Зимы действительно стали холоднее..

Эмоции. Как много всего можно понять только через эмоции, через взгляд, через простую мимику. Скажите это учёному, который не смог прочитать у нападавшего угрозу с первых секунд, и после первого нападения был вынужден ретироваться. Теперь он тут, глубокий вечер. Я что, звёзды начинают пробиваться на небосводе, полупустой снежный пустырь, ограниченный с одной стороны высоким выступом, а в округе один лишь лес и крупный валун, к которому он прижался спиной, стараясь следить за ситуацией вокруг. Дыхание до сих пор не могло прийти в норму, оно было рваное и скрипучее, что и без того больному горлу было больно, клубы пара от разности температур были перемешаны с парами едкого газа, которые генерировал его организм, но в отличие от пара, который быстро улетучивался, газ со временем оседал неподалёку на поверхностях, создавая необычные узоры. Вырывался газ за счёт отсутствия противогаза, который «защищал» окружающих, но какой смысл от защиты окружающих, если ему самому бы не помешала защита, но так или иначе сейчас от его отсутствия розовому инферналу было легче, его дыханию ничего не мешало, и ничто не стягивало его лицевые мышцы, и не висело мёртвым грузом, спасибо и на этом. Про боль рассуждать можно долго в такой ситуации. Гниль, что пожизненно его канает, так ещё лекарства, принимаемые им на зло, сегодня закончились, так что рука и лицо полномасштабно давили, так же тело не было лишено боли в ногах не только от нескольких часов беготни, так ещё он по собственной неосторожности умудрился повредить лодышку в момент побега, а один выстрел задел бок под ребрами. Головная боль попутно продолжала насиловать и без того ноющий организм, боль не только давила, но и мешала полноценной концентрации внимания на основной задаче. Выжить. А точно ли он сможет? Постарается... Он слушал, что происходит вокруг, он слышал отдаленные звуки города, движение птиц и редкие звуки животных, ну и собственное дыхание, куда же без этого. Но даже если он сейчас оторвался, в чём Учёный-инженер сомневался, его всё равно легко отследить. Кровь сама по себе была яркая, а вперемешку с токсинами так вообще становилась до жути сияющей, и даже если ОН не видел, куда сбежала его цель, то у НЕГО есть навыки, способные привести его к жертве. А как же так в целом получилось, что великий учёный, глава одного из отделов, оказался в такой нишевой ситуации? Заказ. От одного из глав Корблокса поступил заказ на их учёного, с подозрением на «саботаж», «слив важной информации», «подозрения на предательство»; все эти пункты были лишь красивой обёрткой для табелей и документов, скрывавшей за собой горькую истину. Сабспейс давно уже начал это замечать, ответственные лица уже на протяжении многих месяцев не испытывали к нему лояльности. Игнорирование запросов, отсылка важных работников на другие должности, сокращения жалования и премий по причинам «низких показателей», хотя он сам отслеживал всё, и показатели ни разу не падали, а объяснений ему не предоставляли. «Вы же учёный, сами разберётесь» — единственное, что ему подсовывали как объяснение. После же началась вторая полоса отрешения его от должности, многих пунктуальных сотрудников попросту переформировывали на другие должности, а в его отдел подсовывали стажёров, которые всецело не обладали даже банальным минимумом знаний для работы в этом отделе, и что, по их мнению, Саб обязан был делать? В его то состоянии спасибо, что ему хватало сил на выполнение своих задач, но повышение стресса и последующие срывы на сотрудников не заставляли себя ждать. Простой рабочий день мог стать днём лекции для маленьких и глупых сотрудников: "почему же чёртов чип с маркировкой 338 не подойдёт к этому софту?" Да из-за банальной НЕСОВМЕСТИМОСТИ архитектур, прошивка ожидает от него стандартные команды, а у этой модификации 338 совершенно ДРУГОЙ набор регистров и логика обмена данными! И такое бывало по несколько раз на дню. Третьим звонком стало полное игнорирование корпорацией учёного, на любые вопросы или запросы он получал. Да ничего не получал, он был вполне уверен, что его сообщения сразу попадали в спам, или мусорник самой программой, не доходя до цели. Уже тогда он вполне понимал, он явно больше не задержится на этом месте. Но даже зная, что по мнению высших чинов он «себя исчерпал», хотя многим и так было понятно, что это делалось специально для привлечения других инферналов, которые, возможно, могли бы предложить новые модели или улучшить старые. Ну или же можно будет выразиться проще: им надоела их игрушка в лице Сабспейса, и было принято решение избавиться от него, но напрямую это сделать было невозможно, и многие из предпринятых мер были направлены на его собственный отказ от полномочий, но это не помогло. Вот и возник план с заказом. Что изначально им мешало ввести этот план? Отсутствие прогресса, по их же словам, было ещё давно: большинство моделей военной направленности уже давно «получили пик модернизации» и не требуют дальнейшего развития. Но в этом плане Сабспейс искренне посмеётся в лицо новым программистам Корблокса, когда они увидят его собственнo придуманный код, внутренние системы, работающие от кристаллов, и не найдут подходящего инфернала, который сможет заменить его гений в плане обеспечения так горячо ими любимой военной силы. Но смешно, не смешно, заказ был сделан, одобрен и приведён в действие. И просто по велению судьбы из всех наёмников был выбран самый лучший для этой миссии. Послать одну игрушку, избавиться от другой, иронично. Этим наёмником стал тот, кого Сабспейс знал лично, тот, кого он и сам не раз нанимал. Гиперлазер, насколько же мал этот мир, тот самый инфернал, которому учёный когда-то открылся и стал вести себя с ним не просто как с инструментом для завершения нужных и великих целей, а как с другим инферналом, у которого тоже есть личность, есть мнение, принципы. Он на удивление сам не заметил, как вёл с ним более открытые беседы, которые даже иногда ему нравились больше, чем общение с его творениями. Возможно, с большой натяжкой он бы мог признаться, что сблизился с ним, с тем, кто прямо сейчас идёт за его жизнью, по приказу старших сил, тот, кому не составит труда избавить этот мир от очередного живого существа, даже не приложив много усилий: вещь с его способностями и тренировками ему хватит снаровки выкорчевать жизнь из гниющего тела голыми руками без оружия. И вот, возвращаясь к нынешней ситуации. Он загнан. На смену ранее присущему страху начало приходить осознание безвыходности, положение дел в действительности было не на его стороне. Без лекарств, предоставляемых корпорацией, его гниль начнет сильнее действовать , и он и так просто скончается, не сейчас, так через пару лет. Если он сейчас не обработает раны, то погибнет от кровопотери или холода, так горячо любимого им региона, но сейчас эта горячность любви не греет, а только делает холоднее. А если он не уйдет с этого места, то его тут легко заметят или найдут другие, кто заинтересуется кровавым следом, и, явно, если его найдут другие, результат не будет менее плачевным. Он начал вспоминать, насколько его ненавидели и проклинали те жертвы, которые попадали под его исследования на операционном столе. Те, кто по мнению старших, не были достойны жизни, но и просто так их было нет смысла убивать, поэтому ему и давали шанс поэкспериментировать и поизучать этих жертв, их строение, их реакцию. Да и в целом он никому не скажет, но часть из них он даже травил собственной болезнью, чтобы было легче ее изучить, но результаты никогда ни к чему не приводили. Он помнит их крики, их истязания, их угрозы расправой, их обещания, что он заплатит. И как же они могут сейчас гордиться, что были правы: действительно, пришел его час платить. И он заплатит такую же цену, как и его жертвы, — своей жизнью. Начали слетаться вороны, на ближайших деревьях он насчитал их штук двенадцать точно. Они тихо сидели, ожидая пирушки, ведь перед ними было тело, которое уже давно переступило порог жизни и смерти и просто держится за ручку двери, чтобы не упасть окончательно. Как же они наивны и глупы, ведомы лишь животными инстинктами. Вот ведь будет им разочарование, когда они поймут, что мясо жертвы не пригодно для употребления, так и мяса-то толком не было у учёного-инженера. Размышления в этом русле даже заставили его улыбнуться и посмеяться над абсурдностью ситуации, вот он стоит посреди пустыря, из ран уже не так обильно, но хлещет кровь, по его душу идёт знакомый инфернал, а он считает ворон и думает о том, что он будет для них не съедобен. Умора. — Поделишься шуткой? — этот голос раздался из глубины леса. Он знал этот тембр, он знал эту затяжность на конце предложений. Он уже нашел его, и Сабспейс даже не удивлён, его больше пугает факт, почему наемник сохраняет нейтралитет и до сих пор не сделал финальный выстрел. — Ну, к примеру, наша жизнь!!! — насколько только он мог торжественно и радостно сказал загнанный, словно рассуждает об очередном великом открытии. — По моему нескромному мнению, очень даже хорошая шутка, и она даже не требует разъяснений, — продолжал из себя выдавливать Сабспейс, возвращая себе свою маску, настырно стараясь язвить. Перед смертью не надышишься, но раз ему дали шанс, то он побудет самим собой, таким, как его видели многие, каким он себя показывал. Тишина. Из леса ему более не отвечали, лишь пара ворон издали свои животные звуки в насмешку над безумием розового инфернала. О, может ли теперь Сабспейс быть уверен, что этот голос действительно был, что это вправду сказал наёмник, а не плод его воображения, тот язык безумца на краю разума, пытаясь загнать его ещё сильнее? — Поздравляю тебя, Сабспейс, ты теперь бредишь от кровопотери! — уже более тихо, но так же «радостно» произнес названный и разразился очередным приступом смеха. Как он пришел к этому вновь, как он довел себя до этой точки вновь. Он теряет нить размышления в этом плане, он уже искренне не хочет, но его мысли все равно ведут его по этим неприятным фактам. Это ведь не первый раз, он уже имел в прошлом подобную ситуацию, когда он доверился, а после получил пожизненную проблему. О, ну и вот очередной раз он обжигается об собственную ошибку. Он не должен был доверять, и эта смерть бы не давила так сильно сейчас, она бы была обыденностью. Хождение по тонкому льду всегда приводит к последствиям, и он или сглупил, и после первой трещины он все равно двинулся, и вот вторая трещина привела его к падению под лёд, к падению в собственной жизни и рассуждениях. Ты доверяешь, ты готов быть открытым, но малая ошибка, неправильное действие, неверное решение или слово — и все рассыпается. Но он ведь не делал ничего не так, что тогда, что сейчас, виноваты другие. В тот трагичный день был виноват предатель, который не собирался идти по правильному маршруту, проложенному Корблоксом, из-за чего должен был понести наказание, но понес это наказание сам учёный. А сейчас он делал все, что должен был, все, что мог, но почему же он стал для них бесполезен, почему из всех, кого они могли послать, они послали конкретно его? Все лишь играли с ним, с его жизнью, с его мнением и эмоциями, верно? Верно. Хотя задумайся. Из всех живых, кто был знаком с тобой, даже не так сильно, он был одним из тех, кто интересовался твоим состоянием после конфликта с предателем. Он навещал тебя, сообщал некоторые новости, информировал тебя о своём состоянии. Это не было частью его работы, нет, и явно корпорации не было смысла платить больше денег, чтобы кроме посредственных медиков за ним следил ещё и обученный солдат, на то время ещё солдат. Смешно, да, никто не заботился о его состоянии, множеству было плевать, выкарабкается, как говорили медсёстры, меняя один курс лекарств на другой. Протянет, говорили все поголовно врачи, смотря на его упадки. А он? Он делал эту заинтересованность только из уважения, я был для корпорации выше по чину, из-за чего ко мне должны были проявлять уважение, хотя бы в лицо, а что там происходит за моей спиной, уже не так сильно важно, верно, это было простое уважение. Все пожелания выздоровления, и выслушивание ругательств на медицину, банальное до жути уважение. Не более. Но ведь оставаясь с ним наедине, он был единственным, кто выслушивал тебя по поздним вечерам, и даже старался поддерживать какой-никакой диалог, иногда предоставляя своё мнение на твои рассуждения и жалобы. Предлагал выходы из сложных ситуаций, и даже не реагировал слишком резко и остро на подшучивания и резкие комментарии, он лишь чаще всего молча, давая тебе волю, выслушивал тебя. Он ведь показывал даже заинтересованность в сферах, которые он не знал, а ты с величественностью знатока рассказывал их. Он даже без лишних слов был готов помочь тебе навести порядок в кабинете, продолжая тему общения, и иногда даже рассказывал истории из своей жизни, разве это не было просто так? Нет. Это было для собственной выгоды, такими темпами он мог находить лазейки в моих словах, собирать компрометирующие данные и информацию, да и банально при близких контактах находить слабые места, и всё это можно было бы использовать для устранения меня. А сейчас? А сейчас он выполняет этот заказ не из-за собственного желания, а из-за давления корпорации, потому что это его задача, и он обучен следовать приказам, а не потому что он сам этого хочет. Бред. А не он ли терпел все твои вспышки? Не он ли помогал тебе находить компромисс в собственных эмоциях и действиях? Не он ли получал ранения от тебя же на эмоциях, но все равно оставался рядом, давая понять, что он готов быть тут только лишь для тебя и помощи только лишь тебе? Вряд ли кто-то ещё из рабочих мог похвастаться тем, что лучший наемник терпит их выходки. Завоевание доверительных отношений, для подбора удобного случая, когда я сам потерплю неудачу, крах, провал, и, ища опору, найду "спасение" в нем, и в момент слабости от меня будет легче избавиться. Из малого числа живых солдат и наёмников ты выбирал конкретно его, да выбор был не велик, но он был, так почему же именно он? В первые года перевода солдат на их новую дополнительную должность мало кто из них хвастался хорошими результатами, некоторые по словам твоих коллег были даже лучше, чем он. Он был мне знаком, не прям сильно лично в то время, но я его знал лучше, чем других, я знал, что он, даже если и позднее выполнит миссию, зато выполнит ее наверняка и без последствий или проблем, на него можно было положиться. Да, даже сейчас он все ещё из всего списка самый профпригодный. Простота и профпригодность в нем выигрывали среди многих. А помнишь множество ситуаций, когда до тебя доходили слухи, что на его мисии возникли неполадки, и даже учитывая, что он выполнил их, он возвращался с серьезными ранениями. Кто из множества инферналов останавливал все свои исследования и направлялся в казарму или медпункт «просто проверить» его, и лишь потому, что может помочь, залатывал его раны. И оставался до конца обследования и получения простого результата из разряда: раны не глубокие, пару дней — и сможете вернуться к работе. Он банальный инструмент, а за каждым инструментом нужен досмотр и поддержка его работоспособности, конечно да, не обязательно нужно было бросать все свои дела и пробиваться через толпы других сотрудников, спорить с медсёстрами, просто чтобы увидеть, что он жив, но для меня, как для учёного, требовалась точность и конкретика на нужное мне оборудование, а через пару фраз и слухов эти факторы было не подтвердить. Твои изобретения. Твои машины, тобой продуманые военные силы Блекрока, Биографты, что ты можешь сказать про их систему? На стандартном кодовом уровне в них встроена база данных, в которой находятся лица, в чью сторону они не имеют права нападения при любой ситуации. Туда входишь ты сам, большая часть высокопоставленных личностей, главы региона, и для многих скрыто там находиться он. Из всех солдат и наёмников, из всех оставшихся живых военных сил Блекрока, только он удосужился получить статус «неприкосновенного». Это просто объясняется простым контролем! Контролем и слежкой! Он часто посылался на те или иные действия не один, а в компании с одним из Зет, для простой слежки и контроля миссии, ни в коем случае не для его безопасности — он и сам мог обеспечить себе сохранение своей жизни. За всеми метаниями мыслей и личностными спорами самого с собой Сабспейс не заметил, как его дыхание пришло в норму, и большая часть боли сошла на нет. Но кровь продолжала течь, оставляя это неприятное ощущение на теле, и то, как ее тепло слишком неприятно контрастировало с окружающим миром. В прогнозах сообщали, что зимы станут холоднее, но он все равно продолжал ходить в более лёгкой одежде, да у нее была изнутри прослойка с теплой шкурой местной фауны, но в рамках городов, где было отопление, это не так сильно требовалось. Но почему-то наемник все равно иногда комментировал, что учёный слишком легко одет для их региона. И сейчас он понимал, что не ценил эти редкие комментарии как надо. Но говоря о комментирующем, почему Саб все ещё тут? Он был уверен, что его найдут лишь за пару минут, да и опять же его кровь была слишком заметна на белоснежном покрове. Собрав силы, и опираясь ещё здоровой рукой на валун, он смог заставить себя подняться и осмотреть окрестности в очередной раз. Может, из стоячей позы он сможет увидеть больше, чем когда сидел на земле, хотя опускающаяся темнота ночи и тени деревьев под крупными снежными покровами не давали такой необходимой видимости. Да что тут говорить, если сам учёный уже давно не одарен возможностью смотреть в оба, всё ещё помня день, как второй глаз просто вытек из-за распространения заразы в организме. А что касается самого Лазера, он в действительности уже давно нашёл учёного и уже давно наблюдал за ним, за тем, как меняется его состояние, как его личность переживает эти все изменения, как же жалко это выглядело. Тот, кого ранее Корблокс выставлял как великого, а сейчас просто вынесли ему вердикт, что тот стал бесполезен, напридумывали глупых трактовок «почему», и скинули это на него. Его реакции на многие факторы были слишком резкими, но в то же время заторможенными, а тот момент, когда он разлился истерическим смехом, который вполне мог перейти в очередную истерию, был весьма сильным показателем того, как ранее устойчивый мир учёного-инженера рушится. Но наёмник больше цеплялся не за то, что это происходит сейчас, а за то, что он уже наблюдал такое не раз, и он начинал взвешивать все ситуации прошлого, раскрывая для самого себя, что те моменты он действительно не строил из себя другую личность, а наоборот, раскрывался перед синим инферналом с другой стороны. Но всё же покоя ему это не давало. Точно ли он сейчас наблюдает за тем самым безумным учёным, который самолично отрекся от собственных проектов и создал для наёмника шлем, даже не получив с этого ни гроша, ни выгоды, хотя сам и выражал это просто как показатель того, что он был и останется великим, и того, что ему не хотелось бы, чтобы ценный актив компании лишь из-за маленькой проблемы потерял свою работоспособность, называя этим самым активом простого на тот момент простого солдата. Но при этом он продолжал звать его к себе для «проверки» оборудования, а потом наедине расписывал те или иные новые функции устройства для более комфортного использования самим солдатом, а те обновления с фильтром, чтобы тот мог входить в любой момент, не боясь получить отравления газом, он сам того не понимая дал наёмнику прямое разрешение входить когда угодно, или добавление возможности поднимать только часть шлема, а именно забрало, для «простого удобства», простые мелочи, но иногда они словно за собой что-то да скрывали. Он вновь видит эту тишину в нём, когда для многих Сабспейс оставался тем самым шумным и незатыкающимся, который только и рассуждал так о своём величии, своей надобности и тому, насколько его изобретения просто изумительны по сравнению со многими другими. Но Лазер не понимал часто этих упрёков, ведь когда он с ним общался, тот вел себя тише, спокойнее и не выставлял только себя для обсуждения и возвышения только своих качеств. Да, бывали моменты, когда его голос становился громким и ярым, когда его действия приносили последствия и ранения, но при этом же он сам исправлял эти ошибки, сам обрабатывал собственноручно сделанные раны на и без того чувствительной коже наёмника, следя за его состоянием. У него не было причин это делать, как и у самого Лазера терпеть его, но они продолжали совершать эти действия. И сейчас он смотрит на того самого инфернала, которого ненавидят все за его характер, слова и поступки, как и он в ответ ненавидит всех тех, кто ниже его по статусу. Кроме самого Лазера. При этом он ненароком вспоминает все те моменты, когда учёный при всех мог упрекать наёмника, но стоило кому-либо высказать своё негативное мнение в сторону Гиперлазера, на которое ему самому, честно говоря, было всё равно, он выполнял свою работу, получал за это средства для выживания, и, какая, разница, что о нём думают другие, но вот его нанимателю в лице розового инфернала это так не выглядело, и после же он слушал, как тот наедине отчитывает высказавшегося по всем возможным статьям трудового кодекса и внутренним статьям корпорации, прямо угрожая, что если тот ещё раз что-то скажет в сторону солдата, то маленький отчёт главам, и они посмотрят, кто ещё тут не прав. Хотя таких отчётов он на деле не делал, но для большинства подобные угрозы уже были значимыми, а то, от кого поступали эти угрозы, давало дополнительные очки в сторону умалчивания. При всех этих рассуждениях они оба могли бы понять, что их общение уже давно вышло за рамки простых рабочих отношений. Они явно были чем-то большим, чем учёный и солдат, больше, чем наниматель и наёмник, больше, чем просто коллеги, работавшие под одно начальство. Но оба также отрицали это и искали сотню отговорок, почему это не так, они не могли признать эти отношения чем-то большим, оба давали друг другу шансы и пути, но также из-за этого закрывали и игнорировали жесты друг друга. Они не были слепы, нет, многие вечера для них всё же становились чем-то большим, чем простые диалоги, бывали моменты, когда на смену слов приходила такая редкая нежность, передаваемая лишь тишиной или простыми прикосновениями или жестами, но для остальных они не более чем коллеги. Показать публике, что они друг другу что-то значат, становилось как смертный приговор. Рано или поздно это должно закончиться, и поэтому с усталым вздохом Лазер делает шаги, выходя из темноты крон деревьев, привлекая к себе внимание и звуком шагов, и не резкими движениями. Второй на пустере замечает, но не начинает убегать или предпринимать меры для самозащиты; его движения скованные, что очевидно его состоянием и холодом. В его глазу давно пропал тот гневный огонёк, на его замену пришло смирение и спокойствие. Но и сам Лазер не спешил действовать, он лишь вышел и встал. Это было не так видно, но его руки слишком сильно сжимали орудие, стараясь этой хваткой удержать дрожь в них. Ты мог уже давно завершить это задание, вернуться с отчётом, получить свою законную награду и вернуться в лаб... Домой, где тебя упрекнут, но скрыто порадуются твоему приходу... Стоп.. Нет, дома так не сделают, дома ждёт любящий питомец, который с порога одарит любовью и привязанностью. Но всё равно ты не сделал этого ещё тогда, ты дал ему шанс сбежать, а твои руки сдерживают дрожь, стараясь показывать себя и дальше холоднокровным солдатом, взращённым для заданий или на убой. Холод верно. А точно ли холод от погоды? Посмотри перед собой, что ты видишь? Очередной загнанный инфернал, которому предназначено умереть, но он не боится, как многие, нет, он смирился, и даже возможно... Рад? В его лице появилась радость, чему он рад — скорой кончине? Или что он умрёт не от своего недуга или условий, а от тебя, от твоих рук. — Сделай уже это, не томи, — слышится со стороны розового инфернала, тихо, слабо, с осившим голосом, но с нотками надежды, но надежды к чему? Руки Лазера сжимают рельсотрон ещё сильнее, но у него не хватает сил направить дуло в сторону второго, и вот они стоят друг против друга. Почему-то он надеется, что розовый вновь рванёт, вновь начнет убегать, в который раз, четвёртый, если память не изменяет. Первый раз это была его собственная лаборатория, где он отделался простым испугом, второй раз произошел в переулке на границах города, где учёный по собственной неосторожности и панике задел одну из арматур выброшенного хлама, и убегал уже с разорванной раной на ноге. Почему же люди или те же самые Биографты не помогали убегающему? Биосы следовали программе, и Лазеру было известно, что его не тронут, а другие инферналы жили по сводке правила: «не вмешиваться в чужой конфликт», вот и смотрят на это, игнорируя. Третий раз это было уже за стенами города, но ещё не дойдя до леса, на открытой местности, он планировал выстрел в голову, быстрый, чёткий, но он не смог, и лазерный снаряд пронзил бок убегающего, создав на и без того убитом теле очередную рану. Он ждал и, возможно, надеялся, что второй убежит, что они продолжат эту игру в кошки-мышки, что ему все же не придётся добивать розового, а тот сбежит туда, где его не найдут, а он вернётся и отчитается, что с целью покончено. Но этого не происходило, он все так же стоял, удерживаясь за валун, наблюдая за фигурой выше. Ему ничего не оставалось, кроме как продолжить движение, и он это сделал: он продавливал второй след от шагов, рядом с ранее протоптанной дорожкой, сокращая расстояние между ними, и вот — финишная прямая. Они стоят в паре сантиметров друг от друга и смотрят друг на друга. Лазер пытается увидеть проявления той чудоковатости, садизма или чего-либо ещё в едином живом глазу учёного, пока сам учёный пытается разглядеть хоть что-то в движениях наёмника, так как прямого зрительного контакта между ними быть не может из-за забрала шлема, который скрывал лицо второго. Гиперлазер вновь начал двигаться, и Сабспейс даже успел напрячься, но это напряжение тут же улетучилось после того, как наёмник осторожно и нежно взял одной рукой учёного за лицо, без давления, без упрёков, молча, давая второму проанализировать ситуацию. Сабспейс устало вздохнул, негромко посмеялся, но принял этот жест, прислоняя щеку ближе к ладони. При этом было слышно, как тот что-то начал то ли бормотать от бессилия, то ли шептать, сожалея о положении. Наёмнику было сложно разобрать, хоть он и коренной житель Блекрока, но их собственный язык отменили десяток лет назад, и с того времени он уже и не вспомнит 90% изученного языка, но пару фраз он помнил — помнил благодаря тому, кто прямо сейчас перед ним. Иногда в те самые вечера тот срывался и переходил с обычного общепринятого языка Инферно на блекроковский диалект, а в моменты после срыва, когда сам наёмник упоминал про фразы, тот кратко делился переводами. Поэтому из множества сброшенных сейчас фраз он смог распознать некоторые, банальные ругательства, которые не нуждаются в адаптации, проклинания из разряда «будь ты проклят», «чтобы у тебя случилось» то-то или это, иногда были вопросы «почему», «зачем», но это было не так важно, как последующие действия розового инфернала. Его взгляд опустился, и тот сократил между ними расстояние, прижимаясь к синему инферналу, и просто обнимая его, без всего, без язвительных комментариев, без упрёков, приказов или агрессии. Простое обычное объятие, которое говорило о многом, одна из рук покоилась теперь на спине наемника, вторая удерживалась за его плечо, так как ноги розового держали его с трудом, а опора в виде валуна изменилась на близкого ему. В этих объятьях вернулось то странное ощущение, испытываемое обоими ранее, в те многострадально вспоминаемые вечера в лаборатории, когда их простые диалоги окрашивали комнату незаметно для них, а каждая шутка воспринималась приятным дополнением. Напомнили те моменты, когда оба уделяли «излишнее внимание» друг другу, но не отказывались от него, то как помогали друг другу профессионально, но вперемешку с нежностью, которая обоим казалась неправильной, но и потребовать перестать они не хотели: неправильное не всегда равнялось ненужному. Времена, когда кто-либо из них получал сильную болезнь из-за местных холодных условий или по глупости, случайности, не уследив за собой, а второй уделял внимание больному лишь из вежливости, лишь для утверждения самих себя, что с «важной персоной» или «инструментом» всё будет в порядке, но лишь наедине с собой понимали, что это что-то глубже, что-то, что им обоим было неизвестно, обоим нравилось, но и так же обжигало в неожиданные моменты. Лишние взгляды, колкие комментарии, не редкостные прикосновения — всё это было видно, но продолжалось скрываться, продолжало получать отрицание с обеих сторон. Ну, а в нынешний момент они сломались оба, оба начали понимать критичность, оба осознали, насколько были дураками, раз видели это в лоб, при этом активно списывая всё на рабочие отношения. — Советую приготовиться, — Гиперлпзер сам не ожидал услышать собственный голос настолько тихим, он не ожидал, что тело второго вздрогнет от его неожиданных слов, чаще всего в их диалогах он никогда не начинал первым. — Обещаю, это будет быстро, — эти слова были простыми, часто используемыми им перед многими прошлыми заказными жертвами, но сейчас они действительно дались в разы труднее. — Не сомневаюсь, — последовал вновь тихий ответ от Сабспейса, который уткнулся в плечо второго сильнее, стараясь спрятаться от всего окружавшего его, в последний раз насладиться компанией того, кто действительно мог бы называться ему близким, — Спасибо. За все, — одна из рук наемника продолжает помогать учёному стоять, пока вторая подготавливает орудие перед конечной точкой, — Возможно, это уже поздно говорить, — он вновь замолчал, слегка усмехнулся, прочистил горло, максимально избегая своих слов, пока дуло орудия уже было направлено на его грудную полость, для того самого быстрого эффекта. — Возможно, это глупости, но... Прогремел выстрел, звук разнёсся очень быстро и громко по округе, распугав близсидящих ворон, и те с криками начали разлетаться по округе, пугая уже своих сородичей, а жертва выстрела лишь сильнее вжалась в одежду наёмника, ловя сильный приступ кашля, чувствуя, как давится собственная кровь вперемешку с ядом, но даже так он решил завершить начатое. — По всей вероятности, ты стал для меня чем-то большим, смешно, не правда ли? Возможно, чисто гипотетически я... Любил тебя? — его тело слабело с каждой секундой, и наёмник отбросил собственное снаряжение, которое пропало в искрах, и, продолжая быть опорой для второго, опустил их ближе к земле, и теперь они сидели на земле в цепких объятьях друг друга. — Знаю, — дозавершать свою фразу банальным «я тоже» он не решился, да и не так нужно было: он и так всё поймёт без слов, ведь, как уже не раз говорилось, они знали об этом, но не признавали этого. Жизнь интересная штука, ты задумываешься о ней только после того, как понимаешь, что у тебя больше нет права или шанса на эту самую жизнь, лишь в последние минуты ты начинаешь её ценить, анализировать и видеть то, что раньше не замечал. Если бы им повезло появиться в другом регионе, смогла бы их жизнь свести их вновь, смогли бы они завести этот роман, не прячась за ложными представлениями, за масками коллег и рабочих на корпорацию, смогли бы их судьбы сложиться в лучшем ключе, или они бы никогда не встретились вновь. — А знаешь. Ты был прав.. зимы действительно стали холоднее, — последнее слово было сказано на выдохе, который стал для измученного тела последним, руки, державшиеся всё это время за наёмника, окончательно ослабли и упали, пропали последние блики жизни во взгляде, тело обмякло, чувствовалось, как мышцы разом расслабились, а и без того малый вес учёного-инженера стал ещё более неощутимым. Лазер ещё на протяжении какого-то времени сидел, обнимая уже окоченевший труп, иногда проводя рукой по волосам. Он знал, что это ничего не даст, он знал, что он не воскреснет чудесным образом лишь по его желанию. Но так или иначе, всё равно это было. Больно. Насколько бы он, конкретнее, учёный, безумец, да и в целом Сабспейс, не был садистом, в моментах неуправляемым, зачастую слишком экзоцентричным и имел повышенное самолюбие во многом, даже зная такие факторы о нём, он привязался к нему. Он видел в Сабспейсе не только то, что и все, но и обратную сторону его личности. Скрывал ли он эту личность из-за боязни попасть в опасную ситуацию, или развил её ради самого Лазера, он не знал, но он искренне заботился об этом инфернале, хоть и отрицал это и не признавал открыто. Глупец. А теперь он сидел перед трупом того, кого защищал в прошлом. Его одежда и руки в его крови, вокруг витал запах палёной кожи, противный железный смрад крови, коллекция гнилостных запахов и яда, который распространился ранее, и даже фильтр шлема уже не справлялся с этим набором запахов. Непонятно, что им движело, но он поднял забрало шлема, стараясь подавить рефлексы от уже названных запахов, и попутно пытался различить, что есть что, помня примерно, как всё выглядело, и, найдя всё же лицо второго, аккуратно приподнял его и лёгким прикосновением опаленых в прошлом губ оставил последний поцелуй в макушку, продолжая нежно удерживать второго, опустил забрало обратно, возвращая себе видимость, всё ещё отстранённо и медленно отодвинул тело от себя, накрыл снегом и встал. Отойдя чуть дальше, он вновь обернулся, смотря на лежащего под небольшим слоем снега, словно тот не умер ранее, а просто лежит и отдыхает под белым покровом, что создало ещё больший ком в горле, чем был ранее. Он даже не заметил, в каком моменте этот ком появился. Он смог нащупать пачку сигарет в набедренной сумке, и, закурив, покинул поляну. Потом же вечером он отчитается руководству, наведается с новостями к Гамме и вернётся к себе домой, и медленно вернётся к простой рутине. Но этот выстрел не пройдет бесследно, он продолжит вечерами останавливаться у дверей кабинета, новый владелец каждый раз будет на него таращиться как на ненормального, но ему будет всё равно, он будет проверять табеля, и ожидая новые миссии или контракты, почему-то ожидая увидеть в строке нанимателя знакомое имя, хотя это будет уже невозможным, он будет иногда бросать взгляды в сторону тех, кто будет даже и мимолётом, но упоминать в своих диалогах «того самого, лишённого всякой морали и нравственности учёного-инженера», но умалкивая про иные его качества, которые общественность никогда бы не поверила, что он умел проявлять. Он будет акцентировать своё внимание на множестве мелких деталей, которые для большинства ничего, а ему будут служить теми или иными воспоминаниями. Одним походом в бар тут не обойдется.