Как молитва

В конце пятидесятых у каждого десятого британца в доме был телевизор. И практически у подавляющего большинства — радио. Обычно с помощью СМИ узнавали о разных вещах: спорт, политика, сплетни, международные и национальные праздники, истории о пути восходящих звёзд. Но официальный мир Великобритании сделал мощный политический кульбит 4 сентября 1957 года. Доклад Вольфендена — «Отчёт Комитета по гомосексуальным преступлениям и проституции». Немыслимое заявление о декриминализации гомосексуальных отношений между мужчинами по обоюдному согласию в частной жизни, если они достигли 21 года. Не разрешение или поощрение, а именно рекомендация. Дать хоть что-то обезумевшим, больным гомосексуалистам. Обезопасить страну мелкой подачкой в сторону обречённых на ужасную жизнь. В отношении проституции доклад был гораздо более жёстким. Он рекомендовал ужесточить наказания и упростить процедуру ареста для женщин. По такому серьёзному поводу уже спустя пару месяцев было решено провести серьёзные дебаты. Верховный суд Нидерландов критиковал позицию Вольфендена. Однако нашлись и люди из партии VVD в той же стране, которые высказывали мысли о равных правах для геев и всего сообщества. Их было немного, но они были. И Великобритания, решившая показать своё превосходство в вопросах брака и традиций, официально пригласила на дебаты одного из лидеров того движения. Макса Ферстаппена. Голландец с прямым характером, любящий искать неофициальные голоса стран. Он знал: пока официальный Лондон молчит вместе с премьер-министром Гарольдом Макмилланом, в каждом доме, в каждом издательстве уже думают о произошедшем. Но пока, выкуривая очередную сигарету и выпуская дым в приоткрытое окно, он думал о другом. Кто осмелится освещать такую тему? Кто выйдет говорить с ним на равных у трибун? Джордж Уильям Расселл. Чистокровный британец, верующий в Бога, говорящий правильные вещи о союзе мужчины и женщины, поддерживающий в прошлом реформу об увеличении тюремных сроков за мужеложество... Родом из Кингс-Лина. Закончил школу, потом Кембридж. Никаких скандалов. Не женат. Но и о возможных романах практически никакой информации. «Интересно...» — всё, что сказал Макс, рассматривая досье британского политика на своём столе. Сбоку на листе была прикреплена фотография. Чтобы ближе рассмотреть чужое лицо, он сорвал картинку, которая висела на скрепке. Макс привык видеть разных людей. Это факт. Разные культуры, диалекты, цвет кожи... Но этот британец... «Слишком идеальный, посмотри на него». В то время как в Нидерландах было около двенадцати дня, в Великобритании был на час меньше. В однокомнатной квартире в Лондоне было очень тихо. Лишь шёпот и тихое скрипение половиц. Утренняя молитва обычно длилась около десяти минут. Каждый день в восемь утра. Лишь сегодня всё пошло не по плану, когда Джорджу пришло письмо из парламента. Постфактум его поставили перед тем, что он проведёт свои первые дебаты на широкую аудиторию. Трансляция в том числе от BBC. — Господи, дай мне сил. Лишь Тебя люблю. Лишь Твоя помощь нужна, — шептал Джордж, стоя перед единственной иконой в доме на коленях. Руки, сложенные лодочкой, чуть подрагивали. Грудь поверхностно поднималась и опускалась, а по лбу скатилась капля пота. В доме было душно и темно. Когда молитва кончилась, а голова стала чуть свежее, он встал с колен. «Чтобы быть идеальным политиком, нужно быть идеальным человеком», — думает Джордж, надевая белоснежную рубашку и поправляя под ней самый обычный христианский крест. Пальцы вновь не слушаются его. Галстук завязан так крепко, что кажется, задушит. Приходится развязывать и заново примерять. И ещё раз. И ещё раз... Завязав галстук, он быстро выпивает стакан молока. Выходя из дома, Расселл обязательно возьмёт зонт, зная, что по радио предсказывали дождь. В такой важный день он не может позволить себе выглядеть как побитая собака. В Нидерландах намного позже другой политик вновь докуривал сигарету, перечитывая листы своей речи. «Какая чушь», — усмехнулся Макс и скомкал бумаги. Встав напротив зеркала, он накинул на себя отцовский пиджак, который был ему велик. Но, по крайней мере, он был выглажен. Значок VVD слегка поблёскивал на лацкане. Далее Макс налил чёрный кофе. Почему-то он никогда не боялся запачкать новые, чистые вещи. Поэтому пиджак продолжал нелепо болтаться на нём как плащ. В дверь неожиданно постучали. Макс даже не успел подойти, чтобы открыть, как ключ в замке повернули снаружи. Макс приподнял бровь. — Тебе мало проблем на свою задницу, правильно? — раздался характерный разгневанный французский тембр. — Кофе будешь, Шарль? — спросил он, опираясь руками на стойку. Следующие сорок минут Макс охотно рассказывал о своих планах и целях на эти дебаты. О том, что даже почитал пару британских книжек и не удивлён, почему они такие зажатые и серьёзные. Шарль расположился в кресле, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Где-то он кивал, где-то спорил... Но взгляд, привыкший к красивым, модным и сочетающимся вещам, зацепился за это убожество в виде пиджака. Макс уже вошёл в полный азарт, говоря с большой скоростью, но в один момент Шарль просто выставил перед ним ладонь в знаке стоп. Макс замолк на полуслове. — Ты пойдёшь так в парламент? Макс, BBC это будет показывать. В, мать его, прайм-тайм! — Мне нравится, — спокойно ответил Макс, пожав плечами. — Сними. Свой. Пиджак, — отчеканил Шарль, и его французское спокойствие стало трещать по швам. Макс усмехнулся, но внутренне немного напрягся. Он знал, чем обычно заканчиваются эти мелкие перепалки между двумя друзьями с привилегиями. Ответ Шарля произошёл не в словах, а в действии. Он встал с кресла, встал позади дивана с низкой спинкой, где сидел Макс, и положил ладони ему на плечи, чуть придавливая к дивану. Когда чужое дыхание коснулось уха голландца, тот вздрогнул. А сказанные слова заставили на мгновение замереть. — Если ты не снимешь эту отвратительную тряпку, совершенно не подходящую тебе, то я сниму её сам. Сглотнув какой-то нервный ком в горле, Макс подчиняется, не глядя на Шарля. Сняв пиджак, он откладывает его в сторону, оставаясь в рубашке и брюках. Шарль наконец-то садится на диван рядом. — И что тогда мне надеть? — Ну... я могу тебе подсказать. Знаешь же цену моих советов? — говорит Леклер, не отрывая взгляда от губ Макса. При этом собственные губы уже дрожат от лёгкой улыбки. Макс без слов сокращает расстояние, нависая сверху, выставляя ладони по обе стороны от тела Шарля. Чуть наклонив голову, сначала он целует пробно, без давления и языка, просто ощущая это мгновение. И когда Шарль начинает тянуть его за волосы, Макс чуть прикусывает нижнюю губу, проводит по ней языком и толкается в чужой рот сильнее. Через несколько минут Шарль спокойно отстраняется и идёт в коридор. Снимая с вешалки пиджак, он кидает его Максу в руки. — Вот. Твой размер. Больше не позорься, mon cher. Я побежал, у меня ещё дела.

***

Джордж стоит на пороге своей квартиры, зонт в руке, и в последний раз оглядывает пустую комнату. Крест под рубашкой, кажется, жжёт кожу. — Господи, — шепчет он, — не дай мне опозорить Тебя. Он закрывает за собой дверь.