Любовь Карины, и Мурада

Наступило утро. Солнечные лучи сквозь щели деревянных ставен деревянной избы Мурада мягко ложились на кровать. Они проснулись в обнимку — Карина прижалась к нему всем телом, её тёплая грудь в чёрном кружевном лифчике упиралась ему в бок, а нога была закинута на его бедро. Мурад открыл глаза первым, почувствовал её дыхание на шее, запах её волос после вчерашнего душа и лёгкий аромат валерьянки. Он не шевелился, просто наслаждался, гладя пальцами её гладкую спину. Карина зашевелилась, зевнула мило, как кошка, и вдруг села. В одних трусиках и лифчике — чёрных, кружевных, которые чуть-чуть приоткрывали соски. Она ловко перекинула ногу через него и села бедрами прямо ему на живот. Тёплая кожа её бёдер касалась его пресса, трусики слегка потёрлись о него. И тут она начала слегка двигать животом — маленький игривый танец живота. Круги, волны, лёгкие покачивания вперёд-назад, как будто дразнит. Животик мягко перекатывался, пупок то показывался, то прятался. Она улыбалась во весь рот, глаза сонные, но озорные. — Доброе утро, мой хороший... — мурлыкнула она и продолжила эти мягкие движения бёдрами и животом. Мурад мгновенно схватил её за талию обеими руками, пальцы впились в мягкую кожу, хотел притянуть ближе, уже чувствовал, как низ живота напрягается. Но Карина наклонилась, чмокнула его коротко и звонко в губы — «чмок!» — и тут же ловко вскочила на ноги. — Хи-хи! По-другому тебя не разбудить, соня! — и засмеялась звонко, прикрывая рот ладошкой, угарая от своей же шутки. Стояла перед ним в белье, руки на боках, волосы растрёпанные, такая взрослая и в то же время игривая. Мураду стало обидно. Он надулся, сел на кровати, потянул одеяло на себя. — Эй... нечестно. Карина, у нас же большая разница... ты буквально моя мамка! Мне восемнадцать, а тебе тридцать семь. Я почти мальчишка рядом с тобой. Карина только игриво ухмыльнулась, подошла ближе, наклонилась и потрепала его по щеке. — Ну и что? Буду твоей мамочкой тогда. Мой маленький Мурадочка. Хочешь, чтобы мамочка тебя разбудила танцем? — она захихикала снова, подмигнула и чмокнула его уже в лоб. — Или мамочка приготовит завтрак? Мурад вспыхнул до ушей, покраснел так, что уши горели. Он опустил глаза, голос стал тише, почти шёпотом. — У меня... родители давно погибли. Авария. Я один с тех пор. Иногда... иногда правда хочется, чтобы кто-то вот так... по-матерински. Карина сразу посерьёзнела. Она села рядом, обняла его крепко, прижала голову к своей груди, прямо между кружевом лифчика. Гладила по волосам, целовала в макушку, сюсюкала тихо и тепло: — Ой, мой бедный мальчик... мой хороший, мой родной. Мамочка Карина теперь рядом. Всё будет хорошо, слышишь? Я тебя не брошу. Буду заботиться, кормить, обнимать. Ты не один больше. Мой милый Мурад, мой солнышко... Она ещё раз чмокнула его в висок, в щёку, в нос, потом нежно провела пальцем по его усам. Мурад уткнулся в неё, обнял за талию, и на душе стало тепло-тепло. — Ладно, хватит грустить, — улыбнулась она уже снова игриво. — Мамочка идёт готовить тебе яичницу. Самую вкусную! Карина вскочила, накинула его большую рубашку поверх белья (она едва прикрывала бёдра), прошлёпала босиком на кухню. Зазвенела сковородка, запахло маслом, яйцами, луком. Она напевала что-то тихое под нос, пока жарила — два яйца глазуньей, хрустящий краешек, соль, перец, кусочек хлеба. Мурад вышел следом в трусах, сел за стол, глаза уже сияли. — Ммм, пахнет огонь! — радостно протянул он. Она поставила перед ним тарелку, села напротив, подпёрла щёку рукой и смотрела, как он с аппетитом жрёт. Он ел быстро, счастливо, яйцо стекало по желтку, он макал хлеб, улыбался во весь рот, иногда поднимал глаза на неё — и каждый раз краснел от её ласкового взгляда. — Кушай, кушай, мой хороший, — сюсюкала Карина. — Мамочка для тебя старалась. Вкусненько? — Очень! Лучшая яичница в мире, — прожевал он и улыбнулся так искренне, что у неё сердце сжалось. Они сидели за столом в этой маленькой деревянной избе, утро было тихим и домашним. Карина иногда протягивала руку и вытирала ему крошку с губ, а Мурад чувствовал себя защищённым, нужным и по-настоящему любимым.