Огонь - вещь универсальная

      Огонь — вещь универсальная; такая, какую при правильном использовании можно подстроить под что угодно: и под праздничные дни, зажигая свечки на тортах в честь дня рождения, подпаливая бенгальские огни в новогоднюю ночь, пуская в небо разноцветные салюты; и под научные изыскания, используя в скучных физике и химии; и в проклятиях, конечно же.       Соичи нет-нет да хотел устроить нечто такое универсально-празднично-научное для главного зазнайки класса, но случайно переборщил и устроил не праздничный, но вполне поучительный пожар в кабинете. Чем же поучительный? Да тем, что «спички — детям не игрушка!», а особенно таким, как Соичи. К сожалению, наказ не давать безответственным четырнадцатилеткам в руки спички из класса химии дополнился неприятным: «…и Соичи из класса ***, в частности». Это почти обидело последнего, если бы это являлось единственным, на что тот мог обидеться сейчас априори.       Учитывая это, Янагида-сенсей, обрабатывающий ему ожоги у себя, чёрт возьми, дома в неблагополучные три утра, выглядел наименьшим злом, чем могло показаться. Ну и позорище… И как же оно до этого началось?

***

— Ужасные оценки! Самая низкая успеваемость в классе, к сожалению.       Младшему Цудзи было б всё равно, если бы отчитывал его Янагида-сенсей, а не Сога-сенсей. Извечные придирки и эти дурацкие вопросы о собственном состоянии от классного руководителя можно было б как-то перетерпеть, но от Соги-сенсея, вываливающей всю его подноготную Коичи, начиная с шалостей с класса так первого, которые она вроде бы поначалу обещала простить и забыть, это могло обернуться… ну, плохо.       Слушать нотации от безмозглых, совершенно бестолковых, не видящих дальше своего носа родителей — беда небольших масштабов, а вот от докучливого, занудного и просто тупого старшего брата — ужасно. — «Раз родители не удосужились позаботиться о твоём воспитании, то, — прискорбнейший, преисполненный страданием вселенского уровня вздох, — этим займусь я». — И к тому же за последние две недели он около тринадцати раз сбегал с дежурств, десять — с занятий, — продолжала она вымученным голосом, потирая переносицу. — И это ещё не говоря о сорванных уроках и жалующихся учителях.       Младший Цудзи внезапно недоверчиво покосился на учительский стол, не понимая, каким образом за последние две недели набрал столько пропусков. За месяц ещё куда ни шло, но за две недели? Соичи перевёл взгляд на висящие за продолжающей разглагольствовать Сога-сенсей награды школы и резко понял: Вакаяма, закостенелый ублюдок, обещал же рассказать про все прогулы… Соичи ещё в начале месяца неудачно для себя спалил лазейку в заборе школы, через которую всегда вылазил за её пределы, и дорогому отличнику всё не имелось поведать о похождениях одноклассника.       Соичи демонстративно вздохнул, закатывая глаза. И за что ему всё это?       Коичи легонько пихнул его в бок и, будь у него умение стрелять лазерами из глаз, то обязательно бы испепелил младшенького. — Мне очень жаль Сога-сенсей, — Коичи уважительно поклонился. — Я обязательно с этим разберусь.       Разберётся, разберётся, ну куда же…       Дорога домой прошла в полном молчании, вместе со слишком настойчиво положенной ладонью на плечо Соичи, который, как думал старшенький, имел наглость думать о побеге. По возвращению домой глубоко задумчивый, выглядевший слегка меланхолично брат метнул на него поистине убийственный взгляд. — Ну всё, а ну иди сюда!       От былой усталости и уважительного тона не осталось ни следа. — Ай, больно-больно!       Соичи забился в тисках старшего брата, потащившего того в свою комнату за ухо, как маленького проказливого ребёнка, каким старший считал своего младшего брата. Коичи сузил зрачки и, незамедлительно пихнув того к себе, закрылся и развернулся к брату со сложенными на груди руками: — Ты совсем совесть потерял?!       Младший Цудзи усмехнулся: брат, рассерженный его выходками, влияющими не только на репутацию младшего, но и на авторитет старшего, был похож на мукадэ. Ну, или на переспелый помидор.       Десять минут скучнейших россказней о совести и морали в общем, десять минут недовольств лично им и ещё десять минут угроз. Соичи рассмотрел в комнате брата всё: посчитал все разноцветные карандашики на столе, поразглядывал тетради на полке, скучающим взором обвёл идеально заправленный футон, голые, непримечательные стены, отличающиеся особым уровнем хандры. Даже в его душе, будь она неладна по словам семьи, не так невзрачно, как здесь. Младший Цудзи даже подметил маленькую паутинку в дальнем углу комнаты, пока брат не дал ему такую хорошую — явно от души — затрещину.       Соичи охнул, зажмурившись, и отошёл назад. — А теперь иди к себе и подумай над своим поведением, — строгим тоном, который вроде как должен навевать чрезвычайную серьёзность и некий страх, приказал Коичи, и Соичи едва сдержался, чтобы не выдохнуть.       Выйдя из комнаты Коичи, удостоверившись, что тот плотно запер сёдзи (*традиционная раздвижная дверь, окно или перегородка, состоящая из деревянной рамы, ячейки которой затянуты прозрачной или полупрозрачной бумагой), что он, гад эдакий, не подслушивает и не подглядывает, Цудзи выдохнул и тут же резко вобрал в лёгкие кислород.       Облегчение от закончившейся расправы над его нервами и временем отошло на второй план: желание отомстить одному конкретному противному уроду за такое унижение, устроенное над его достоинством, возымело верх. План в неблагополучной голове созрел моментально — Соичи ещё давно готовился к исполнению своей новой идеи одного дельного, действенного, пускай и незатейливого проклятия, да момента не представлялось подходящего… Что ж, теперь момент есть!

***

— Подумай, подумай… Сам подумай над своей узколобостью, придурок. Ещё и смеет тут в моего воспитателя играть!       Соичи шёл, скрипя сухой травой и ранними листьями, пиная редкие камушки и специально ломая хлипкие веточки; он подкидывал маленький коробок спичек пальцами и ловил его в ладошку, а в другой руке, замотанной в платок, было зажато несколько маленьких угольков.       «Огненное проклятие» — звучит просто превосходно! Соичи не слишком долго возился над задумкой, разозлённый событиями сегодняшнего дня, из-за чего сейчас пришлось покорпеть над реализацией. Та самая злополучная лазейка в заборе нашлась довольно быстро. Цудзи пролез в неё и направился прямо-таки к школе — к окну, где находился корпус со шкафчиками: завтра он вряд ли обретёт возможность закинуть угли в шкафчик из-за пристального наблюдения Вакаямы, ожидающего подобного хода в свете своего стукачества. Соичи, конечно же, поступил умнее!       Особенно эрудированные люди, рядом с которыми он вынужден разделять своё существование, всегда оставляли это окно приоткрытым на проветривание. Цудзи без особого труда запрыгнул и попал внутрь, взглядом сразу выцепив нужную дверцу. С замком пришлось повозиться: Вакаяма, словно предвидев его действия, поменял пароль.       Соичи, нервно погрызывая гвозди, подбирал пароль достаточно долго, чтобы свечи, примотанные к голове, начали таять. Наконец выудив нужную комбинацию чисел, Цудзи чересчур громко хлопнул дверцей, открывая шкафчик, и закинул туда уголь. Одним коротким движением он поджёг спичку: — Проклинаю.       И с усилием затушил её о собственную ладонь, стойко терпя колющую боль.       Что не сделаешь ради отмщения?       Соичи, криво улыбнувшись, взял угли и начал тереть их друг о друга. — Проклинаю Вакаяму Касэцу. Проклинаю углём и огнём.       Соичи тёр угли, вспоминая всё, что было связано с Вакаямой: каждое выходящее боком дежурство, каждое мерзкое замечание, каждую стычку, которая закончилась его личным несмываемым позором. Его имя в сознании звучало всё громче и чаще.       В какой-то момент угли распалились, промелькнула секундная, но яркая искорка, и Соичи, сморщив нос, остановился. Ладони, не считая намеренно потушенной спички, уже адски горели, руки болезненно ныли от перенапряжения, однако нынешний результат его совершенно не устраивал. Если бы он хотел устроить фееричный бум, то просто бы засунул сюда петарду безо всяких проклятий.       Идея «огненного проклятия» крылась в том, что, до какой бы бумаги, древесины, листика, росточка, краски, лака и прочих легковоспламеняющихся вещей Вакаяма не дотронулся, оно непременно воспламенится. Цудзи, прикрыв веки, без прежнего энтузиазма, но очень даже старательно продолжил тереть угли, подпитываемый горькой обидой. Чтобы концентрация проклятия была сильнее, нужно и думать об его жертве гораздо больше.       «Вакаяма Касэцу, средняя школа, тринадцать лет. Отличник, один из выдающихся учеников. Активист. Родился в середине февраля. Имеет хорошую физическую подготовку. Староста». Постепенно перебирая воспоминания в голове и известные ему скромные факты о неприятеле, Цудзи почувствовал, как нагрелись угли в его руках, как концентрация жара стала просто невыносимой, как они… — ЧЁРТ!       Соичи вдруг выронил угли, запричитав истерическим голосом словесные проклятия, перемешанные с ругательствами. Ладони, ладони красные, почти багровые! — ТВОЮ Ж! КАК БОЛЬНО!       Жжётся, просто ужасно жжётся! Нестерпимая жгучая боль в середине ладоней, у основания пальцев, распространяющаяся по фалангам, венкам, крови. Пронзительные и просто неимоверно болезненные ощущения!       Искра между двумя уроненными углями промелькнула ещё, ещё и ещё… И внезапно всё стихло.       Соичи жалобно, точно потерявшийся пятилетний ребёнок, захныкал, прижимая ладони к себе. Кажется, он перестарался. Нехило так перестарался.       От двух угольков вверх взмыл дым, устремляясь всё выше и выше к потолку, где, к ужасу Соичи, оказалась расположена пожарная сигнализация.       «Чёрт-чёрт-чёрт!!!»       Соичи всё прижимал руки к груди, стараясь охладить ладони. Сигнализация ожидаемо взревела, сводя тишину ночной школы к минимуму. Цудзи панически заозирался по сторонам, пытаясь придумать план или к отступлению, или к решению сложившихся обстоятельств, борясь с нарастающей болью в конечностях, крайне неприятно отдающей на всё тело.       Цудзи смог подняться, одним резким, неряшливым, рваным движением скинул с головы начавшие плавиться свечи, которые ожидаемо упали на пол. Он с силой растоптал их по доскам всё в той же раздевалке как смог, лишь бы те не возгорели подобно уголькам. Сигнализация орала как не в себя, руки горели палящим огнём, а сознание раскололось на несколько половинок.       Соичи оставил свои немногочисленные вещи, взятые из дома, возле шкафчика, двинулся к выходу, чтобы дойти до туалета и хотя бы охладить ноющие конечности, как дверь внезапно отворилась, и на пороге возникла тёмная фигура среднего роста.       Мальчик отпрыгнул назад, ненароком сжав интенсивнее бедные ладони, и тут же взвыв от боли. Гвозди из его рта посыпались как новогодние игрушки с уроненной котом ёлки. Фигура тем временем вышла из тени, явив на свет образ потрёпанного учителя — Янагиды-сенсея.       «Дежурный!.. Он — дежурный учитель сегодня!»       Не менее напуганный, но явно понявший, кто виновник сей бури посреди ясной ночи, учитель непонимающе покачал головой, небрежно поправил очки, определённо подавшись короткой волне паники при виде ученика, которого в помине здесь быть не должно. Янагида-сенсей сделал несколько резких шагов к Цудзи, отчего последний, как пойманный шакал, резво двинулся назад, больно упёршись в один из шкафчиков. Прижатые у груди руки отреагировали на резкий жест приглушённой, но сокрушительной болью. Мальчик зашипел, опускаясь на колени.       БОЛЬНО! БОЖЕ, КАК ЖЕ БОЛЬНО! ТВОЮ НАЛЕВО!»       Лихорадочные мысли, перебивавшие друг друга бедственным вихрем, разрушали любую рациональность в голове Соичи. Он даже не беспокоился о несостоявшимся проклятии, о целых вещах недруга, больше переживая за собственное здоровье. Оно, это треклятое пламя ужасно, ужасно жгло.       Неприятные ощущения окутали со всех сторон: верещащая, губительно бившая по нежному слуху сигнализация, неприятные, дискомфортные, жуткие ощущения в ладонях, невесть откуда взявшийся Янагида-сенсей, от которого ему явно не поздоровится.       Цудзи зажмурился, сжался, выглядя перед сенсеем беззащитным комочком. Мужчина осторожно опустился на одно колено перед мальчиком и плавно помахал ладонью перед опущенной головой мальчика, пытаясь привлечь к себе его рассеянное, рассредоточенное внимание. — Что с тобой случилось? Соичи, у тебя что-то с руками? — своевременно догадался учитель, видя, как тот прижимает их к себе. — Покажи мне их, пожалуйста.       Если бы Соичи мог зашипеть, то он бы непременно это сделал. Мужчина подобрался поближе, схватив отпирающегося сорванца за плечо. Янагида наклонился, внимательно всматриваясь в видимую кожу ладоней, и ужаснулся: на правой руке стали появляться уродливые волдыри, а левая вся покраснела.       Янагида сжал его плечо, вновь присаживаясь на колено, и неприкрыто снисходительным голосом произнёс: — Если ты не хочешь лишиться рук, — делая особый акцент на слове «лишиться», сказал мужчина суровым тоном, чтобы заставить упёртого мальчика следовать его указаниям, — то мы идём в медкабинет. Живо.       Соичи посмотрел на учителя заплаканными глазами одновременно враждебно, но и умоляюще. Перспектива терять руки оказалась совсем-совсем не радужной. Без рук как он сможет насылать на противных школьников и своих безмозглых родственников проклятия! А как он сможет подбирать лягушек, змей, ящериц для своих экспериментов?! А как сможет отбиваться от назойливых, этих больших-больших пауков?!       Цудзи, как бы этого не хотел, позволил отвести себя к медкабинету. Мимоходом учитель заглянул в пустующую рубку охранника, которая стояла такой долгие годы из-за малого финансирования учебного учреждения. Ввиду данных обстоятельств и было введено понятие «дежурный учитель», которое многим педагогам пришлось не по вкусу, однако особого выбора не представлялось: в их крохотной деревне работы много никогда не бывало.       Янагида вырубил этот раздражающий оглушительный звук, и они оба выдохнул спокойно. Соичи плечом прислонился к холодной каменной стене, зажмурился, борясь с непрекращающейся физической болью в руках. Зато сознанию стало намного легче. Учитель внимательно оглядел ученика: тот, пусть и выглядел беззащитно, был способен на многое. Как максимум — побег, как минимум — на упрямый отказ от любой помощи.       Передохнув пару секунд, Янагида вновь взял Соичи за плечо и повёл в сторону медкабинета, находящегося в десяти шагах от центрального входа. Удобно работать в малоэтажном, маленьком по метражу здании. Обойти его можно за пять минуты не самым быстрым темпом.       Мужчина пару раз дёрнул ручку школьного медицинского кабинета, лихорадочно продумывая альтернативный вариант развития событий. С ним рядом ученик, получивший ожоги первой и второй степени рук, медкабинет закрыт, ключи находятся у медсестры, которой сейчас подавно нет в школе, рядом ни души, а на улице раскинула объятия беспробудная ночь. До ближайшей больницы далековато, да и мальчишка не самый покладистый — всё время сопротивляется и норовит сбежать, несмотря на раны. Ещё и непонятно, что он здесь вообще забыл посреди ночи, и каким методом умудрился развести огонь, вызвавший сигнализацию.       Янагида почесал разболевшуюся от громкого звука уже выключенной, слава всему святому, сигнализации, и принял, кажется, самое странное решение в своей жизни. — Я живу неподалёку, идём ко мне.       Повезло, что его дом располагался прямо в минуте ходьбы от учебного заведения. Янагида, не обременённый никакими платоническими отношениями и романтическими союзами, посвящал всё своё свободное время работе. Поэтому, перебираясь в эту тихую, как он думал, безбедственную деревеньку, он выбрал место поближе к будущей работе.       Цудзи воспротивился, всю минуту, которую они потратили на выход из школы и дорогу до дома учителя, подозрительно косился, пытался ненароком вырваться из крепкой хватки, тихо, но агрессивно трещал о том, что Янагида пожалеет, при этом ни на секунду не отнимая повреждённые руки от тела.       Мужчина недолго возился с ключами: одним точным, выверенным движением открыл замок и попытался завести мальчика внутрь, который особо старательно стал сопротивляться, пускай и не мог сделать это в полную силу. — Прекрати, Соичи, — охладил пыл ученика Янагида. — Тебе сейчас нужна помощь. Это серьёзно! Неужели ты хочешь лишиться кистей рук?       Мужчина понимал, что кистей тот не лишиться — ранения не настолько критичны, но этот довод — единственное, что удерживает вечно проблемного мальчика рядом с ним.       Цудзи отстранённо помотал головой, борясь с внутренним противостоянием здравого смысла и своих сомнительных, тёмных додумок. — Ладно, ладно… — пролепетал он по-прежнему недовольным, но уже более снисходительным тоном.       Янагида кивнул и распахнул дверь шире, приглашающим жестом зазывая внутрь. Соичи закатил глаза, прошептав какую-то свою чудную угрозу, как делал обычно, и вошёл в дом, не отнимая опухших, мокрых от слёз глаз от пола.       Мужчина предусмотрительно проводил Цудзи в свою комнату, где он будет ближайшее время под постоянным наблюдением, и усадил прямо на свой футон, не имея никаких других вариантов. Янагида дёрнул коротенькую белую ниточку, включив маленькую настольную лампу рядом с кроватью, которая осветила этот небольшой, уютный, по мнению хозяина комнаты, уголок.       Комната учителя была неброской, невзрачной (такой же, как и у Коичи), больше похожей на помещение в каком-нибудь трёхзвёздочном мотеле: посреди комнатки расположился бесхитростный дайнингу-котацу, в углу, где они расселись, лежал идеально заправленный футон, около которого стояла крохотная тумба. В противоположном по диагонали углу находился старенький шкаф, а на стенах висели различные картины, выполненные в разных стилях.       Рассматривая в полутьме комнатушку, в которую попал, Соичи даже не заметил, как учитель откуда-то принёс маленькую аптечку и уже методично раскладывал всё необходимое. Янагида-сенсей, поправив очки на переносице одним запальчивым движением, постарался аккуратно развернуть белоснежный бинт.ъ — Протяни руку.       Соичи косо посмотрел на бинт, ещё подозрительнее — на учителя, но всё равно протянул жутко болеющую руку. Цудзи уныло усмехнулся: если б не обстоятельства, то можно было б сравнить эту боль с добровольным опусканием её нынешнего источника в кипяток, хотя, по сути, практически так оно и произошло.       Учитель начал заматывать руку в молчании до первого, внезапно резанувшего по ушам и высокого писка «ай-ай-ай!». Янагида-сенсей внимательно вгляделся в глаза ученика и своим тем самым умиротворяющим, спокойным, почти убаюкивающим голосом, каким успокаивают совсем крохотных детсадовцев, попросил: — Соичи, придётся немного потерпеть. Я понимаю, что тебе больно, но это необходимо.       Младший Цудзи лишь нахмурился, надулся, как воздушный шарик, однако препятствовать не стал. Пусть делает, что хочет. Проклятия учитель призывать во всяком случае не умеет: родителям пожалуется, а они ровным счётом ему ничегошеньки не сделают. С проблематичностью младшего сына они смирились уже давно. Лишь брат пытался как-то уладить ситуацию, но, похоже, и он скоро сдастся.       По крайней мере, Соичи на это надеется, пускай радость быть оставленным… наверное, она странная?       Вдруг в поток мыслей мальчишки резко вклинился голос взрослого рядом с ним: — Я заметил, Соичи, что ты довольно обособленно держишься от своих брата и сестры. И с родителями у тебя достаточно холодные отношения. Почему так?       Соичи округлил глаза, но промолчал, возмущённо скуксив лицо. Это что за допрос такой интимный? Зачем такие личные дурацкие вопросы задавать? Неужели сам Янагида не понимает, что он в жизни на подобное не ответит? Да чтоб его — Цудзи бы даже вопрос о своём самочувствии проигнорировал бы, будь ситуация чуть другой.       Аккуратно завязав бинт, сенсей привстал, отчего Цудзи малозаметно дёрнулся, а потом, дабы сгладить заметную неурядицу, неуверенно повёл плечами и привстал, понадеявшись избежать неприятного, так называемого разговора по душам. — Я свободен, да? Да ведь?       Мужчина покачал головой и придержал мальчика за предплечье, что последнему явно пришлось не по вкусу. Янагида заговорил спокойным, лишённый всяких явных эмоций голосом: — И, ко всему прочему, ты достаточно невнимателен. Протяни руку. Ожоги так не обрабатывают.       Стоит ли говорить, что он обрабатывал далеко не ожоги, а свежие царапины на теле мальчика? Его руки были испещрены продолговатыми, неглубокими царапинами, одни из которых выглядели довольно свежими. Учитель поджал губы, осознавая примерный метод их появления.       Цудзи сузил глаза, желая много что сказать, но слова застряли в глотке от укола боли. Конечности ныли так, словно его самолично кто-то проклял.       Холодная проточная вода в ванной комнате предала измученным рукам долгожданное утешение. Постоянное жжение на повреждённой коже наконец ослабло, сменившись периодической острой, но не такой сильной болью. Соичи не сдержал облегчённого выдоха, погружая руки глубже в раковину, чтобы спасительная прохладительная влага полностью их поглотила.       Янагида-сенсей, заботливо подставивший обожжённую конечность мальчишки под воду, чуть сбавил напор, опасаясь, что грубое воздействие может больше повредить изувеченную кожу. Учитель дал Цудзи продержать правую руку под холодной водой около пятнадцати минут, а вторую — десять. Левая выглядела заметно лучше, чем правая. — Руки остудили, теперь приложим что-нибудь холодненькое… что-нибудь холодненькое, — пытаясь вспомнить о чём-нибудь таком у себя в запасах, проговорил мужчина задумчивым голосом, пройдя на кухню прямиком к морозилке. В ней, кроме примёрзшего к стенкам холодильника льда и мёрзлого снега в поддоне, оказалось одно‑единственное мороженое моти, купленное в минутной тяге к сладкому. Сладости Янагида совсем не любил.       Янагида, смутно вспоминая оказание первой помощи, которое ему преподавали на курсах для педагогов, неопрятно завернул холодное (почти ледяное на самом деле), залежавшееся угощение в махровое полотенце. Не удовлетворившись такими вариантом, он испробовал другой способ, который выглядел уже более презентабельно. Всё это время он не спускал внимательных глаз с замершего в дверном проёме Соичи, отчего последнему было явно некомфортно.       «Гадкий зверёныш», «пакостник», «маленький гадёныш» — так его частенько называли на педагогических собраниях. Янагида не разделял стремление коллег унизить мальчика, пусть от его рук он сам в своё время нехило пострадал.       В глазах учителя, одинокого мужчины средних лет, внимательно приглядывающегося ко всему окружающему, в том числе — к людям, он не был каким-то ужасным, неисправимым, скверным человеком. Просто сложным ребёнком, не получающим должное внимание со стороны родителей, который нашёл утешение в этом… как бы его так назвать… — Чем ты был занят, Соичи-кун?       Не делала его и привлекательным для окружающих его эта дурная, пагубная привычка — гвозди жевать. Мальчику, скорее всего, в организме железа просто не хватает, оттого он и бледный ходит с мешками под глазами, и в рот всякие непотребства берёт. Тот факт, что родители спускают ему такую привычку, говорит об очевидном пренебрежении родительскими обязанностями. — Какое вам вообще дело? — неохотно отпирался мальчик с явной усталостью во взоре.       Бессонная ночь, дневной стресс и вечерняя вылазка, наполненная паникой, напряжением и физической болью, давали потихоньку о себе знать. Янагида наложил на правую руку мальчика охлаждённое полотенце, в которое было замотано спасительное моти, при этом сделав рукой странное, неестественное движение, похожее на… поглаживание? — Тебе следует пока что подержать руку в холоде, а потом я отведу тебя в медкабинет, — проговорил учитель нейтральным тоном, а затем, ненавязчиво смягчаясь, произнёс: — А дело моё в том, что я переживаю за тебя, Соичи-кун. Все за тебя переживают.       Соичи аж передёрнуло. Кто эти «все», кто о нём переживает? Его терпеть не могут учителя, разумно предпочитая сторониться на уроках и переменах; одноклассники пытаются делать вид, что его не существует; собственная семья, сборище туполобых болванов, его тяготит и обременяет одним своим существованием.       Цудзи цыкнул, измотанно мотнул тяжёлой головой, сузил припухшие от слёз веки, недоверчиво уставившись на Янагиду-сенсея, будто такое чисто физически невозможно. Его, Бога Проклятий, Возвышающегося Над Этими Жалкими Червяками, смеют жалеть?! Ну-ну, этот никчёмный слизняк ещё пожалеет, что вообще посмел думать о жалости!       Он не такой, как все: Соичи в своих познаниях об этом мире и его структуре выше всех их на голову, а то и на несколько; Соичи намного хитрее и коварнее, чем они могут себе представить; Соичи может намного, намного больше, чем…       Головы коснулась чья-то лёгкая рука. Мальчик встрепенулся, рефлекторно пытаясь стряхнуть помеху, однако каждый последующий рывок становился всё слабее и слабее… Соичи закрыл глаза, чувствуя, как боль в руках наконец отошла на второй план, перестав мелькать в сознании откровенным раздражителем, как все чувства и эмоции вмиг притупились, оставив ему лишь безмерную усталость.       В отличие от вялого, сонного, измотанного Соичи, Янагида, казалось, был преисполнен бодрости, словно ранняя пташка Онагадори. Учитель уже охладил второе полотенце блевотного, по мнению Цудзи, зелёного цвета под водой, рационально решив, что для левой руки будет достаточно, и наложил на руку ученика, осторожно, но надёжно фиксируя. Тот к этому времени уже совсем стал клевать носом. — Спи спокойно, — тихо проговорил Янагида-сенсей, укладывая уже совсем размякшее тело на свой футон.       Учитель заботливо накрыл его тонким, защищающим от лёгкого ночного ветерка одеялом и потушил слабый свет. Первую помощь Янагида оказал ученику, физически ему теперь намного легче. Пусть теперь восстановится морально, поспит в конце концов. Быть может, эти страшные синяки под глазами хоть поубавятся в размерах, а Соичи станет хоть чуть-чуть посговорчивее.       Последнее же, что понял сам Соичи, — так это то, что совсем не помнил, как они вместе вернулись в комнату сенсея, как он оказался уложен на футон и почему так хочет спать. Погружаясь в лёгкую, приятную полудрёму, он вновь ощутил то странное движение над собой. Кажется, Янагида-сенсей решил его убаюкать как маленького ребёнка этими глупыми поглаживаниями. Мужская мягкая рука гладила мальчика до тех пор, пока он не заснул.