Три тысячи раз да

Открыв глаза, Хан Джисон поморщился от головной боли. Череп словно раскалывался на несколько частей, а мозг отвратительно пульсировал. Вставать было тяжело. Тело ныло, словно вчера он пробежал марафон. Но он не помнил, чтобы хоть что-то такое было. По правде говоря, он не помнил вообще ничего. Тяжело вздохнув, Джисон наощупь отыскал на тумбочке телефон. Экран оставался глух и слеп к его страданиям, мобильник сдох окончательно. Чертыхнувшись сквозь зубы, Хан кое-как дотянулся до зарядника, воткнул кабель в гнездо и, даже не дожидаясь, пока загорится заветный значок батареи, поплёлся в ванную. Горячая вода должна была вернуть его к жизни, но вместо этого принесла новую порцию шока. Стоило смыть остатки сна и взглянуть в зеркало, как Джисон замер. Всё его тело, от ключиц до самого низа живота, было покрыто россыпью ярких, красноречивых, безумно темных засосов. Он тупо уставился на свое отражение, судорожно пытаясь сообразить, кто и когда успел так над ним поиздеваться, но в голове была лишь звенящая пустота. На кухне, пока кофемашина со свистом выдавливала в чашку спасительный эспрессо, Джисон предпринял попытку штурма собственной памяти. Вчера был адский день. Проект, над которым его отдел бился последние три месяца, затрещал по швам из-за глупой ошибки смежного департамента. Сроки сгорели еще позавчера. Джисон помнил, как стоял посреди душного офиса, чувствуя, как внутри закипает глухая, черная ярость, и просто орал на подчиненных. Орал так, что сорвал голос, а в ушах звенело от собственного крика. Ему было плевать на субординацию, его силы просто иссякли. В глухом гневе он швырнул пропуск на стол, сбежал на парковку и практически упал на водительское сиденье своей машины. В салоне пахло кожей и застарелым мятным ароматизатором. Этот запах мгновенно сжал горло спазмом, пропуская непрошенные мысли. Джисон уронил голову на руль, тяжело дыша. На город опускались холодные вечерние сумерки. Вокруг него шумел Сеул: люди спешили домой к любимым, грели ладони в чужих карманах, смеялись. А Джисон сидел в глухой коробке своего авто и понимал, что ему тошно ехать в пустую квартиру, где каждый угол до сих пор напоминал о человеке, которого он сам же вышвырнул полгода назад. Дрожащими пальцами он вытащил телефон и открыл чаты. Ему нужно было заглушить эту тишину. Хоть с кем-то поговорить, напиться, забыться. Он лихорадочно строчил сообщения всем подряд. «Эй, го пить?» «Кто свободен? С меня выпивка». Но экран упрямо светился вежливыми отказами. «Прости, бро, у нас с девушкой годовщина сегодня». «Хан-и, я в командировке, вернусь только в субботу». «Уже сплю, завтра рано вставать, сорян». Феликс вообще не читал сообщения — скорее всего, снова торчал на своих бесконечных курсах. Джисон листал список контактов вверх и вниз, пока палец предательски не замер на имени «Любовь всей жизни (не брать)». Сердце болезненно пропустило удар. На секунду безумно захотелось нажать на кнопку вызова, расплакаться и сказать, как ему хреново. Но он заставил себя заблокировать экран. Одиночество накрыло его душной, тяжелой плитой. Ощущение собственной ненужности стало почти физически осязаемым. Заведя мотор, Джисон резко выкрутил руль и поехал в первый попавшийся ночной клуб, решив утопить эту ноющую пустоту в алкоголе. А дальше — вспышка, темнота и провал. В дверь настойчиво и громко позвонили. Джисон вздрогнул, едва не пролив кофе, и, запахивая халат, поплёлся открывать. На пороге стоял Феликс. Взъерошенный, с пакетом из фастфуда и подозрением в глазах. Стоило Ликсу оценить помятый вид друга и его абсолютно стеклянный взгляд, как он всплеснул руками. — Ты че, реально нихрена не помнишь?! Голос Феликса отдалился, тихо пересказывая те события, о которых знал сам. Пространство вокруг поплыло перед глазами, и Хан провалился во вчерашнюю ночь. Освободившись со своих бесконечных курсов глубокой ночью, Ликс наконец-то открыл чат и увидел отчаянные сообщения от Хана. Почуяв неладное и зная, в каком состоянии сейчас находится друг, он без раздумий поехал в клуб, чтобы забрать Джисона домой. Вот только приехав туда, Ликс застал картину, которую явно не ожидал увидеть, и решил не вмешиваться, лишь со стороны наблюдая за происходящим. Внутри клуба было душно, пахло дорогим алкоголем и чужим потным теплом. Джисон уже слабо соображал, где верх, а где низ. Смеясь слишком громко и неестественно, он практически висел на плече какого-то парня у барной стойки, позволяя чужим ладоням беспрепятственно ложиться на свои бедра. Ему было плевать. Хотелось просто заглушить тупую боль внутри. Но внезапно сквозь пелену алкоголя он почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, прожигающий насквозь, от которого волоски на шее встали дыбом. Джисон повернул голову. В самом темном углу зала, за полупустым столиком, сидел Ли Минхо. Его бывший. Тот самый человек, которого Хан заставил уйти, вырвав собственное сердце с корнем ради того, чтобы не портить Минхо карьеру. И сейчас этот самый Минхо медленно цедил виски из бокала, не отводя от Джисона уничтожающего, бешеного взгляда. В следующую секунду Минхо с глухим стуком поставил бокал на стол. Он поднялся и в несколько широких шагов уже стоял вплотную. Не говоря ни слова, он железной хваткой перехватил запястье Джисона, буквально вырывая его из рук полузнакомого парня. — Эй, ты че... — вякнул было тот, но Минхо лишь мазнул по нему таким ледяным взглядом, что парень тут же заткнулся. Минхо резко развернул Джисона к себе, впечатывая его спиной в ближайшую колонну. В его глазах, обычно таких собранных и холодных, сейчас полыхал чистый, неконтролируемый гнев, смешанный с какой-то отчаянной, дикой тоской. Он смотрел так, словно хотел уничтожить Джисона на месте и одновременно утащить за собой на самое дно. — Совсем придурок? — выдохнул Минхо прямо ему в губы, и в этом хриплом, сорванном шепоте отчетливо слышалась застарелая, невыплаканная обида. Обида человека, которого предали. — Позволяешь лапать себя первому встречному? Ради этого ты от меня ушел, Хан? Чтобы опускаться вот до этого? Джисон хотел что-то крикнуть в ответ, хотел соврать, уколоть побольнее, чтобы защититься, но Минхо не дал ему и шанса. Одним резким движением он перехватил его подбородок, заставляя закинуть голову назад, и накрыл его рот грубым, требовательным поцелуем. Это была настоящая война. Минхо целовал его так, словно хотел забрать себе весь кислород, выпить Джисона до капли, наказать за каждый день, проведенный порознь. Он властно вжимался своим телом в тело Джисона, лишая малейшей возможности сдвинуться с места, и грубо сминал его губы, кусая их почти до крови. Джисон судорожно поймал ртом воздух, всхлипнул и беспомощно застонал, мгновенно плавясь в этих до боли знакомых руках. Вся его напускная гордость, весь этот глупый блок, который он выстраивал месяцами, рухнули за долю секунды. Чувствуя металлический привкус крови на губах и бешено бьющееся чужое сердце, Хан лишь крепче вцепился пальцами в куртку Минхо, заставляя забыть, как дышать, и увязая в этой сладкой, карающей боли. Спустя время они вывалились через тяжелую дверь пожарного выхода на задний двор клуба. Прохладный ночной воздух мгновенно ударил в лицо, но легче не стало. Минхо прижал его к облупившейся кирпичной стене, шумно дыша. Его руки дрожали, когда он доставал сигарету и поджигал её. — Зачем ты здесь, Хан? Найти кого-то на ночь, серьезно? Как будто не в твоем стиле, — хрипло спросил Минхо, затягиваясь и передавая сигарету ему. — А тебе-то что? — огрызнулся Джисон, забирая сигарету, но его голос предательски дрожал. — Работал бы вместо шастанья по клубам. — Ты тупой идиот, Хан Джисон, — прорычал Минхо. Он выхватил окурок из пальцев Джисона, швырнул его на асфальт и снова впился в его губы. И в этом поцелуе, горьком от табачного дыма, Джисон внезапно почувствовал ту же разрывающую боль, что и полгода назад. Мозг предательски швырнул его назад, в самые глубины их общего прошлого. Джисону девятнадцать, он глупый, вечно голодный первокурсник. Минхо двадцать один, он подрабатывает, где только можно, и отчаянно пытается удержаться на плаву. Их первая совместная съёмная квартира была крошечной, холодной, со старыми обоями в цветочек и скрипучим полом. Но для них это был целый замок. Джисон до мельчайших деталей помнил одно зимнее утро. За окном выл ветер, а они лежали под тонким, заношенным одеялом, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Пахло дешевым растворимым кофе, который они заварили в одной-единственной уцелевшей кружке на двоих. — Холодно, Хани? — тихо шептал Минхо, зарываясь носом в его взъерошенные волосы и крепче прижимая парня к своей груди. Его руки тогда были теплыми и невероятно нежными. — С тобой нет, — сонно улыбался Джисон, утыкаясь ему в шею. — Мне кажется, я бы всю жизнь так пролежал. — И пролежишь, — Минхо мягко целовал его в макушку, перебирая пальцами тонкие пряди. — Мне не нужны золотые горы, Хани. Главное, чтобы ты был рядом. Мы со всем справимся. Обещаю, я никогда тебя не оставлю. Они верили в это. Глупые, влюбленные мальчишки, у которых за душой не было ничего, кроме этой безумной, искрящейся нежности. Пока не повзрослели. Джисону только исполнилось двадцать пять, Минхо — двадцать семь. Шесть лет идеальных, выстраданных и бесконечно нежных отношений. Они знали друг друга наизусть. И именно поэтому Джисон сразу понял, что Минхо что-то скрывает. А скрывал он предложение всей своей жизни — престижные контракты за границей, постоянные командировки и карьерный взлет, о котором Минхо всегда мечтал. Вот только была одна деталь: Минхо наотрез отказывался ехать. «Я не оставлю тебя одного здесь, Хани. Карьера того не стоит», — твердил он, готовый закопать свой талант ради того обещания, что дал в холодной съёмной квартире шесть лет назад. И тогда Джисон принял решение. Самое тяжелое и уродливое решение в своей жизни. Если Минхо не хотел уходить сам, Джисон должен был вытолкнуть его пинком. В тот вечер Джисон устроил самый отвратительный скандал в их жизни. Он помнил, как дрожали его собственные руки, когда он швырял вещи Минхо в сумку. Он помнил, как кричал ему в лицо самую подлую, самую ранящую ложь, которую только смог придумать. — Ты мне надоел, Минхо! Понимаешь ты это? Шесть лет! Я задохнулся в этих отношениях, мне скучно! Ты со своей дурацкой преданностью душишь меня! Убирайся к черту со своими контрактами, освободи мою квартиру и мою жизнь! Джисон до сих пор помнил взгляд Минхо в ту минуту, взгляд раненого насмерть зверя. Он даже не кричал, он лишь тихо спросил: «Ты действительно этого хочешь?» А Джисон, у которого сердце внутри буквально рассыпалось в кровавое месиво от безумной любви и жалости, заставил себя холодно кивнуть. Он выставил его за дверь. А потом всю ночь выл на полу в прихожей, зажимая рот руками, чтобы соседи не слышали его крика. И вот теперь, полгода спустя, Минхо стоял прямо перед ним. Его руки, собственнически сжимавшие куртку Джисона, дрожали от той же застарелой обиды. Этот поцелуй под уличным фонарем смыл все барьеры. Когда они вернулись в клуб, время окончательно потеряло значение. Прошел час, может, два. Всё закончилось в тесной, душной кабинке туалета. Они ворвались туда, едва не сорвав дверь с петель. Минхо запер замок изнутри одним резким движением и тут же, не теряя ни секунды, развернул Джисона лицом к стене. Впечатав его ладонями в холодный, покрытый каплями конденсата кафель, Минхо навалился сзади всем телом, тяжело, рвано дыша ему в затылок. — Минхо... — выдохнул Джисон, но имя потонуло в судорожном вздохе, когда горячие пальцы Минхо вцепились в ворот его рубашки и с резким треском рванули ткань вниз, обнажая подрагивающие плечи. Чувство вины, алкоголь и дикое, копившееся месяцами голодание лишили их обоих рассудка. Минхо действовал одержимо, словно пытался выжечь своё имя на каждом сантиметре тела Джисона. Его ладони, сухие и обжигающе горячие, скользнули под одежду, сминая бока, очерчивая ребра и спускаясь к бедрам. Пальцы впивались в нежную кожу с такой силой, что Джисон закусил губу до крови, чувствуя, как по телу прокатывается первая крупная дрожь. — Ты хоть представляешь, что я чувствовал? — хрипло, почти зло прошептал Минхо прямо в ухо Джисону, обжигая кожу влажным дыханием. Он резко потянул его за волосы назад, заставляя Джисона выгнуть шею и подставить её под жадные, карающие поцелуи. — Каждую чертову ночь, Хан. Рыдал в подушку, работал до потери сознания, лишь бы не вспоминать тебя. Заливался алкоголем, пытался с кем-то встречаться. Но они, блять, не ты и никогда бы тобой не были. Минхо целовал его шею, ключицы, кусал плечи до глухих стонов, оставляя яркие, наливающиеся багровым отметины. Джисон плавился. Холодная плитка под его ладонями казалась единственным спасением от того пожара, который разгорался внутри. Он сам тянулся навстречу этой грубости, терся спиной о крепкую грудь Минхо, умоляюще всхлипывая. Ему было жизненно необходимо чувствовать эту тяжесть, эту злость, потому что в ней была вся любовь Минхо, которую Джисон так глупо пытался похоронить. Минхо нетерпеливо избавил их обоих от остатков мешающей одежды. Движения были рваными, лихорадочными. Взгляд Минхо на секунду метнулся по тесной кабинке и зацепился за узкую металлическую полочку. Там, среди чужих забытых зажигалок, лежал наполовину пустой тюбик лубриканта, оставленный кем-то из предыдущих посетителей. Минхо коротко, хрипло усмехнулся этой грязной реальности, которая сейчас была им так на руку. Он перехватил тюбик и с тихим щелчком открыл крышку, выдавливая на ладонь щедрую порцию прохладного геля. Джисон вздрогнул, когда широкая, горячая ладонь старшего легла ему на бедро, а пальцы, скользкие от смазки, коснулись самого входа. Изнутри Хана тут же опалило жаром. Минхо действовал безжалостно, но уверенно. Он медленно очертил пальцем сжимающееся кольцо мышц, втирая лубрикант, а затем мягко, но настойчиво толкнул один палец внутрь, заставляя Джисона судорожно выдохнуть и сильнее вжаться лбом в холодную стену. — Пожалуйста... Минхо, пожалуйста, — умолял Джисон, теряя последние крохи контроля. Голос дрожал, срываясь на шепот, пока Минхо добавлял второй палец, растягивая его, заставляя привыкать к объёму и плавиться от невыносимого предвкушения. — Тихо, Хани. Посмотри на меня, — Минхо перехватил его подбородок, заставляя повернуться вполоборота. Взгляд Минхо был темным, затуманенным желанием и бесконечной нежностью. Не разрывая контакта, Минхо свободной рукой нанёс остатки скользкого геля на свой собственный, до предела напряжённый член, обхватывая его пальцами и распределяя смазку по всей длине, отчего кожа влажно заблестела в тусклом свете кабинки. Он тяжело дышал Джисону в шею, едва сдерживая собственный рык. Минхо отбросил пустой тюбик, прижался к нему всем телом и направил себя к подготовленному, изнывающему входу. Он вошел в него одним медленным, но глубоким толчком. Джисон запрокинул голову, задыхаясь. Из глаз брызнули слезы, а из горла вырвался рваный, хриплый крик, который Минхо тут же заглушил своим рот в глубоком, влажном поцелуе. Это было слишком остро, слишком наотмашь. Минхо двигался внутри него плотно, заполняя до предела, заставляя Джисона содрогаться от каждого движения. Каждым толчком он словно выбивал из него всю ту глупую ложь, возвращая себе права на это тело и эту душу. Звуки ударов тел друг о друга, тяжелое, хриплое дыхание смешивались с глухими ударами басов из зала за стеной. Минхо крепко держал Джисона за бедра, оставляя на них темнеющие отпечатки пальцев, и двигался все быстрее, жестче, не давая ни секунды на передышку. Джисон плакал уже не от боли, а от невыносимого, граничащего с безумием удовольствия. Он чувствовал, как внутри все сжимается в тугой, горячий узел, готовый вот-вот взорваться. — С кем ты был все это время? — тяжело дыша, прорычал Минхо у самого уха, ускоряя темп до предела. Его толчки стали резкими, собственническими. — Кому ты позволял так на себя смотреть? — Никому... только ты, Минхо... всегда только ты... — задыхаясь и захлебываясь слезами, стонал Джисон, судорожно сжимая пальцами край раковины. Эта капитуляция окончательно сорвала у Минхо тормоза. Он потянул Джисона на себя, заставляя полностью повиснуть на своих руках, и сделал несколько последних, сокрушительных толчков. Джисона накрыло такой мощной, ослепляющей волной оргазма, что перед глазами все поплыло. Спустя секунду, содрогаясь всем телом и хрипло выкрикнув имя Джисона, Минхо излился следом, крепко прижимая его к своей груди и утыкаясь лицом в мокрую от пота шею. Они еще долго стояли так в душной кабинке, тяжело дыша и не размыкая объятий. Сердца бились в один сумасшедший ритм, а по коже медленно стекали капли пота. Минхо осторожно целовал лопатки Джисона, словно беззвучно склеивая заново всё то, что они так усердно ломали последние полгода. Когда всё закончилось, силы окончательно покинули Джисона. Минхо бережно, почти невесомо помог ему одеться, то и дело касаясь губами его виска. Они вышли на улицу, и Минхо молча уткнулся в телефон, вызывая такси. Желтая машина затормозила у тротуара. Старший открыл заднюю дверцу и повернулся к Джисону. — Езжай домой, Хани. Тебе нужно поспать. Джисон сделал шаг к машине, но у самой двери замер. Внутри всё задрожало. Он понял, что если сейчас уедет вот так, то совершит самую страшную ошибку в жизни. Он резко развернулся и вцепился в лацканы куртки Минхо. — Это была ложь, — хрипло, сорвавшимся голосом выдохнул Джисон. — Всё, что я наговорил тебе полгода назад... про то, что ты мне надоел... Минхо, это была дикая, уродливая ложь! Я испугался, что сломаю тебе жизнь, что ты откажешься от мечты из-за меня. Я урод, Минхо. Но я никогда не переставал тебя любить. И всегда буду любить только тебя, слышишь? Минхо замер, словно пораженный громом. В глубине его темных глаз вспыхнуло что-то настолько отчаянное, от чего у Джисона перехватило дыхание. — Я знаю, глупый. Я всегда это знал. Езжай домой. Мы поговорим, когда ты протрезвеешь. — Старший медленно поднял руку и коснулся щеки Хана. Он мягко подтолкнул Джисона на заднее сиденье и закрыл дверь. Машина тронулась. Минхо остался стоять на пустой улице, провожая взглядом красные габариты такси. Утренний ветер трепал его волосы, но он даже не думал застегивать куртку. Внутри него впервые за долгие шесть месяцев словно распустился тугой, болезненный узел. Полгода он жил на автопилоте. Подписывал контракты, летал на встречи, глушил виски в одиночестве, потому что всё это не имело никакого смысла без Хана. Он знал, что Джисон тогда солгал. Но услышать это признание сейчас... Минхо судорожно выдохнул, прикрыв глаза, и на его губах впервые за долгое время появилась слабая, но абсолютно искренняя улыбка. Всё можно изменить, если судьба позволит. И сейчас он не хотел это отпускать, не хотел соглашаться на пустую тишину во второй раз. А в это время на заднем сиденье такси Джисон прижимался горячим лбом к прохладному стеклу. Пейзажи утреннего Сеула размазывались в сплошное пятно. Адреналин медленно покидал кровь, оставляя после себя звенящую пустоту и нарастающую головную боль от выпитого алкоголя. Но, как ни странно, дышать стало так легко, словно из легких выкачали бетон. Добравшись до своей квартиры, он даже не стал включать свет. Скинул обувь в коридоре, рухнул на кровать прямо в одежде и мгновенно провалился в тяжелый сон. — Эй, Хан! Ты меня вообще слышишь? — Голос Феликса над ухом заставил Джисона резко вздрогнуть. Он стоял посреди кухни, тяжело дыша. Воспоминания накрыли его такой мощной волной, что колени едва не подогнулись. Феликс внимательно посмотрел на бледное лицо друга и всё понял без слов. — Вспомнил, да? — тише спросил Ликс. Джисон сглотнул вставший в горле ком и медленно осел на стул. — Это... это просто алкоголь, Ликс, — севшим голосом пробормотал он, по привычке пытаясь спрятаться за старыми отговорками. — Я всё еще считаю, что поступил правильно тогда. Раздался громкий хлопок — Феликс с силой ударил ладонями по столешнице, заставляя Джисона подпрыгнуть. — Какая же ты непрошибаемая заноза в заднице, Хан Джисон! — сорвался Ликс. — Хватит! Прекрати играть в гребаного мученика! Ты полгода ходишь как зомби. Думаешь, ты сделал ему одолжение? Да Минхо вчера смотрел на тебя так, словно готов был убить любого, кто к тебе прикоснется, а потом умереть сам, если ты исчезнешь! Я же своими глазами это видел, придурок. Джисон ошарашенно смотрел на друга, не в силах вымолвить ни слова. — Вы оба просто идиоты, которые испортили себе полгода жизни из-за твоей тупой жертвенности, — уже тише, но всё так же твердо закончил Феликс. — Он любит тебя. Ты любишь его. Прекрати бегать. Просто... позволь себе быть счастливым, ладно? Тяжело вздохнув, Феликс оставил пакет с едой на столе. — Поешь. И приведи себя в порядок. Я пошел. Может, в твою тупую голову придут здравые мысли в одиночестве. Оставшись в звенящей тишине квартиры, Джисон несколько минут просто сидел, глядя на остывающий кофе. Внутри всё горело. Слова Феликса окончательно добили ту стену, которую он сам же и возвел. Он поднялся, подошел к тумбочке и взял телефон, который уже немного зарядился. Экран приветственно моргнул. Среди кучи рабочих уведомлений висело одно-единственное сообщение от контакта, который Джисон так и не смог переименовать. Любовь всей жизни (не брать) Голова жива? Джисон смотрел на эти буквы, и губы сами собой расплылись в глупой, облегченной улыбке. Он больше не хотел бежать. Быстро набрав номер, он прижал трубку к уху. Гудки шли недолго, на том конце ответили почти сразу, словно всю ночь не выпускали телефон из рук. — Пойдем на свидание? — произнес с максимальной искренностью Джисон. На том конце провода повисла короткая, оглушительная тишина, в которой Хан, кажется, расслышал собственное бешеное сердцебиение. А затем в трубке раздался тихий, низкий смешок Минхо — тот самый, от которого у Хана всегда по коже пробегали мурашки. — Заеду за тобой в семь.