Заимей манеры

Меблирование дома - отстроенного с нуля, из тёмного дуба,- проходило хорошо, если вы поинтересуетесь новой, полной размеренности и абсолютного, вакуумного уюта жизни Моба, - он выбрал пару кресел в зал, в ванную комнату - непроницаемую штору, а кухню - декорирующие доски, являющиеся символом крепкой приземлённой семьи. Да, Моб после смерти друга от рук чудища стал относится к нему менее лояльно и понимающе, но Верити спас его жизнь оцифровкой и Моб стал ненавидеть исключительно пассивно: лишь искоса наблюдает за попытками шароголового себя уложить на постель, не реагируя даже таким человеческим мирцанием (оно бы точно полюбилось Верити). По крайней мере, изначально и довольно долго Моб старательно держал лицо, но раскололся после предложения недопиксельного шара: "Я дам тебе доступ...К себе. Ты как бы войдёшь в меня и исправишь то, из-за чего я не могу быть твоим любимым че-...-Оговорка сглаживается этим самодовольным помыкиванием, что смазывает паузу, простраивая между концом неподходящего слова и первой буквой правильного мостик.-...Мной! Любимым мной! Я хочу им стать, помоги мне. Прошу, Моб, помоги". И Моб видел всё изнутри - плывущие, переговаривающиеся и переплетённые в геномы нули и единицы, целые комнаты из них же, но глупо помещённые в силуэты вещей, что "любит" Верити (картина слезовыжимающая, Моб даёт трещину снова),- но не стал трогать, разрушать, проявлять максимализм вандализмом, сжигать или калечить, а лишь добавил - воздушным, изящным толчком указательного пальца воткнул между двух цифр, из которых соткано всё здесь, твёрдую и живёхонькую, ещё пахнущую типографской краской и духами молодой редакторши книгу, свою любимую книгу - " Играй!". Самая простая, глуповатая и чудесная в своей сказачной условности и лёгкости книга, в чьих строчках , даже в чьём описании выше заключено всё то, что необходимо Верити, чтобы Моб перестал чувствовать при нём тошноту. Это измена самому себе? Скорее очень выгодная сделка, в которой играет невообразимая сумма: не теоретический покой где-то там после смерти, а задокоментированный в цифре вечной плёнки любимой игры уют и семейность, до которой Моб не дожил в реальной жизни. Женщины веками смирялись с браком без любви, а тут он - Моб, настоящий мужчина, рыцарь без доспех, что героически отвлекает на себя чудище,-,и не сможет? Тем более, что его пленение сопровождается больше не агрессивным приставанием ниже пояса и выше подбородка, а просто уморительными попытками ничего в этом не сведущего во флирт и любовь - до осознания впиханной в себя книги: скромнее, способный в заботу и эти милую речевую игру, от которой у Моба на язык наплывает желчь. Первые пару дней(он же правильно воспринимает время, будучи в другом, нарисованном цифрами и кодом теле?) Моб прибывал в таком состоянии, что целеноправленно разбил зеркало и запустил в осколки руки, намереваясь ощутить хоть что-то,... На заплаканных коленях материелизуется бинт. -Зачем мне бинт? Я и боли-то не чувствую, что мне эта кровь? -А ты перебинтуй и почувствуешь.- Сказал он, просвятлённый забавной мыслью о том, что лишь ощущая нечто хорошее, например, заботу, люди могу ощутить и холодящую теплоту боли. Улыбнулся. ...но ощутил только в тот момент, когда подскакивает Верити. Поэтому боль потерь сглаживается, а чудовище стало мене навязчивым, зачастую просто зыркая из самого тёмного уголка. -Ну иди сюда, иди. Что ж ты такой страдалец. - И Моб уже протягивает руки навстречу Верити так, словно тот был всеми брошенным котёнком, а не окровавленным бешеным лисом. Моб сам себе, заключая с собой сделку, для смягчения подобного насилия, промыл мозги. Иногда в Верити просыпается его жадное и властное нутро (употреблять к неживому чудом-существу слово "природа" было бы цинично): допущенный ему за покорность чмок перерастал в зажимания губами кожи щёк и скул, попытки влезть языком в рот. Моб осознаёт стремительно сменившееся положение только тогда, когда приходится мычать, ведь сливовый (То пряный, то острый, но никак не сладкий) язык уже тонет в стенках судорожно сокрощающейся гортани. С обеих сторон страстно обжимает плечи руками, напрямую от своего солнечного сплетения льёт в чёрную дыры юноши (прижался плотно, наседая на губы весом так, что щёки натирают тёмненькие Моба до шершавости, как от ушиба: только поэтому они красные, а не от удовольствия) амброзию с химозным (искусственным) апельсиновым запахом и блёстками. Прижимается грудью к груди и чавкает губами по губам, пока от его тела в умилительной жилеточке веет жар перебродившего вина, а глаза блестят как при простуде. Чтобы Верити отстранился, Моб безостановочно долбил ему в грудь то ладонями, то кулаками. -...Ой. -Ага. Брезгливо утирает губы предплечьем под сопровождение горящей улыбкой Верити. -Спасибо... - Подхватил за незанятую ладошку Моба, учтиво присасывая костяшки пальцев.- Спасибо, Моб. Мне это было нужно. Спасибо за твоё милосердие. -Тц. - Дотёр до ссадины, что только подчеркнула природную пухлость крупных и мужественно квадратных губ вышедшим наружу вишнёвым плампером.- Заимей манеры уже.