Завтрашнем утром

      Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.             Тяжёлое, назойливое дыхание у самого затылка мешало сосредоточиться — будто старый холодильник на коммунальной кухне вибрирует и никак не может заглохнуть.             Тошнотворно.       Где-то внутри вяло копошилось желание отползти в сторону, но на это физически не находилось сил, поэтому Рокси просто смирилась и вернулась к своей пластмассовой крышке с бисером, которую они сгрузили прямо на пол.       Бусинка вправо, бусинка влево, иголка колется, леска путается… обычная нудная возня, которая не приносит удовольствия, но для того чтобы скоротать время — сойдёт. Рен сидел сзади, устроив руки у неё на бёдрах; его колени подпирали её с боков, тесно. Но её локтям пока хватало свободного пространства для размаха.             Она покрутила рукой под низко опущенной настольной лампой, которая кочегарила так, что защитный абажур почти плавился, наполняя комнату едва уловимым, сухим запахом перегретой пластмассы. Широкая бисерная лента, тугая и плотная, как заветренная змеиная кожа, поймала этот жёлтый свет всеми своими гранёными боками и разом выдала дешёвый, ядовитый блеск. Точь-в-точь как копеечные новогодние гирлянды.             Рокси криво усмехнулась, подцепляя кончиком иглы очередную мелкую стекляшку. Пальцы двигались сами по себе, с пугающей автоматической точностью, будто в них встроили заезженную механическую пружину.             Надо же, гобеленовое плетение.             В этом цикле она увлекалась бисером. В прошлом — крутила тройной лутц на катке и выла по ночам от содранных в кровь мозолей. В позапрошлом — до головной боли протирала пыль с корешков в тихой библиотеке, работая местной мебелью.             Декорации менялись регулярно, хобби и навязанные воспоминания вставали на место старых, как детали в дешёвом конструкторе, а вот эта дурацкая привычка до боли натягивать нить на указательном пальце никуда не девалась. Ленивая, глупая, абсолютно дебильная. Зато помогала справляться со стойким, сухим комком тошноты у горла.             — …узелок затянется, память и сотрётся, — еле слышно пробормотала она себе под нос. Девушка перехватила иглу зубами, натягивая прозрачный узел обеими руками.             Над её плечом щёлкнула зажигалка.             Рен, не сдвигаясь с места, просто протянул руку вперёд и поднёс огонёк к самому узелку. Запахло едким, палёным пластиком — кончик лески мгновенно оплавился в тугой шарик. Готово. Тяжёлый, плотный браслет больше походил на поводок, чем на украшение. Рокси склонила голову набок, с каким-то тупым, мирным любопытством рассматривая результат.             Ладно, сойдёт. Ему точно зайдёт, он же у нас до одури любит всякий блестящий хлам и её.             Она со вздохом отбросила готовый жгут на пластмассовую крышку и откинулась назад, позволяя спине полностью обмякнуть. Позади было слишком жарко. Рокси устроилась на полу прямо между его развёденных ног, впечатавшись лопатками в широкую грудь в чёрном худи. Только теперь его ладони переместились с бёдер на талию и легли там мёртвым грузом, как два мешка с песком, намертво замыкая кольцо. Бежать отсюда было физически некуда, да и лень, если честно. Она даже не пыталась дёргаться. Зачем тратить силы на то, чтобы держать осанку, если можно использовать Рена вместо диванной подушки?             Грудная клетка за её спиной ходила ходуном. Девушка заметила, что дышит с ним в такт.             Вдох. Выдох. Выдох. Вдох.             Если долго прислушиваться, голова закружится обязательно.             А ведь в этой коробке вообще только они двое и дышали по-настоящему. Светящийся экран ноутбука, выставленного прямо на пол рядом с лампой, выхватывал из темноты углы стен.             Остальной народ за окном — серые куртки на перекрёстке, лица в вагоне метро, да даже её собственная мамаша, которая как по будильнику трезвонила каждое утро ровно в девять — были просто фоновым шумом. Фанерными куклами, которых расставляли по местам перед каждым грёбаным рассветом. Они не помнили, что жрали на ужин вчера, не знали, что купят завтра, и засыпали с абсолютной, звенящей пустотой под черепной коробкой.             Рокси вяло шевелила пальцами, сцепив их поверх его ладоней, и думала только об одном: человек — такая скотина, которая привыкает ко всему. Сначала тебя выворачивает наизнанку, ты бьёшься головой о стены, пытаешься высадить окна стулом и орёшь до хрипоты. А потом запал кончается. Ты просто садишься на коврик и начинаешь ковыряться с леской. Потому что надо же хоть чем-то занять руки, пока время еле тащится по кругу. Скорей бы уже всё схлопнулось. Просто хотелось лечь и вырубиться, честное слово. Без разницы уже, кем она проснётся завтра.             И Рен это видел. Прекрасно понимал, что она на пределе, потому и сидел сзади тише воды, намертво вцепившись пальцами в её бока, словно и вправду мог чувствовать раскаяние.             Было тошно от его вечного присутствия, от этих камер по углам, от того, как этот придурок каждую новую жизнь строит из себя кого-то другого, разыгрывая очередные роли. Но злость давно закончилась. Перегорела пару циклов назад, как дешёвая лампочка. Осталась только какая-то липкая, душная жалость к этому огромному неуклюжему существу за спиной.             Он ведь тоже застрял, и по-другому просто не умел. Рокси видела его изнанку, знала про папашу-урода и всё то дерьмовое детство, из-за которого у парня поехала крыша. Рен был как побитый, дикий пёс, который забился под кровать и готов оттяпать руку любому, кто протянет ладонь. Не потому что злой — просто со страху. До усрачки боялся остаться один в этой пустой, тёмной комнате.             И она позволяла себя кусать. Просто потому, что усыпить этого пса было некому, а слушать, как он скулит от одиночества, было ещё противнее. Самое паршивое во всём этом — Рокси точно знала, что будет завтра. Она проснётся послушной, счастливой дурой. Чистый лист. А этот гад снова начнёт прикидываться святошей. Будет строить из себя идеального мальчика, водить на «свидания», заглядывать в глаза и из кожи вон лезть, чтобы ей понравиться. Будет разыгрывать заботливого спасителя. И она, новая версия неё, опять на это купится. Какое-то время поживёт в сладком, дебильном неведении, пока код снова не заглючит.             От этой мысли с новой силой к горлу подкатывала настоящая, физическая тошнота.             Интересно, насколько неэтично согнуться в три погибели прямо здесь и попробовать освободить желудок?             На часах в углу стоящего на полу монитора лениво мигнуло 23:56. Четыре минуты. Четыре минуты до конца этой двухнедельной серии. Терпи, Рокси. Ещё немного.             — Ты злишься? — спросил он со спины, почти касаясь губами её уха.             Голос сухой, тихий, будто у неё справлялись о погоде.             Противно.             Рокси даже бровью не повела. Лень было шевелить шеей, лень поворачиваться, лень вообще копаться в этой куче пепла, которая осталась от прежних эмоций. Тяжело, конечно, жить с пониманием, что твоё существование — просто чья-то паршивая игра. Но в данный момент на эту константу было плевать.             Она нащупала на полу браслет, перехватила его левой рукой, а правую подняла вверх, к его лицу, и капризно, по-детски сжала-разжала пальцы, будто требуя, чтобы он немедленно подал ладонь.             Смотри, что сделала для тебя. Давай ручку, сама хочу надеть.             Рен всё понял без слов. Он убрал левую руку с её талии и послушно, почти робко протянул ладонь вперёд, подставляя запястье под замок. Правой он всё ещё продолжал придерживать её за бок. Пальцы у парня едва заметно дрожали.             Рокси лениво обернула бисерную хреновину вокруг его тяжёлого левого запястья, нащупывая карабин. Взгляд сначала привычно зацепился за черноту татуировок. Господи, ну и мазня. Неужели он настолько отчаянно готов бежать от призраков прошлого? Но когда она потянула леску, её пальцы скользнули ниже и наткнулись на совсем другую текстуру. Кожа под подушечками была жёсткой, стянутой и неровной. Шрамы. Старые, уродливые отметины, которые Рен так усердно пытался перекрыть чернилами.             Внутри ворохнулось глухое, злое желание уколоть его прямо в эти скрытые дефекты. Врезаться туда, где точно останется синяк, пока её память окончательно не стёрли и он не предстал перед ней в очередной маске.             — Нет, Рен, я не злюсь, — тихо отозвалась она, не поднимая головы и ковыряясь с застёжкой. — Но ты ведь у нас умный и хороший мальчик, который любит правду. Давай начистоту.             Она защёлкнула замок, и поделка сухо звякнула о металл его часов.             Ошейник на месте, прямо поверх бьющегося на запястье пульса.             Рокси слабо, издевательски улыбнулась в темноту перед собой, продолжая затылком упираться в его широкую грудь. Её большой палец с нарочитым, злым безразличием медленно провёл по рубцам на его раскрытой ладони, заставляя парня вздрогнуть.             — На какую именно из моих жизней я должна злиться, а? На ту, где я из-за тебя бросила коньки? Или на ту, где ты три дня держал меня в подвале, пока этот грёбаный мир вокруг не заглючил? У меня в голове сейчас такая каша из твоих фальшивых ролей, что я даже не знаю, за какое конкретно враньё мне нужно на тебя орать.             Она сильнее надавила ногтем в изрезанную кожу.             — И ради какого «нашего блага» ты завтра опять сотрёшь мне мозги, чтобы снова прикинуться святошей? Ну глянь на себя. Ты же фальшивый весь, от шмоток до голоса. Из настоящего в тебе — только вот эта грязь на руках. И то умудряешься притворяться.             Рен замер. Грудная клетка за её спиной на секунду перестала двигаться. Попала-таки в самое живое. Пальцы его правой руки на её талии судорожно сжались, но тут же ослабли.      

Ну же, сорвись, ударь. Сделай хоть раз что-то искреннее, дай мне повод тебя возненавидеть.

      Но он не сорвётся. Этот паразит, присосавшийся к её судьбе, подыхал каждый цикл вместе с ней и безропотно жрал любые плевки.             — Ты имеешь право на меня злиться, — тихо заявил он. Голос прозвучал на удивление мягко, еле заметно завибрировав у неё в лопатках. — На каждую из этих жизней.             Он замолчал, наклоняясь вперёд и утыкаясь лицом ей в спину, прямо в плотную ткань толстовки. Оттуда донеслось лишь глухое, изматывающее:             — Извини. Рокси, извини меня. Я просто… не умею по-другому.             На часах в углу стоящего на полу монитора лениво вспыхнуло 23:57. Три минуты.             Рокси даже не шевельнулась, продолжая тупо смотреть в полумрак. Её издевательская ухмылка быстро сползла, оставив на лице привычное равнодушие.                   Чтобы хоть как-то заглушить это удушливое покаяние, она лениво, не оборачиваясь, завела правую руку за затылок. Пальцы естественно зарылись в его жёсткие, растрёпанные тёмные волосы, чуть потянув их назад. Чисто механическое движение, чтобы парень приподнял голову и перестал утыкаться носом между её лопаток.             Рен послушно поддался. В комнате снова стало тихо, слышно было только, как в углу монотонно гоняет пыль системный блок. На часах высветилось 23:58. Оставалось две минуты.             Она держала ладонь на его макушке, чувствуя живое тепло, и от этого ощущения внутри всё тошнотворно сжималось. Самым паршивым во всей цифровой бутафории был вовсе не распадающийся за окном мир. Настоящим кошмаром оставалось осознание, что этот одержимый придурок позади — единственная реальная живая душа во вселенной. Больше никого нет. Мама в телефоне, прохожие на улицах, друзья — просто пустые коробки, которые исчезнут через сто двадцать секунд. А Рен останется. Этот больной эгоист — её единственный собеседник, способный понять и причинить боль, тот, на кого она может злиться и кого одновременно понимает.             И хуже всего то, что Рокси слишком хорошо его понимала. Честно говоря, она бы всё отдала, чтобы не знать, откуда в нём эта гниль и почему он до усрачки боится остаться один в пустой, тёмной комнате. Ей было бы в миллион раз легче, если бы она могла считать Рена просто бездушным роботом или заглючившим скриптом. Тогда можно было бы с чистой совестью плевать ему в лицо, биться в истерике и ненавидеть до хрипоты — как она и делала в самые первые минуты осознания, что всё вокруг фальшивка. Тогда её злость была живой, настоящей. А сейчас эта грёбаная привычка копаться в чужих мотивах связывала по рукам и ногам.             Рокси скосила глаза вниз, на его левое запястье, где поверх уродливых шрамов тускло поблёскивал бисерный ошейник, и сглотнула.             Ты смотришь на его уродство, понимаешь, почему он стал такой тварью, и всё — твоя праведная ярость превращается в какую-то липкую, душную жалость. Ты просто сидишь и позволяешь ему ломать твою судьбу, потому что знаешь: если ты исчезнешь, он тут же загнётся от одиночества.             Рен тяжело вздохнул, и его первый поцелуй в её макушку — вышел ленивым, долгим и пугающе сонным. Он зажмурился, вжимаясь лицом в её волосы чуть выше виска, словно пытался физически вдавить, врастить себя под чужую черепную коробку и переписать всё, что она успела запомнить. Рокси не шевелилась, ощущая за ухом плотную кость его лба.             Затем его губы медленно, смазанным движением поползли ниже, не отрываясь от кожи, обжигая шероховатым теплом за ухом. Рокси безвольно наклонила голову вбок, укладывая затылок в изгиб его плеча. Рен не просто поцеловал — он сильно, до боли вдавился губами в её шею, прямо туда, где лихорадочно и высоко колотилась сонная артерия. Рокси затаила дыхание: она улавливала каждое его ленивое, давящее движение, чувствовала, как зубы тупо упираются в натянутую кожу. Ощущение чужого, влажного дыхания, запертого между их телами, заставило внутренности тошнотворно сжаться. Пускай развлекается, если ему так легче. Внутри всё равно было уже пусто и холодно.             Он медленно повёл лицом вверх, стирая своей скулой её слёзы, и замер, тяжело прижавшись щекой к щеке. Фальшивая, душная нежность, от которой хотелось умыться с мылом. Рен застыл, деля с ней один воздух на двоих, уткнувшись носом в её висок и пытаясь поймать пустой взгляд хотя бы боковым зрением. Кожа к коже. Так близко, что его ресницы щекотали веко. Было слишком жарко, мокро и так тесно, будто её заживо заколачивали в гроб вместе с ним.             — Завтра всё будет лучше, — сипло зашептал он ей в ухо — его ресницы дрожали от подступающих слёз, придурок. — Обещаю.             Рокси прикрыла глаза, ощущая, как от этого влажного, горячего шёпота к горлу с новой силой подкатывает привычная тошнота.       Переписывай, господи. Делай что хочешь. Тяжёлое кольцо рук на её талии, мокрая кожа, тупое давление его груди в лопатки — ей просто хотелось, чтобы всё это поскорее исчезло. Дай уже поспать.             На часах стоявшего на полу ноутбука лениво вспыхнули цифры 00:00.             Мир за окном бесшумно пополз белыми пикселями. Распад шёл стремительно и глухо: сначала растаяла дальняя стена коробки, затем тьма поглотила натянутые к розетке провода и плавящуюся настольную лампу, утягивая за собой всю бесконечную двухнедельную усталость. Последним исчезло ощущение чужого веса за спиной.             Завтра она снова проснётся послушным, ничего не помнящим Ангелом. И Рен снова будет счастлив. Ровно на следующие четырнадцать дней, пока она опять всё не вспомнит.