Ты — моя мёртвая, вечная любовь

Он сидел на обломке стены, сжимая в пальцах горячую кружку, и смотрел, как команда возится у костра. Голоса, смех, звон металла — всё это было где-то далеко, за стеклом. А он был по ту сторону, там, где тишина. Ким Докча не пил. Просто держал кружку, как якорь, чтобы не улететь. И говорил. Тихо. Почти беззвучно. Потому что говорить громко было бы слишком реально. — Знаешь, я сегодня чуть не умер, — начал он. Голос — ровный, без интонаций. — Этот монстр, в тринадцатом сценарии. Тот, с щупальцами. Я увернулся в последний момент. Подумал: "Вот сейчас..." как ты тогда. Он замолчал. Ветер донёс запах гари и сырой земли. — А потом я вспомнил, как ты сказал: «Ты вечно отвлекаешься». Помнишь? Мы тогда стояли на мосту. Тот мост, что взорвался через три минуты. Ты развернулся ко мне и сказал это. С такой злостью, будто я сделал что-то непростительное. А я просто смотрел на твой затылок и думал: как можно так красиво злиться? Ты бы сейчас сказал то же самое. «Ты вечно отвлекаешься». И я бы ответил:«Ты меня отвлекаешь». Ты покраснел бы от этих слов. И никогда не признавался бы, что умеешь краснеть...Но я видел, всё видел. Он провёл пальцем по ободку кружки. — Ты всегда говорил коротко. «Иди сюда». «Не смей». «Ты идиот». Ты экономил слова, будто они стоили денег. А я говорил много, всегда много. Я думал: если я остановлюсь — ты исчезнешь. Я болтал без умолку. О книгах, о сценариях, о ерунде. Ты слушали никогда не перебивал. Но однажды ты сказал: «Ты говоришь слишком много. Но я не против, когда это ты». Тишина. — Я тогда не ответил. Я даже не знал, что сказать. Мне казалось: если я скажу «спасибо» — ты поймёшь, что я люблю тебя. А я боялся...Как дурак боялся, что ты уйдёшь. Он отставил кружку, сложил руки на коленях. — Помнишь ту ночь? Когда мы впервые поцеловались. Это было неожиданно. Ты всегда делал всё неожиданно. Я думал, ты убьёшь меня. Ты стоял так близко, что я чувствовал твоё дыхание. Ты смотрел на меня — и я не мог дышать. Ты взял моё лицо в ладони и руки у тебя были тёплые...всегда тёплые. И ты поцеловал меня так, будто я был чем-то хрупким, будто я мог разбиться. Он закрыл глаза. — Я хотел сказать: «Я тебя люблю» я хотел, чтобы ты знал. Но я спросил: «Что это было?» А ты ответил: «Заткнись» и отошёл. Ты всегда уходил после важного. Будто боялся, что я увижу твои глаза. Я и так видел как ты стоял ко мне спиной и плакал. Ты думал, я не заметил. Но я заметил, я всегда замечал всё, что касалось тебя. Он открыл глаза. В них не было слёз. Только усталость, как у человека, который плакал слишком много раз. — А помнишь нашу ссору? — голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Тот день, когда ты хотел умереть за всех. Ты сказал: «Я регрессировал 1863 раза. Ещё один раз — не проблема». Я тогда взорвался... никогда не кричал на тебя. Но в тот день — кричал и сказал: «Ты не имеешь права! Ты — моя причина дышать!» Ты посмотрел на меня так, будто я ударил тебя. Тогда ты ушёл, и я не пошёл за тобой. Целую ночь я сидел у стены и слушал дождь. А ты вернулся под утро. Мокрый, злой, и сказал: «Прости». Он сжал пальцы в кулак. — Ты тогда сказал: «Я никогда не оставлю тебя одного». Я запомнил и даже поверил. Ты ведь никогда не врал. Ты — самый честный человек, которого я знал ,но в тот день ты соврал. Первый и последний раз... Он поднял голову к небу. Чёрному и пустому... — Ты умер. Через три дня после того, как сказал это. Ты толкнул меня в портал, когда дракон прорвал защиту. Я не успел обернуться. Ты уже был в его пасти. Я слышал твой крик — не боли. Ты кричал моё имя. «Докча!» Ты кричал его так, будто прощался. И я всё понял...понял что ты знал. Ты знал, что умрёшь. Но ты всё равно толкнул меня. Потому что я был твоей причиной жить. Также, как ты моей. Он замолчал на долго. Так долго, что ночь стала глубже. — Знаешь, я теперь говорю твоими словами Команде «Не ной», «Соберись», «Ты справишься», я использую твой тон. Это глупо, да? Ты бы сейчас сказал: «Ты выглядишь жалко». И я бы ответил: «Я выгляжу жалко, потому что тебя нет». Ты бы отвернулся. Как всегда, когда не знал, что ответить. Он провёл ладонью по лицу. — В моей голове — есть отдельный мир для тебя. Ты сидишь напротив и читаешь. Ты не смотришь на меня, но я знаю — ты чувствуешь мой взгляд. В том мире ты говоришь мне: «Не будь дураком». А я отвечаю: «Я не могу». Потому что когда я не дурак — я не могу любить тебя так сильно, как люблю сейчас. Он взял кружку, поднёс к губам — но не отпил. Просто согрел ладони. — Они сказали мне: «Док Чжа-сси, иди спать». Я сказал: «Хорошо». Но я не пойду. Потому что во сне я вижу тебя. Ты снова умираешь. Каждую ночь — по-разному. Ты падаешь с обрыва. Ты тонешь. Ты сгораешь. И я каждый раз просыпаюсь в холодном поту и ищу тебя рядом. Ты не рядом. Ты — нигде... Он улыбнулся. Криво, как человек, который забыл, как правильно. — Я хочу спросить тебя кое-что. Ты ведь слышишь меня? Как ты думаешь, я справлюсь? Без тебя? Через год? Через десять? Когда я постарею, и никто не вспомнит твоего имени — я всё равно буду вспоминать. Буду стоять у могилы, где нет твоего тела, и говорить с тобой. Буду рассказывать тебе истории...смешные , грустные...всё, как ты любил. Он замолчал. Ночь поглотила его голос. — Я люблю тебя, — сказал он, и это прозвучало не как признание а как факт. Как то, что всегда было и всегда будет. — Я не сказал тебе этого при жизни. Я думал: "Успеется". Не успелось... Я просыпаюсь и думаю о том, что не сказал. Я засыпаю с мыслью, что не сказал. И каждый день я говорю это в пустоту. Надеясь,что ты слышишь... Он поднялся, медленно как старик. — Ты — моя мёртвая, вечная любовь. Я не отпущу тебя никогда. Даже если мир кончится. Даже если я перестану существовать. Я буду помнить твои руки, твой голос, твой взгляд... Он пошёл к костру, шаги тяжёлые, но ровные. Команда обернулась и Чон Хивон спросила: — Ты долго. — Я разговаривал, — ответил он. — С кем? Он сел у огня, протянул руки к теплу, и сказал тихо, почти неразборчиво: — С человеком, который научил меня жить. А потом умер, чтобы я не перестал. Он улыбнулся. Впервые за месяц — настоящей улыбкой. Той, которую он берег только для него. И никто не знал, что внутри, в самой глубине, он всё ещё держит чью-то холодную руку. И не отпускает...и вряд-ли отпустить.