруг почувствовал чужую крепкую хватку на своей руке. Овада раздраженно дернул локтем, стараясь высвободиться, но сержант намертво схватился за него. Байкер круто развернулся, намереваясь рявкнуть на парня и послать к черту, но слова застряли у него в горле. Ишимару сидел, опустив голову: от его фирменной осанки не осталось и следа, а фуражка съехала набок. Его взгляд был устремлен куда-то вниз, а ладонь, сжимающая куртку, была заметно напряжена. Воротник летнего поло теперь казался ему удавкой. — Овада-кун, — голос прозвучал непривычно тихо, без какого-либо намека на пафос или командных ноток. Это был голос обычного, растерянного и глубоко сломленного парня. — В раздевалке… Я зашел слишком далеко. Я намеренно ударил по твоему больному месту. Это было недостойно. Мондо нахмурился. Теперь он не спешил вырывать руку, но и проявлять мягкость не входило в его планы. Он просто замер, сверля сержанта тяжелым взглядом. — А сегодня в переулке, — почти беззвучно продолжил Киётака, и его пальцы на синей куртке сжались еще сильнее, будто этот жест был единственным, что держало его в реальном мире, — в настоящем бою я оказался бесполезен. Если бы не ты, то пострадал бы и я, и оба-сан. Киётака наконец поднял голову и посмотрел прямо в глаза напарника. В красных глазах за стеклами съехавших на нос очков был только сокрушительный стыд. — Я прошу прощения за свои слова о твоём брате. И спасибо… Спасибо, что спас нас. Сержант медленно разжал пальцы, отпуская рукав байкера. Овада смотрел на него несколько долгих секунд. В его уличной жизни копы обычно не извинялись перед такими, как он. А этот странный парень в идеально выглаженной форме сейчас буквально ломал себя, признавая свою беспомощность перед каким-то дворовым хулиганом. Мондо чувствовал странное смятение, но его уличная натура не позволила ему растаять. Байкер тяжело вздохнул, откидываясь на спинку сиденья, глядя через лобовое стекло на фонарь, тусклый свет которого одиноко освещал парковку: — Ладно, проехали, — буркнул Мондо. Его голос всё ещё был резким и недовольным, но уже утратил отчаянную ярость, — спас и спас, забудь. Но если ещё раз вякнешь что-то про Дайю — я тебя реально придушу, и никакой папаша-следователь не поможет. Усек? Киётака молча, но твердо кивнул. Стоило байкеру потянуться к ручке двери, как Ишимару внезапно запустил руку в карман своих брюк. Он достал вдвое сложенный лист — тот самый первый рапорт на Оваду за нарушение формы. Секунда — и плотная бумага с сухим треском разорвалась пополам прямо на глазах у байкера, а затем ещё раз. Киётака просто безмолвно положил обрывки на приборную панель. Мондо перевел взгляд на клочки бумаги, затем удивленно вскинул брови, посмотрев на сержанта, но ничего не сказал. Он лишь тихо хмыкнул, толкнул дверь автомобиля плечом и вышел на прохладный ночной воздух, громко хлопнув дверью. Киётака же остался сидеть в полумраке салона. Он медленно поправил съехавшую фуражку. Все стены между ними не рухнули, Овада был явно зол. Но в одной огромной стене их взаимной ненависти официально появилась первая, самая глубокая трещина.