Я вижу твою боль

      

«Смерть — это ключ,

открывающий двери к истинному счастью»

             

***

Ночной Лондон расстилался под ногами Энакина, как огромное дышащее чудовище. Огни города мерцали в туманной дымке, размываясь в бесконечные золотистые реки. Где-то внизу, за сотню метров от него, жизнь продолжалась — кто-то спешил в метро, кто-то сидел в уютных кафе, кто-то целовался в подворотнях, не замечая холодного мартовского ветра. Все жили жизнь, клялись в любви, переживали, решали проблемы, подписывали деловые контракты, праздновали, писали гневные комментарии в социальных сетях, пересматривали любимый фильм или сериал, готовились к сессии… А он стоял на краю, балансируя между жизнью и смертью, и чувствовал, как бетонный парапет впивается в ноги. Холодно. Так холодно, что пальцы онемели, а дыхание вырывалось изо рта белыми клубами пара. Энакин смотрел на город, который когда-то любил. Он помнил, как впервые приехал сюда — восемнадцатилетний, полный надежд, с гитарой за спиной и мечтами о будущем. Падме смеялась тогда, говорила, что он похож на персонажа из фильма, который приехал покорять столицу.       "Ты обязательно станешь кем-то великим, Эни! Я это знаю". Она знала, она была самой умной девушкой среди всех, по мнению Энакина. Где теперь та мечта? Где тот мальчик, который верил, что у него есть будущее? Где вся та уверенность и желание покорить мир? Энакин усмехнулся, и эта усмешка потерялась в шуме ветра. Он слышал шаги за спиной. Мягкие, осторожные, почти неслышные, и знал, кто это. Чувствовал родное присутствие каждой клеткой тела, каждым нервным окончанием. — Не подходи, — сказал Энакин, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, будто доносился из-под воды. — Остановись, Оби-Ван. Шаги затихли. Энакин слышал, как тяжело дышит мужчина за его спиной. Как его сердце колотится где-то в груди — или это собственное стучало так громко, что заглушало все остальное? — Эни, — раздался позади голос, хриплый, напуганный. Оби-Ван никогда не называл его так. Никогда. Он говорил "Энакин", строго и официально, даже когда они оставались наедине. Даже когда их тела сплетались в темноте, и слова уже не имели значения, позволяя чувствам взять верх, а дыханию сбиться и стать горячим, тяжелым, оставив только доверие и тихие признания. Но сейчас, в эту секунду, он произнес это имя так, будто оно было единственным, что удерживало на земле. —Пожалуйста, Эни… Мы можем поговорить. Энакин сжал зубы. Он знал, что, если обернется, если увидит лицо Оби-Вана — эти глаза, в которых всегда плескалась такая глубокая, выстраданная нежность, — он передумает. Он сдастся, как сдавался уже сто раз. Он позволит этим рукам обнять себя, а голосу позволит шептать на ухо, что все будет хорошо, что боль пройдет, что он справится, позволит губам целовать снова и снова, позволит изучить каждый шрам по сотому разу, позволит себе дрожать от робких касаний, таких теплых и родных… Но Энакин знал, всё — ложь. — Я старался, — сказал он тихо. Ветер трепал волосы, бросал их в глаза, но он не моргал. Скайуокер смотрел на огни города, которые казались ему такими далекими, такими холодными. — Ты даже не представляешь, как я старался. Я хотел сделать тебя счастливым, я хотел вдохнуть в твою жизнь что-то… Я хотел, чтобы ты перестал просыпаться по ночам с криками, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я уже мертв… Он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается от подступивших слез. — Но я не могу. Я приношу тебе только горе, Оби-Ван, только боль! Я вижу это по твоим глазам, по тому, как ты смотришь на меня, когда я не могу заставить себя встать с кровати или как ты прячешь свои таблетки, когда думаешь, что я не вижу. Ты думаешь, я не знаю?! Оби-Ван сделал крошечный шаг вперед. Энакин услышал, как скрипнул гравий под ботинками. Он напрягся, осанка натянулась как струна, готовая вот-вот порваться. — Еще раз двинешься, — голос стал ледяным, — и я прыгну. Оби-Ван замер. Энакин почти видел его — наверняка тот стоял на месте, раскинув руки в стороны, будто пытаясь поймать воздух. Его глаза, должно быть, были полны ужаса, и эта мысль разрывала Энакину сердце. Оби-Ван… Его милый Оби-Ван, всегда такой добрый, чуткий, понимающий, нежный, достойный лучшего, даже сейчас страдал, даже в момент своего ухода Энакин причинял боль человеку, которого полюбил. — Хорошо, — сказал Кеноби, дрожащим голосом, из-за всех сил стараясь сохранять самообладание. — Хорошо, я не подойду. Я просто... я просто хочу поговорить. Позволь мне поговорить с тобой, только это, Эни. Пожалуйста, последний раз… — О чем мы будем говорить? — горько усмехнулся Энакин. — О том, как я облажался? О том, как я разрушил все, к чему прикасался? Как я потерял единственного человека, который был мне дорог, а потом пришел к тебе, и ты был так добр, так чертовски добр, что решил, что сможешь меня спасти? Он засмеялся. Смех был сухим, надломленным, как старая трещина в стекле. — Ты ошибся, Оби-Ван. Ты ошибся во мне. Я не тот, кто заслуживает спасения. Я не тот, кого нужно любить, забудь меня как страшный сон. Он достал из кармана пачку сигарет. Боже, сколько раз Кеноби просил его бросить. Оставить эту привычку в прошлом, стараться жить по-новому, с новыми людьми, планами. У них было так много планов… и Энакин все разрушил одним своим решением. Руки дрожали так сильно, что он с трудом смог прикурить. Зажигалка щелкнула несколько раз, прежде чем вспыхнул огонек. Энакин глубоко затянулся, чувствуя, как дым заполняет легкие, притупляя боль. Он так и не смог избавиться, не смог построить нового себя, завершить терапию, и выполнить данные близким людям клятвы и обещания. — Ты сказал мне однажды, что я не один. — проговорил Скайуокер, не оборачиваясь. — Что ты всегда будешь рядом, что ты не позволишь мне упасть. Он выдохнул дым, и ветер унес его в ночь. — Ты думаешь, это помогает? Ты думаешь, твоя любовь может исцелить меня? Она не может, Оби-Ван. Я слишком сломан, разбит, искалечен, называй как хочешь! Но я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть, я не могу быть счастливым, я даже блин не могу быть нормальным! Хотелось кричать, рвать на себе одежду, рыдать, крушить все вокруг, разбить костяшки в кровь, а потом вдыхать тяжелый горячий воздух. Но Энакин сдерживался. Он повернулся. Медленно, очень медленно, словно тело было сделано из металла. Впервые за эти мгновения он посмотрел на Оби-Вана. Тот стоял в пяти шагах, застыв, как статуя. Свет фонаря падал на его лицо, и Энакин видел каждую деталь — растерянность в глазах, капельки пота на лбу, дрожащие губы и… слёзы? Кеноби был в простом пальто, накинутом поверх свитера, и в этом пальто он казался таким уязвимым, таким... человеческим. Энакин не выдержал этого взгляда. Он отвел глаза, смотря куда-то в сторону. Смотреть на Оби-Вана было слишком больно. Кеноби всегда возвращал его в реальность, как бы тяжело не было, и именно это и было первым шагом к их связи. Они исцеляли друг друга, но Энакин все равно чувствовал вину. Он не считал себя достойным, он не мог дать Оби-Вану всего чего тот хотел. Как можно любить кого-то, если ты не любишь себя? А Скайуокер ненавидел себя.       «Я вижу тебя, Энакин. Я вижу твою боль.» — Заткнись! — внезапно вскрикнул Скайуокер от нахлынувшего мимолетного воспоминания. — Заткнись, пожалуйста. Не говори со мной! Не пытайся меня уговорить! Я знаю, что ты скажешь, ты скажешь, что я нужен тебе! Что я важен, что я не должен этого делать, но я слышал это уже сто раз! Это не работает! Голос Энакина становился все громче, все более истеричным. Он потушил сигарету о подошву кроссовка, размазывая тлеющий пепел. Это был крах. Окончательное осознание, что падение неизбежно, что отрицать любую помощь ему гораздо проще, чем принять её. — Заткнись, Оби-Ван! Заткнись! Ты слышишь меня? Ты не можешь помочь мне! Никто не может! Ни ты, ни твои таблетки, ни твоя гребаная терапия! Я устал! Я так устал притворяться, что все в порядке! Я устал просыпаться каждое утро и понимать, что, еще жив! Я не хочу это больше терпеть! Не хочу! Он почти кричал теперь, и его голос разносился по пустынной крыше, ударяясь о стены и возвращаясь эхом в уши. Оби-Ван сжал кулаки, но остался стоять на месте. Его лицо было белым, даже бледным, но в глазах горел огонь. Он не отступал, просто стоял и смотрел на Энакина, и в этом взгляде было столько любви, что Энакин чувствовал ее физически, как удар в грудь, будто ему насильно в горло вливали воду, спасая от знойной жары, или наоборот вытаскивали из глубин океана. — Я люблю тебя, — тихо сказал Оби-Ван. — Ты слышишь меня, Эни? Я люблю тебя… И я не позволю тебе уйти, я не позволю тебе сдаться, ты слишком важен для меня. Энакин зажмурился, с силой сжав веки, будто это могло защитить его от этих слов. — Не надо, — прошипел он злостно. — Пожалуйста, не надо! Хватит! — Ты думаешь, я не знаю, что такое боль? — продолжил Оби-Ван, и его голос стал тверже. — Ты думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? Я был там, Эни. Я стоял на краю, как ты сейчас, я держал в руках таблетки, которые могли бы закончить все, я смотрел в потолок и думал, что единственный способ избавиться от этой боли — это умереть. Энакин открыл глаза. Он все еще не смотрел на Оби-Вана, но слушал. — И знаешь, что меня остановило? —продолжал Кеноби. —Ты! Ты дал мне смысл, Эни! Ты вернул меня к жизни! Ты показал мне, что я еще могу любить, что я еще могу чувствовать. Оби-Ван сделал крошечный шаг вперед. Энакин вздрогнул, но не двинулся. Он смотрел на Кеноби, и в этом взгляде было столько боли, столько отчаяния, столько бесконечной усталости, но и любви, особенной, израненной, больной, зависимой. — Я люблю тебя, — повторил Оби-Ван. — И я прошу тебя: не делай этого. Вернись, позволь мне помочь тебе последний раз. Мы справимся, вместе, всегда вместе. Ты обещал мне, Эни…. Ты обещал остаться! Прошу, пожалуйста... Это звучало как мольба. Как последняя воля перед казнью, как та самая мысль перед тем как воздух окончательно закончится в легких, а сердце остановится. Энакин смотрел на Оби-Вана долго. Очень долго. Ветер хлестал по лицу, глаза слезились от холода, но он не моргал. Смотрел на человека, который стал для него всем. Который вытащил его из бездны, когда тот уже почти утонул. Который любил его, несмотря на все шрамы, несмотря на всю его сломанность, неидеальность, вредные привычки и травмы. — Я не могу, — прошептал Энакин, и слезы скатились по щекам. — Я не могу больше, Оби… — Ты можешь, — сказал Кеноби, уже более уверенно. — Ты сильнее, чем думаешь, ты всегда был сильнее, ты можешь сделать это, ради меня. Ради Падме... ради... — Падме мертва, — отрезал Скайуокер. — Она просила меня жить. Она верила, что я смогу, но вот её нет! И я подвел ее, подвел тебя. Я подвожу всех, кто меня любит, я не хочу больше так поступать! Он стряхнул пепел с второй сигареты, которая уже почти догорела, и посмотрел на тлеющий окурок. Огонек танцевал на ветру, готовый погаснуть в любой момент. — Прости, — сказал Энакин тихо, почти неслышно. — Прости, что не сдержал обещание… Прости… — Скайуокер запнулся, сглатывая слезы и ком в горле. — Прости, что… заставил тебя влюбиться. Шаг. — НЕТ! И время остановилось. Энакин почувствовал, как холодок пробежал по спине, как ветер подхватил тело, как гравитация перестала иметь значение, а все проблемы и боль испарились. Он смотрел наверх, на бескрайнее ночное небо, усеянное звездами, которые казались такими близкими, такими недосягаемыми, и в этих созвездиях вырисовывался силуэт Падме, а сердце стремилось к человеку, который стал для него нечто большим чем просто психиатром. — НЕТ! — донесся до Энакина сорванный крик полный отчаяния. — ЭНАКИН, НЕТ!

***

      За полгода до этого. Октябрь. Эта осень ничем не отличалась от других. Такая же серая, холодая, полная хтони, меланхолии и липкой необъяснимой усталости. Она была не той кинематографичной серо-голубой дымкой, что окутывает Тауэрский мост на открытках, а тяжелой, давящей, мокрой серостью, которая просачивается сквозь одежду, оседает на коже и, кажется, въедается в самые кости. Энакин Скайуокер лежал на кровати в своей комнате в общежитии Лондонского университета Голдсмитс, наблюдая, как капли дождя медленно ползут по оконному стеклу, оставляя за собой мутные дорожки. Было ужасно холодно из-за отсутствия нормального отопления и Энакин кутался в одеяло пытаясь хоть чуточку согреться. Но вместе с этим, хотелось чтобы холод проник глубже, добрался до той пустоты и горячей ненависти к себе внутри, которую он носил в душе уже больше года. Четырнадцать месяцев и семь дней, если быть точным. «Падме…» Произнес про себя Энакин, ощущая, как боль от одного лишь имени разрастается внутри него с бешенной скоростью. Он не разговаривал в последнее время. Только когда это было абсолютно необходимо. На занятиях отвечал односложно, в магазине указывал пальцем на то, что хотел купить, а с соседом по комнате Кэлом Кестисом обменивался лишь парой фраз в день. Иногда Кэл пытался его разговорить, шутил, рассказывал какие-то истории из своего детства или с занятий, но Энакин просто смотрел на него пустыми глазами, и тот замолкал. Он был хорошим парнем, этот Кэл. Рыжий, с веснушками, дурацкой улыбкой и зелеными полными доброты глазами. Кестис не лез в душу, не задавал лишних вопросов, но взгляд — этот настороженный, внимательный взгляд, который он бросал на Энакина каждый раз, когда входил в комнату, — говорил больше любых слов. Страх. Он боялся. Энакин знал это. Видел, как Кэл проверяет, на месте ли нож в ящике стола, которым они нарезали хлеб, как специально оставляет дверь в их комнату приоткрытой, хотя они всегда держали ее закрытой, как каждое утро, просыпаясь, первым делом смотрит в сторону кровати Энакина, дышит ли он, и как перекладывал аптечку в разные места комнаты, чтоб Скайуокер не наглотался таблеток. Кестис боялся, что однажды войдет и найдет своего молчаливого замкнутого соседа мертвым. Ирония заключалась в том, что Кэл уже нашел его. В тот четверг. Четыре месяца назад. Энакин помнил все до мельчайших деталей. Как проснулся в то утро и осознал, что больше не может. Что каждый вдох — это пытка, каждое мгновение — бесконечная агония. Скайуокер давно забыл про здоровый, полноценный сон, все было похоже на обрывки каких-то картинок перед глазами, они сменялись одна за одной, сводили с ума, заставляли плакать, кусать губы в кровь, хвататься за голову и сжимать волосы, чтоб понять: а реальность ли это? В тот день он надел свою любимую серую футболку — ту, которую Падме подарила ему на девятнадцатилетие. На футболке было написано «Звездные войны» золотыми буквами, и девушка всегда смеялась, когда Энакин ее надевал, говорила, что он похож на маленького восторженного ребенка, который наконец-то получил заветную игрушку.              «Ты ведь знаешь, что это всего лишь футболка, Эни?» — смеялась она. — «Я могу подарить тебе хоть тысячу таких!».        Энакин улыбнулся воспоминанию. Это была та самая редкая улыбка. Кривая, болезненная, полная боли и скорби, но настоящая. Падме ушла так рано, так несправедливо, но оставила после себя столько значимого, начиная от маленьких подарков, заканчивая обычными словами, что давно поселились в сердце Скайуокера. Еще с самого детства. Кладбище встретило его тишиной. Дождь моросил с самого утра, такой же серый и безнадежный, как сегодня. Энакин сел на мокрую траву рядом с знакомой могилой, не обращая внимания на то, что вода пропитывала джинсы, делая их тяжелыми, холодными, вызывая дрожь. Мраморный памятник был простым, без излишеств. Падме не любила пафоса.       «Когда я умру, посади рядом дерево. Не нужно этих дурацких памятников, они убивают во мне театралку! Но ее родители настояли на достойном памятнике для дочери. Энакин не винил их. Он сам хотел, чтобы у Падме было что-то вечное. Что-то, что останется после, но и про дерево не забыл. Небольшая сакура росла неподалёку от могилы, всего в паре шагов. В особенно жаркие дни, Скайуокер любил прятаться в её тени и думать, что это Падме укрывает его своими теплыми объятиями. Белоснежные цветки, такие же нежные как она сама украшали ветви в период цветения. Единственная, особенная, эта сакура стояла в окружении зелени. Именно такой Энакин видел подругу при жизни. Нежная, грациозная, всегда улыбчивая, легкая как перышко она скрашивала тяжелые дни, всегда могла найти нужные слова и поддержать. Май почти заканчивался, лепестки лежали кучей у подножия ствола. Дерево снова зацветет только через год, и сейчас его цикл заканчивался. Но Падме все равно никогда не увидит этой красоты, не сможет лицезреть цветение, не вплетет маленький цветок в волосы, освещая мир улыбкой и смехом. Надгробный камень был простым, без вычурных украшений.       «Падме Амидала Наберри. 1999-2025. Актриса, что мечтала собой озарить мир». Энакин сам выбирал эти слова. Он сидел в похоронном бюро с красными от слез глазами и перебирал сотни вариантов, пока не нашел подходящий. Она действительно была светом. Его светом. Энакин долго молчал, глядя на имя, высеченное на граните. В горле встал ком, но парень не мог заплакать. Слезы кончились несколько месяцев назад. Осталась только сухая, выжигающая изнутри боль, сожаление и недосказанность. — Привет, Падме, — прошептал Энакин, и голос сорвался. — Я знаю, я не приходил несколько дней… Прости… Мне было... трудно. Ты же знаешь, я всегда был слабаком. Он провел пальцами по буквам, ощущая холод камня. Начать разговор было трудно, даже скорее глупо. Ответа все равно не последует. Хотя, зная Амидалу это был бы укор, злость, переживания, но никак не молчание. Энакин пытался оправдать себя, свой задуманный поступок, искупить вину и не быть мудаком. Но чем дольше он собирался с мыслями, тем глупее чувствовал себя. — Помнишь, ты говорила, что я слишком драматичный? Что я все принимаю близко к сердцу и раздуваю из мухи слона? — усмехнулся он горько. — Ты была права. Как всегда, впрочем. Я тогда обижался, говорил, что ты меня не понимаешь, а на самом деле это я был дураком. Ты понимала меня лучше всех, ты всегда знала, что мне нужно, даже когда я сам не знал. Ветер качнул ветви сакуры, и несколько белых лепестков упали на могилу. Энакин поднял один из них и долго рассматривал, поворачивая в пальцах. — Я так и не поступил на тот курс кинематографии, о котором мы говорили. Ты тогда так смеялась, говорила, что я стану вторым Скорсезе. А я даже не попытался. Без тебя... без тебя все потеряло смысл, я не могу смотреть фильмы, потому что ты должна была сидеть рядом и комментировать каждую сцену, я не могу слушать музыку, потому что ты всегда говорила, что у меня ужасный вкус, и включала свое… Я не могу писать стихи, хотя, казалось бы, я учусь на писательское мастерство, черт его дери! Он опустил голову, уткнувшись лбом в мокрую траву. Злость, гнев, ненависть к себе – все это бушевало в Энакине смертельным ураганом. Сколько бы он не пытался вернуть все на круги своя, ничего не получалось, он видел Падме везде, в каждой секунде своей гребаной жизни… В каждом её аспекте… Слышал знакомый смех и голос в голове, видел кошмары, задыхался в приступах панических атак, и скидывал все со стола, когда при письме руки дрожали в неконтролируемом треморе. — Я так устал, Падме. Я так чертовски устал. – шептал Энакин сжимая мокрую землю и траву, смешивая грязь с белоснежными лепестками сакуры. В тот момент он уже знал, что сделает. Он принял решение еще до того, как пришел на кладбище. Может быть, даже до того, как проснулся тем утром. Но он хотел попрощаться. Хотел сказать ей все то, что не успел при жизни. Сказать, как любил, как боялся признаться в этом, потому что она казалась ему недосягаемой, неземной, слишком совершенной для того, чтобы кто-то вроде него мог прикоснуться к ней. Он хотел сказать, что она была его ангелом, что он никогда не встречал никого более красивого, умного, доброго, веселого, идеального в своей неидеальности. Никто не умел так слушать, как Падме, никто не умел так поддерживать, как она. Энакин хотел сказать «спасибо» за то, что она вообще согласилась быть его другом, согласилась потратить на него время, согласилась терпеть его глупые шутки и неуклюжие попытки быть рядом. — Я не знаю, что будет дальше, — прошептал Энакин облизывая пересохшие и искусанные губы. — Может быть, я попаду в ад, может быть, я вообще ничего не увижу, может… Не знаю. Но если я смогу тебя найти... если я смогу быть там, где ты... я обещаю, я никогда тебя не оставлю. Я буду рядом. Всегда. Так, как я не смог быть рядом здесь. Он поднялся с мокрой травы, чувствуя, как затекли ноги. Одежда была насквозь мокрой, и все тело дрожало от холода, но Энакину было все равно. Он пошел прочь с кладбища, не оглядываясь. Ему казалось, что если он оглянется, то передумает. И тогда ему придется снова жить в этом сером, холодном мире без Падме. Он вернулся в общежитие, когда Кэл еще был на занятиях. Энакин знал его расписание — следил последние недели, чтобы убедиться, что будет достаточно времени на подготовку и действия. Он зашел в ванную, достал лезвие, которое давно приготовил, и сел на пол в душевой кабинке. На нем все еще была та самая серая футболка. Ему хотелось, чтобы она была на нем в последний момент, хотелось, чтобы она была его саваном. Как символ того, что связывало его с прошлой жизнью, полной красок, разнообразия, желания идти вперед и Падме. Куда ж без нее. Он смотрел на свои руки. Длинные, худые, бледные, с тонкими шрамами вдоль и следами от ожогов сигарет. Следствия прошлых попыток причинить себе боль. Энакин так изменился за этот год. Исхудал, осунулся, под глазами залегли темные круги, и пропала та искорка, что раньше отличала его от других. Он перестал за собой следить — не стригся, не брился, носил одну и ту же одежду неделями, питался один раз в несколько дней, и засыпал только от усталости. Иногда Скайуокеру казалось, что он смотрит в зеркало и видит призрака. Он сделал первый разрез. «Прости, прости, прости, прости» — мысли неслись в голове как бегущая строка вперемешку со слезами. Энакин почувствовал облегчение. Оно разлилось по телу, принося странное спокойствие. Боль была острой, реальной, физической, будто он окунул руки в раскалённый металл. Она вытесняла ту боль, что жила внутри, которая была куда сильнее. Он снова провел лезвием по коже, глубже, сильнее, грубее, будто специально, чтоб не оставить себе и шанса выжить. Кровь потекла по рукам, смешиваясь с водой из душа — он предусмотрительно включил горячую воду, чтобы заглушить звуки и смыть следы. Порез длинный, продолговатый, тянулся кажется до самого локтя. Энакин не знал, сколько времени прошло. Минуты? Может часы? Он просто сидел на полу, прислонившись спиной к холодной плитке, и смотрел, как вода окрашивается в красный. Как через раны вытекала жизнь, все его воспоминания, обиды, комплексы, секреты и чувства. Вокруг расплывалось мутное розовое пятно. Он чувствовал слабость, головокружение, но странный покой не покидал тело и разум, перед глазами стали появляться черные круги, они словно стая мошек кружили по комнате исполняя какой-то танец, или наоборот сеяли хаос. А потом дверь в ванную распахнулась. Энакин помнил крик Кэла. Такой пронзительный, такой отчаянный, будто это Кэла резали, а не его. Помнил, как Кестис схватил его за руки, пытаясь остановить кровь, как орал кому-то, чтобы вызывали скорую. Помнил, как его выволокли из душевой, как зажимали раны футболкой — той самой с "Звездными войнами", которая мгновенно пропиталась кровью. Помнил звук сирены, яркий свет ламп в машине скорой, холодные руки медиков. И смех. Он слышал смех, такой живой, такой пронзительный, принадлежащий только одному человеку в целом мире. И больше ничего. Энакин проснулся в больнице. Белые стены, белый потолок, запах антисептиков, хлорки и мерзкое пиканье пульсометра. Его руки были перебинтованы. Он попытался пошевелить пальцами, и это движение отозвалось тупой болью, которая прокатилась от запястий до самых плеч. — Очнулся, — раздался сбоку голос медсестры. Она стояла у кровати и что-то записывала в карту. — Как ты себя чувствуешь? Энакин попытался ответить, но горло пересохло, и из него вырвался лишь хрип. Медсестра поднесла ему стакан воды с трубочкой, и он жадно сделал несколько глотков. — Больно, — выдавил он наконец. Голос звучал глухо и безжизненно. — Ну еще бы, — сухо ответила медсестра. — Ты порезал себе вены вдоль внутренней стороны предплечья, повезло что нервы не задел. Хорошо, что сосед вовремя вернулся. Еще бы полчаса, и мы бы тебя не спасли. Энакин закрыл глаза. Он хотел сказать ей, что она ошибается. Хорошо было бы, если бы Кэл не вернулся раньше положенного. Если бы он просто нашел его мертвым утром и всё. И не нужно было бы никаких больниц, никаких перевязок, никакого этого разговора. Но он промолчал, а чувство вины и ненависти к себе только усилилось. Четыре месяца прошло с того дня. Четыре месяца терапии, антидепрессантов, седативных и нудных анализов, бесконечных визитов к психиатрам и однотипных сеансов. Энакин менял их как перчатки. Сначала был доктор Палпатин — пожилой мужчина с мягким голосом и цепкими глазами, который пытался использовать какие-то гипнотические техники, чтобы "достучаться до подсознания". Энакин ненавидел его. Ненавидел этот сладкий голос, его успокаивающие жесты, попытки "найти корень проблемы" и обвинить в болезни какие-то потусторонние силы. Скайуокер пришел к Палпатину на три сеанса, а затем просто перестал появляться. Следом была доктор Сиди, молодая женщина с резкими чертами лица и колючим взглядом. Она запомнилась Энакину своей прямотой и грубостью. Сиди говорила в лицо, что он "сам саботирует свое лечение", "не хочет выздоравливать", и что "цепляется за боль, потому что боится жить без нее". Она была права, но Энакин не хотел слушать эту правду. Он пришел к Сиди четыре раза, и каждый из них уходил с чувством, что его вывернули наизнанку и оставили умирать на холодном асфальте. Третью звали Нин. Она была старой, ворчливой, и, казалось, уже устала от пациентов за свою долгую карьеру. Нин назначала Скайуокеру лекарства, меняла дозировки, рекомендовала "больше гулять и есть здоровую пищу". Но Энакин чувствовал, что она не видит его. Что он для нее просто еще один случай, еще одна медицинская карта в кабинете. Он продержался с Нин месяц — рекорд. Сегодня был день приема. Новый психиатр. Тот странный светловолосый мужчина с глазами, которые, наверняка, видели слишком много сломленных и искалеченных пациентов. «Кажется он представился мне как доктор Кеноби…что-то в этом роде» — подумал Энакин закрыв глаза и пытаясь заставить себя подняться. Тело было тяжелым, будто его побила толпа хулиганов в подворотне. Даже пальцы не слушались, и ему потребовалось невероятное усилие, чтобы просто сесть на кровати. Он не хотел никуда идти, не хотел снова сидеть в дурацком неудобном кресле, смотреть на очередного доброжелательного врача, который будет задавать те же вопросы, предлагать те же методы, смотреть на него с тем же профессиональным сочувствием, которое ничего не значило и копаться в голове с мнимым интересом. «Как вы себя чувствуете? Что вы чувствуете? Расскажите о своих мыслях. Вы снова думали о том, чтобы причинить себе боль?» Энакин легонько улыбнулся этой мысли. Каждый раз одно и то же. Словно они говорили по сценарию, словно его жизнь была просто очередным клиническим случаем, который нужно было запихнуть в рамки диагностического справочника. Посттравматическое стрессовое расстройство, тяжелый депрессивный эпизод, суицидальные наклонности, сопротивление терапии. Сопротивление терапии. Ему нравилась эта формулировка, будто он сопротивлялся чему-то хорошему, и не хотел выздоравливать. Никто не спрашивал, а хочет ли он вообще этого?. Может быть, ему было проще оставаться в состоянии — в темноте, где не было радости, но не было и риска снова потерять кого-то? Энакин заставил себя встать. Ноги подкашивались, и он оперся о стену, переводя дыхание. В комнате все так же было холодно — кажется Кэл снова выключил отопление, когда уходил, экономя на счетах. Энакин натянул на себя старый свитер, темно-синий с длинными рукавами, чтоб скрыть под ними шрамы от порезов, и замер, глядя на отражение в маленьком зеркале над столом. Там, за стеклом, на него смотрел незнакомец. Бледный, с впалыми щеками, синяками под глазами, пустым взглядом и длинными спутанными волосами, которые он уже давно перестал мыть регулярно. Чужой человек, который занял его тело. Энакин провел рукой по волосам, пытаясь пригладить их. Бесполезно. Они все равно торчали в разные стороны. Ему невольно вспомнился эпизод как Падме часто любила гладить его по голове, вплетая свои утонченные пальцы в его волосы, мягкие, послушные, пахнущие её духами или излюбленным шампунем самого Энакина. «Ты не должен идти, — сказал голос в голове. — Ты никому не нужен. Ты просто тратишь их время. И свое время тоже. Зачем?» «Не знаю, — ответил Энакин сам себе. — Наверное, чтобы доказать им, что я безнадежен». Эта мысль была почти успокаивающей. Он знал, что сделает — придет, сядет, будет молчать или отвечать односложно, пока этот Кеноби не поймет, что тоже ничего не может. Как и все остальные. Энакин уже видел этот сценарий — он играл его с тремя другими психиатрами, и каждый раз финал одинаковый. Но что-то в том, как мужчина смотрел на него в их мимолётное первое знакомство, когда главврач представил Кеноби как нового лечащего психиатра Скайуокера... Энакин не мог объяснить это. В его глазах не было обычной профессиональной отстраненности. Было что-то другое. Почти... узнавание. Будто Кеноби видел в нем не просто очередного пациента, а кого-то, кого он уже знал, кого-то, кого он когда-то не смог спасти. «Глупости, — подумал Энакин, зашнуровывая ботинки дрожащими пальцами. — Ты просто выдумываешь. Ты хочешь, чтобы кто-то наконец понял тебя, и поэтому видишь то, чего нет». Он вышел из комнаты, не оглядываясь. Коридоры общежития были пусты — все уже разошлись на занятия. Только где-то внизу хлопнула дверь, и послышался смех. Чей-то счастливый смех. Энакин остановился на лестнице и прислушался к нему. Он почти забыл, как это звучит. Когда он в последний раз смеялся? Когда-то, до того, как Падме ушла. Она могла рассмешить его чем угодно — дурацкой шуткой, глупым танцем, забавным нарядом, или смешной рожей в попытке спародировать кого-то, от этого всегда становилось теплее внутри. Он сжал перила, чувствуя, как дерево впивается в ладонь. «Не думай о ней, или ты не доживешь до завтра». Дождь уже кончился, оставив за собой только приятный запах сырости и кучу луж. Свинцовое небо нависало над Лондоном, тяжелое и давящее, как всегда. Энакин шел по мокрому асфальту, не замечая ничего вокруг. Мимо проезжали машины, где-то сигналили, кто-то разговаривал на ходу, смеялся, снимал видео в соц сети. Жизнь шла своим чередом, и она совершенно его не касалась. Энакин дошел до метро, механически прошел через турникет, спустился на платформу, чтоб определить нужную ему ветку. Людей было много, и он старался держаться подальше от всех, вжавшись в угол. Толпа угнетала. Слишком много лиц, слишком много звуков, слишком много активности вокруг и хаоса, а может так выглядела сама жизнь в одном из воплощений. И это давило на Скайуокера, заставляя чувствовать себя еще более чужим, еще более пустым. В вагоне было душно и жарко, кто-то рядом громко разговаривал по телефону, обсуждая планы на выходные. Энакин закрыл глаза и постарался отключиться. Он не хотел слышать о чужих планах, о чужой радости, достижениях о чужой жизни, которая продолжалась, пока его собственная остановилась. «Скоро это закончится, — подумал он. — Я сделаю вид, что слушаю, как всегда. И уйду». Но когда Энакин вошел в приемную и увидел ту же самую девушку за стойкой, ту же самую выцветшую картину на стене, тот же самый запах лекарств и дешевого освежителя воздуха, его почему-то кольнуло внутри. Он не хотел этого признавать, но что-то в этом помещении казалось другим. «Ты просто устал, — пронеслось в голове. — Не давай себе глупых надежд.» Секретарша подняла на Энакина взгляд и мягко улыбнулась. — Доктор Кеноби готов принять вас, мистер Скайуокер. Проходите. Энакин кивнул и толкнул дверь в кабинет. Рука дрожала, и он поспешил ее спрятать в карман штанов. Не хотел, чтобы Кеноби видел его слабость. Он уже достаточно показал ее всем остальным. Оби-Ван стоял у стеллажа с книгами, перебирая какие-то папки. Когда Энакин вошел, он обернулся и улыбнулся. Не той натянутой, профессиональной улыбкой, которую Энакин привык видеть у врачей, а какой-то через чур теплой, словно действительно рад видеть. — Привет, — сказал Оби-Ван, жестом приглашая Энакина сесть. — Я рад, что ты пришел. Честно говоря, не был уверен, что появишься. Энакин сел в кресло и уставился в пол. Он не собирался смотреть этому врачу в глаза, не собирался разговаривать. Он просто пришел, чтобы отбыть положенное время, и уйти, как всегда. — Я не хотел приходить, — сознался Скайуокер. — Но вы сказали прийти... я и пришел. — Хорошо, — кивнул Оби-Ван. — Даже несмотря на нежелание, это уже шаг. Энакин фыркнул, не поднимая глаз. — Шаг, ага, все вы так говорите. «Это шаг», «Ты молодец», «Мы справимся». – он попытался спародировать голоса Палпатина и Сиди, психиатров, которые раздражали Энакина сильнее всего. — А потом через месяц понимаете, что не можете помочь, и передаете меня следующему, как эстафету. — Другие сдавались? — спросил Оби-Ван спокойно. — Да, — ответил Энакин. — Все. Наступила пауза. Скайуокер слышал, как тикают часы на стене, как за окном шумит ветер. Он чувствовал на себе взгляд Кеноби — внимательный, изучающий, но не давящий. — А ты думаешь, что я тоже сдамся? — Оби-Ван вопросительно поднял бровь, явно находясь в недоумении. Откуда такая уверенность? — Я не знаю, — Энакин внимательно разглядывал грязные шнурки на собственных кроссовках. — Но вы такой же, как они. Все вы одинаковые, слушаете, киваете, задаете вопросы, на которые я не хочу отвечать, а потом выписываете таблетки и дело с концом, плавали - знаем. — Я не выпишу тебе таблетки, — заверил его Оби-Ван максимально мягким голосом. — Ты уже принимаешь антидепрессанты, и вижу, что они не помогают, я не буду настаивать на новых, тебя и так уже достаточно напичкали лекарствами. Энакин поднял голову и впервые посмотрел на Оби-Вана. В глазах врача не было осуждения. Только печаль и сочувствие. Каждый из них понимал, что большое количество седатиков и антидепрессантов негативно сказываются на работе внутренних органов, для такого даже не обязательно иметь медицинское образование. — Откуда вы знаете? — Я врач, Энакин. — Кеноби тепло улыбнулся и сделав два шага сел в кресло напротив Скайуокера. Их разделали какие-то жалкие полметра. — И я заметил, — продолжил мужчина, — Как ты сжимаешь руки, когда говоришь о таблетках, не хочешь их пить, не хочешь зависеть от них, но ты уже зависишь, и это тебя пугает. Энакин отвел взгляд. Он не ожидал, что его заметят. Настолько блин заметят. Обычно врачи не обращали внимания на такие детали. — Вы не можете мне помочь, — ответил Энакин нервно сжав сильнее руку, впиваясь ногтями в кожу. — Никто не может, я пробовал, пытался, но она не вернется, а без нее нет смысла. — Я знаю, — кивнул понимающе Оби-Ван. — Я знаю, что она не вернется, и я знаю, что ты чувствуешь, когда понимаешь, что мир продолжает существовать без нее. Мир, в котором ее нет, это самое тяжелое. Энакин замер. Он не ожидал таких слов. Не ожидал, что врач признает, что его боль не имеет решения. Другие психиатры просто давали ложную надежду, которой не было. Они обещали свет, которого он не видел, который потух в тот роковой день. А этот не обещал. — Вы правда понимаете? — спросил Энакин неуверенно. — Понимаю, — Кеноби практически перешел на шепот, будто они говорили о чем-то интимном, или очень личном. — Потому что я тоже терял. Я тоже знаю, каково это — просыпаться каждый день и понимать, что человек, который был смыслом твоей жизни, больше не дышит. Что ты никогда не услышишь его голос, смех, глупую шутку, переживания или наоборот нравоучения. Энакин смотрел на Оби-Вана, и впервые за долгое время внутри что-то шевельнулось. Не надежда. Нет. Что-то другое. Любопытство. Интерес. Он увидел в этом враче живого человека — не просто профессионала с выученными фразами, а кого-то, кто тоже страдал. — Когда? Когда это случилось? Кеноби замялся. Он отвел взгляд и посмотрел в окно, туда, где тучи медленно плыли по небу навеивая мимолетную тоску и горечь воспоминаний о прошлом. — Давно… Пятнадцать лет назад. — И вы до сих пор страдаете? Оби-Ван снова посмотрел на Энакина и их взгляды встретились. В глазах врача мелькнула боль, которую он пытался скрыть. — Да, — ответил он честно. — Я до сих пор страдаю. Но я научился с этим жить, нашел смысл в том, чтобы помогать другим, нашел цель. Это не значит, что боль прошла, нет, совсем нет… Она просто стала другой. Тихой, привычной, перестала быть всем, что у меня есть. Энакин молчал. Он думал над словами Кеноби. — Вы поэтому стали психиатром? — Скайуокер боялся разорвать их хрупкий зрительный контакт поэтому сидел практически неподвижно. — Потому что не смогли помочь ему? И теперь хотите помочь другим? Оби-Ван вздрогнул. Он не ожидал, что Энакин так быстро его раскусит. Парень был проницательным — слишком проницательным для человека, который прятался от мира за стеной боли. — Отчасти, — мимолетное откровенное признание. — Да. Я был аспирантом, получал медицинскую практику, а он главврачом. Мы познакомились случайно, заговорили о психологии, медицине, жизни… Очень сблизились… — Оби-Ван сделал глубокий вдох, сдерживая подступающие слезы, будто это он был на сеансе у психиатра. — Однажды я не пришел на встречу. Мы должны были увидеться, обсудить новый случай, но я задержался на лекции, потом зашел в библиотеку, потом... я искал оправдания. — воспоминания неприятной и жгучей волной накрыли его, вызвав неприятную дрожь, возвращая в тот вечер, словно все случилось вчера, а не много лет назад. — Я должен был быть рядом, но не был... Я не могу изменить прошлое, однако могу помочь другим не совершить моих ошибок. Энакин почувствовал, как перехватило дыхание. С ним происходило что-то похожее, но куда в более извращенном варианте. Возможно, травма от утраты Падме была все еще слишком свежа. — Вы себя вините, — сказал Скайуокер, ровным голосом, без осуждения. — Да, — кивнул Оби-Ван. — Каждый день. — И что? Вы справились с этим? С виной? Кеноби задумался, ответ возник не сразу, ведь перед глазами теперь стали мелькать обрывки того дня и эмоции. Он словно проживал их заново, но с уже большим сожалением и печалью. — Нет, — ответил он честно. — Не справился. Я просто научился жить с ней. Она стала частью меня, частью того, почему я делаю то, что делаю. Я не пытаюсь избавиться от боли, а как раз наоборот превратить во что-то полезное. В мотивацию, например, или...энергию. Энакин смотрел на него долго. Очень долго. Оби-Ван чувствовал на себе этот взгляд — тяжелый, изучающий, полный любопытства и легкого шока. — Вы странный. — наконец выдавил из себя Скайуокер, откидываясь на спинку кресла. Удобного кстати. — Я знаю. — улыбнулся Оби-Ван. — Нет, я серьезно, — в голосе Энакина появилось что-то новое. Раздражение. — Вы не такой, они все говорят: «Живи дальше», «Отпусти ситуацию», «Строй жизнь». А вы говорите: «Я тоже страдаю, я тоже виню себя, я не справился». Это не помогает, это делает только хуже. Оби-Ван наклонился вперед, пытаясь понять и переварить услышанное. — А ты хочешь, чтобы я врал тебе? — спросил он спокойно. — Хочешь, чтобы я говорил тебе, что все будет хорошо, если я сам в это не верю? Я не могу обещать тебе счастья, Энакин. Я не могу обещать, что боль пройдет, потому что я знаю — она не проходит, она остается. Но ты можешь научиться жить с ней. Можешь найти новый смысл, можешь увидеть, что мир не закончился, даже если тебе так кажется. Энакин разжал кулаки, а потом снова сжал так, что костяшки побелели. — Вы не знаете, каково это! — выкрикнул он почти зло. — Вы не знаете, что я чувствую! Вы потеряли кого-то, но вы не были с ним в тот момент! Вы не держали его за руку, когда он умирал! Вы не видели, как он угасает, как борется, как все равно улыбается, чтобы успокоить вас! Вы не чувствовали, как родные пальцы холодеют в ладони! Голос Энакина дрогнул, и он замолчал, тяжело дыша. Оби-Ван смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, искренние слезы. — Нет, — тихо ответил Кеноби, мимолетная истерика Скауокера не напугала его ни на секунду. — Я не знаю, каково это, потому что я не был с ним. Я пришел, когда он уже был мертв. Я не держал его за руку, не слышал последних слов. Просто нашел его в кресле с чашкой остывшего чая. Он умер один. Потому что я не пришел, опоздал, не был рядом. Энакин замер. Он смотрел на врача, и в его глазах впервые за долгое время промелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Мне жаль… — Мне тоже, — ответил Оби-Ван, вытирая глаза. — Мне жаль тебя, Энаки, жаль его, и себя тоже, но это не меняет того, что мы сейчас здесь. Ты — здесь. Я — здесь, и у нас есть шанс попытаться. Энакин опустил голову. Он смотрел на свои руки, на мелкие шрамы, сбитые костяшки, худые ровные пальцы, искусанные ногти. — Я устал, — прошептал наконец Энакин. — Я так устал, я не хочу больше бороться, у меня нет сил.... Оби-Ван встал, подошел ближе и сев на корточки перед Скайуокером взял его руки в свои, легонько сжав. Энакин тут же вздрогнул и попытался отстраниться, он ненавидел, когда его касался кто-то, тем более врач. Это сразу возвращало в момент, когда пришлось лежать в больнице после неудачной попытки суицида, находясь под постоянным надзором докторов. И еще не хотелось, чтоб Кеноби увидел шрамы от лезвия на руках. Но Оби-Ван будто нарочно не отпускал, желая вложить в невинный жест всю поддержку и желание помочь Энакину. — Я знаю. — прошептал он. — Знаю, что ты устал. И я не прошу тебя бороться прямо сейчас, я просто прошу тебя остаться, позволить мне быть рядом, позволь помочь тебе… Энакин поднял голову и их взгляды снова встретились. — Зачем вы это делаете? — спросил он. — Зачем вы так пытаетесь? Вы же видите, что я безнадежен. Зачем тратить на меня время? Оби-Ван помолчал. Затем продолжил, все так же, шепотом: — Потому что я вижу тебя, Энакин. Я вижу твою боль. И я знаю, каково это — быть на дне, и хочу показать тебе, что есть выход, даже если ты сейчас его не видишь, даже если ты думаешь, что его нет. Скайуокер смотрел на него долго, и в глазах мелькнула тень сомнения. Словно он впервые задумался о том, что, возможно, этот врач действительно хочет помочь, не ради галочки, или денег, а потому что понимает. — Вы говорите на «ты», — вдруг сказал Энакин. — Да, — кивнул Оби-Ван замешкавшись. — Я хочу, чтобы между нами не было барьеров, не было «доктора» и «пациента». Если ты не против конечно и если ты позволишь. — Я не знаю, — Энакин немного задумался, чувствуя тепло рук Кеноби на своих. — Это странно, вы старше, и вы врач. Я должен говорить вам «вы». — Тогда говори, как тебе удобно, — улыбнулся Оби-Ван отстраняясь, тем самым разорвав их короткий акт телесной близости. — Не буду настаивать, но я буду говорить тебе «ты», потому что я хочу, чтобы ты знал — я на твоей стороне. Энакин немного поник, скрещивая руки на груди, будто стараясь сохранить тепло. Он чувствовал, как в груди разливается что-то жгучее — странное, непривычное, почти болезненное. — У вас есть кто-то? — спросил он тихо. — Семья? Друзья? Вы не одиноки? — Я один, — ответил Оби-Ван честно. — У меня есть коллеги, есть пациенты. Но близких — нет. Я не могу доверять, боюсь, что снова потеряю. — Я тоже… Они замолчали. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу. Но в кабинете было уютно и комфортно, несмотря на серую погоду. — Можно я приду еще? — спросил Энакин развеивая тишину. — Я не уверен, что это поможет, но я могу прийти. Оби-Ван почувствовал, как защемило сердце. Он смотрел на этого молодого человека — такого потерянного, такого сломанного, такого напуганного, но все еще пытающегося. — Да, — сказал он тепло. — Приходи, когда захочешь. Энакин поднялся. И уже стоя у двери, держась за ручку, не оборачиваясь, спросил: — Как его звали? Человека, который был вам дорог? Оби-Ван вздрогнул, а затем замер. Он не ожидал этого вопроса. Кеноби нервно поправил воротник рубашки чувствуя, как к горлу снова подступает ком. — Кай-Гон, — ответил он как можно спокойнее, хотя внутри все переворачивалось. — Его звали Кай-Гон. Энакин кивнул, не решаясь посмотреть на психиатра. — Я запомню, спасибо, доктор Кеноби. И вышел, оставив Оби-Вана одного в кабинете. Кеноби сидел в кресле и смотрел на закрытую дверь. В глазах стояли слезы, но он не вытирал их, а чувствовал, как внутри что-то рушится. Как старые стены, построенные годами, начинали трескаться и осыпаться. «Кай-Гон», — пронеслось в голове. — «Прости меня. Я не могу спасти его, но я попытаюсь, я обещаю». Оби-Ван закрыл глаза и позволил слезам течь по щекам. Впервые за пятнадцать лет. Энакин вышел на улицу и остановился на крыльце. Дождь почти закончился, оставив после себя чистый, прозрачный воздух и редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака. Он посмотрел на небо и почувствовал, как внутри загорелось что-то давно забытое. Что-то, чему он не мог дать имя. Энакин думал о Кеноби. О его тихом голосе, о его боли, о том, как он говорил о Кай-Гоне. Думал о том, что этот врач тоже потерял кого-то, но все еще пытается помогать другим.       «Я вижу твою боль.» «Может быть, — подумал Энакин, закуривая сигарету и направляясь к метро. — Может быть, я приду снова». Он не знал, сбудется ли это. Но впервые за долгое время ему захотелось попробовать.