시든 꽃 (flower-ed)

юнхо всегда приносит ему одну красную розу. как символ снисхождения. или покровительства. а может, это — просто прихоть. сонхва их, конечно, ненавидит, всей душой. но от юнхо не принять не может. слишком слаб, слишком зависим. юнхо любит рядить его в жемчуга и драть до потери сознания, словно шлюху, а после — гладить по скулам и выцеловывать ключицы. почему «словно»? он и есть. самая дорогая шлюха хозяина, украшение, которое никому, кроме него, недоступно — сияющее под светом софитов, приковывающее взгляд. эксклюзивная игрушка. юнхо много чего любит с ним делать, и сонхва никогда ему не отказывает. не способен. поначалу ещё пытался, бунтовал... … звон пощёчины оглушительный, алый цвет на губах юнхо — чужеродный. сонхва в ярости прекрасен, не менее чем в похоти или вожделении — весь кипящий, с зардевшимися щеками, скалящийся, кричащий… руку, готовую дёрнуть на себя дверную ручку, останавливает тихое:       — ты можешь уйти сейчас, но вернуться — никогда…

***

      — тебе идёт. — юнхо затягивает корсет на талии сонхва ещё туже — настолько, что, если прислушаться, можно уловить эфемерный хруст чужих рёбер. — не плачь, зарёванный ты выглядишь потухшим, а моя звезда должна сиять ярче всех. сонхва опирается ладонями о зеркало перед собой, глотает слёзы, которые нескончаемым потоком текут из его глаз, не смотрит на своё отражение вовсе. пока сильная рука не дёргает его за волосы, заставляя поднять голову, а грубый голос не бьёт по ушам:       — я сказал — смотри! он не хочет, но не смотреть не может, пока волосы сжаты сильными пальцами, пока шея дёргается в напряжении, пока всё его тело превращается в одну сплошную, пульсирующую рану…

***

если кто-то скажет, что сонхва болен, он не станет даже отрицать. не тогда, когда в белоснежной раковине рассыпаны лепестки таких же белоснежных роз, окроплённых кровью, а сквозь кожу в тонких впадинах между рёбер прощупываются жёсткие стебли, усыпанные шипами. они вот-вот прорвут натянутую кожу, заставят её треснуть изнутри, прорастут сквозь неё яркими, одуряюще зелёными в своей сочности листьями. сонхва долго рассматривает себя в зеркале, размазывает красноту по губам пальцами, находя в этом что-то прекрасное, изящно-мертвенное, даже, пожалуй, завораживающее… психиатр назвала это стокгольмским синдромом. сонхва назвал это жестокой насмешкой их ёбаного мира.

***

он вновь рассыпается на части под властными руками юнхо, сгорает дотла под его требовательными прикосновениями, хнычет и насаживается на длинные пальцы сам, чтобы чувствовать глубже. хватка на горле этому не мешает, скорее добавляет остроты ощущениям. юнхо ведёт ногтями по рёбрам, впрочем, стеблей под кожей вовсе не ощущая, проминает их — почти нежно, но до исступления жёстко. он весь — жестокость во плоти, с ледяными глазами, полными тьмы. сонхва в ней готов захлебнуться. он себя ненавидит, но не любить юнхо не может. особенно когда чувствует, как на плечи опускается ткань тяжёлого, одурманивающе пахнущего пиджака, ведь после он снова стоит на балконе слишком долго. сонхва проклинает свой искажённый разум, своё глупое сердце, свою и вовсе сумасшедшую душу, которая так некстати решила наконец осознать невзаимность и прорасти ею сквозь его прокуренные лёгкие. в их мире нет места любви. и никогда не будет.

***

он продолжает сиять на сцене клуба, скрывая кашель и ноющую боль в рёбрах. ведь ему было велено. юнхо проблемы не видит или предпочитает не замечать, пока сонхва не теряет сознание прямо на сцене. в свете красных софитов это выглядит даже кинематографично.

***

приехавший врач помогает извлечь застрявшие в трахее бутоны и удаляет шипы и стебли, повредившие голосовые связки. и вот они здесь. самая главная звезда шоу — теперь искалеченная, бесполезная кукла. ни голоса, ни сияния, ни исправности. юнхо злится — кричит и требует у сонхва имя того, кто посмел заставить его драгоценную игрушку любить. он же беззвучно трясётся, не имея возможности издать ни звука, но ему смешно — искренне и душераздирающе — оттого, как юнхо хочет найти сам себя. а ещё юнхо в принципе никогда не кричал. поэтому столь яркие эмоции сонхва впитывает в себя словно губка, обречённо радуясь, что он тому причина. цена, правда, какая-то слишком высокая — целая его никчёмная жизнь. но ладно уж — к чему теперь сожаления. зато теперь можно курить столько, сколько захочется. юнхо требует врача удалить цветы хирургическим путём, но тот разводит руками. слишком поздно. сонхва позволил им прорасти слишком глубоко. он в любом случае умрёт, будь это стол в холодной операционной или его любимое мягкое кресло у камина. он запрокидывает голову и улыбается шальной улыбкой, отпуская ситуацию.

***

первый раз кожа трескается неприятно, обагряет рубашку, накинутую очень небрежно, потому что больно чувствовать даже шёлк. после пятого раза сонхва просто слегка морщится. молодые листочки, все в крови, смотрятся на теле чужеродно и неправильно. но от этого не менее красиво. сонхва касается их кончиками пальцев, слабо улыбаясь. юнхо снова злится, в очередной раз срезая стебель ножницами, зашивая кожу сонхва прямо по живому, закрывая шов стерильным пластырем. сонхва трогает его горячую ладонь холодными пальцами, привлекая внимание, и слабо кивает, жестом прося бросить эту затею и вернуться в кресло напротив. юнхо любит играть в шахматы, и поэтому сонхва научился тоже. сейчас между ними — стеклянный стол с красивой доской, которую от неуместного чувства благодарности он когда-то подарил юнхо. сонхва помнит, как тот залепил ему пощёчину после и как ночью трахал почти что трепетно, будто извиняясь. но подарок не выбросил, а даже оставил на видном месте. сейчас вся доска со стороны сонхва в брызгах крови — он заходится в кровавом кашле, натужном, с хрипами и свистом. сплёвывает очередной бутон, откладывая в сторону, и с выражением абсолютного равнодушия передвигает стеклянную пешку прямо по алым разводам на поверхности шахматного поля.       — да ради кого?! — юнхо не выдерживает, резким движением скидывая всё со стола, позволяя фигурам и цветам разлететься по комнате. — кому ты позволил так себя искалечить? впервые сонхва видит в его глазах что-то похожее на… сожаление? страх? чтобы разобрать весь коктейль чужих эмоций, нужны силы, которых у сонхва, увы, уже нет. он чувствует, как стебель внутри шевелится, оплетая рёбра, как они сжимаются. «прекрати, пожалуйста, ты делаешь только хуже, юнхо…» сказать не получается, как бы ни пытался. от боли в груди сонхва выгибается, собирает красную вязкую влагу с кожи, небрежно водя пальцами по стеклу стола. пальцы двигаются тяжело, не слушаются, из последних сил вырисовывая на столе слово… сонхва внимательно следит за тем, чтобы получилось читаемо, несмотря на хлопок двери, который ясно дал понять, что юнхо всё равно. «yu…» он понимает, что не успеет. давление в груди и горле становится невыносимым, ему только и остаётся что улыбнуться, смаргивая предательскую слезу. почему мир так несправедлив? рука безвольно соскальзывает, опадая вдоль тела, распластанного в кресле, из груди которого цветут жуткой красоты белые розы…

***

юнхо упрямый, несдержанный и остервенелый, поэтому могилу сонхва засаживает только красными розами, словно живой стеной. иногда не приходит сюда месяцами, иногда — не уходит часами. часто сидит в кресле, закрыв глаза, вспоминая кровавые буквы на прозрачном стекле. в их мире нет места любви. и никогда не будет. он повторяет себе это день за днём. убеждает себя, успокаивает. но придя на кладбище, падает на колени перед кустом белых роз, проросшим сквозь надгробие. впервые в жизни, кажется, плачет навзрыд, коротко и яростно. судорожно смаргивает слёзы, откашливаясь. отняв платок от лица, с ужасом смотрит на горстку алых окровавленных лепестков на белом хлопке. какая жалость…