Когда замолчала последняя канарейка

Подземный город не щадил тех, кто имел смелость надеяться. Он разъедал людей так же медленно, как плесень разъедает дерево. Здесь не было места для веры. Вечный полумрак, грязь и люди, научившиеся жить там, где не должны были. Человек — существо на редкость живучее, хуже таракана и крысы. Леви это было хорошо известно. Еще не так давно он сам едва не сдох от голода, благо спасли в последний момент. Потом были болезни, холод, недели, когда кружилась голова от пустого желудка. Стоило встать на ноги, как появилась другая опасность в виде людей, с которыми приходилось бороться за корку хлеба. Он долго не забывал, каково это — лежать, не имея сил подняться. Теперь всё было иначе. Он ел каждый день, над головой была крыша, но самое главное — его начали бояться. По трущобам давно уже расползлись слухи о низкорослом парне с окраины, к которому лучше не подходить. Говорили разное: что он режет людей за косой взгляд, что способен уложить троих без оружия, что однажды избил мужика почти вдвое крупнее себя так, что тот потом месяц не вставал. Леви никогда эти слухи не подтверждал, но и не опровергал. Так было удобнее. Кенни однажды ему сказал, что страх сильнее, когда мало информации. Поэтому он старался ни с кем не сближаться, предпочитая жизнь одиночки. Меньше знают — проще жить. После того, как Кенни исчез из его жизни, Леви усвоил ещё одну вещь. Люди всегда уходят. Одни предают, другие умирают. Третьи просто бросают, потому что им так удобнее. С тех пор он решил, что больше никого близко не подпустит. Хочешь выжить — рассчитывай только на себя. Всё остальное рано или поздно воткнет нож в спину. Шагая по узкой улице, он лениво пересчитывал деньги, не обращая внимания на окружающих. Монеты негромко звякали в ладони, пока он доставал каждую из украденного кошелька, который даже не прятал от посторонних взглядов. Никто не рискнул бы вырвать его. Люди замечали его раньше, чем Леви успевал к ним подойти. Кто-то отводил взгляд, кто-то поспешно отходил в сторону. Хотя он шел спокойно, потому что этот город уже давно перестал быть для него угрозой. На сегодня хватит. Хорошая добыча. Леви не заметил, как оказался на центральной площади. Если это вообще можно было назвать площадью. Скорее просто чуть более широкое пространство между облезлыми домами, забитое людьми. Какой-то мальчишка старательно дудел в деревянную свистульку. Мимо проходили десятки человек, но в его потрепанной шапке одиноко поблескивали всего несколько монет. Чуть дальше две девчонки крутились в воздухе, цепляясь друг за друга руками. Одна ловко переворачивалась через спину второй, выполняя сложные пируэты. Леви невольно задержал взгляд. Гибкие и быстрые. Привлекают внимание к себе. Толпа тоже остановилась посмотреть, но когда представление закончилось, люди быстро потеряли интерес. В шляпу полетело всего несколько медяков. Жалкое зрелище. Леви прошел еще дальше, когда услышал голос, и остановился, не до конца понимая, почему вообще это сделал. Не первый раз уже слышал пение какого-то мальчишки под гитару. Голос был высокий, детский, но с легкой хрипотцой. Леви не особо разбирался в пении, но даже его горлу было как-то некомфортно. Казалось, что обладатель этого голоса слишком часто срывал связки, хотя и пел при этом удивительно чисто. Здесь обычно пели иначе. Более расслабленно и грязно, с ужасными попытками впечатлить слушателей. Таких певцов Леви не любил слушать, хотя музыка ему нравилась, поэтому иногда терпел, лишь бы заполнить тишину чем-то красивым. Из любопытства он все же подошел ближе. Толпа стояла плотным кольцом, но заметив его, сразу расступились, освобождая проход. Никто не хотел случайно толкнуть Леви. Он, тем временем, выглянул из-за чужих плеч, и удивленно приподнял бровь. Это оказался вовсе не мальчишка. Перед ним стояла худенькая девчонка лет пятнадцати, если не младше. В Подземном городе было сложно определить, кому сколько лет. Без солнечного света дети росли медленнее, а вот взрослые старели быстрее. Леви с интересом стал её рассматривать, слегка привороженный её тонким крикливым пением. Короткие темные волосы были обрезаны так неровно, будто их кромсали тупым ножом. Мешковатая жилетка висела на тонких плечах, шорты едва доходили до середины бедра, что выглядело даже вульгарно, высокие потрепанные сапоги были покрыты грязью. Ноги сплошь в синяках, как старых, так и свежих. Обычная картина для беспризорников Подземного города. В руках лежала старая, потрепанная гитара, держащаяся на слабом потертом ремне. Её пальцы уверенно бегали по струнам, без единой ошибки, по крайней мере он не слышал их. Леви сам не заметил, как дослушал куплет до конца, потом его взгляд скользнул вниз. Возле ног лежал раскрытый чехол от гитары. Монет в нем было заметно больше, чем у всех остальных уличных артистов вместе взятых. Он хмыкнул самому себе. Неудивительно. С таким голосом люди сами тянулись за кошельками. Если бы он не видел исполнителя собственными глазами, то поклялся бы, что поет какой-нибудь десятилетний мальчишка — хулиганистый, сорвавший голос в бесконечных драках и криках, но это была девчонка. Но вскоре Леви заинтересовало другое: он заметил движение у дальнего прохода. Стражники, четверо. Они шли уверенно, расталкивая прохожих плечами. Леви лениво перевел взгляд обратно на артистов. Ну, началось. Так происходило почти каждый день. Стоило толпе задержаться дольше обычного, как являлась стража. Иногда они просто разгоняли народ, чаще отбирали деньги, а если не успевали, то забирали инструмент. Но если кто-то начинал спорить... Что ж, в Подземном городе легко было исчезнуть. Леви было известно, что ни один из этих беспризорников не работал сам по себе. За каждым из них стоял кто-то взрослый. Кто-то, кто разрешал выступать именно на этом месте, забирая себе большую часть заработка. Поэтому каждый из этих бродяжек был легко заменим. Ребята здесь были удивительно талантливы. Иначе и не выживешь. Но если бы сюда пришел обычный ребенок с гитарой... Леви невольно поморщился, потому что перед глазами всплыло лицо Стефана. Он был такой же мелкий и худой, как эта девчонка. Только более уверенный в себе, раз уже решил, что сможет заработать сам. Сначала его избивали, с каждый разом всё сильнее и сильнее, пока однажды он просто не пропал. Говорили, что его скормили свиньям, хотя большинство считало это страшилкой. Леви же знал, что нет. Когда-то сам чуть не оказался на месте Стефана. Он коротко выдохнул, оглядываясь по сторонам. Толпа уже начинала нервничать, заметив форму стражников. Леви тоже сделал шаг назад, зная, что лучше не стоять в центре, когда начинается драка. — Это он! Голос раздался так неожиданно, что даже Леви обернулся. — Он украл мой кошелек! Леви непонимающе моргнул. Взгляд быстро нашел источник крика. Жирный Стив. Хозяин местного паба. Он стоял, раскрасневшийся от злости, и тыкал в него толстым пальцем. — Он! Этот коротышка! Леви криво усмехнулся, медленно прикрыв глаза. Ничему его жизнь не учит. Стражники переглянулись, увидев виновника истеричного визга Стива. На их лицах читалось одинаковое выражение сомнения и легкого ужаса. Один из них все же кашлянул. — Эй... парень. Леви вопросительно поднял бровь, даже не дернувшись. — Отдай кошелек. — Какой? — Ну... который... ты... — стражник запнулся. — Украл. — Я? — Леви слегка наклонил голову. — А ты докажи. Все четверо стражников одновременно посмотрели на Стива, на что тот всплеснул руками. — Да он украл! Я вам говорю! Стражники переглянулись еще раз. — Ну... Мы не видели. — И вообще, — буркнул старший, — нечего кошельки терять. Следить надо за своими вещами. Леви не мог скрыть самодовольной ухмылки, ведь каждому идиоту было известно, что его лучше не трогать. Стив тем временем побагровел. — Да вы... Но стражники уже потеряли к нему всякий интерес. — Разгоняем этих оборванцев, — махнул рукой один из них. — Чего встали? Они направились к музыкантам, а Леви снова перевел взгляд на Стива. — Слушай... — Чего? — зло оскалился Стив. — По-моему, тебе зубы мешают, — медленно произнес Леви, с удовольствием отмечая, как исчезает краска с лица хозяина паба. — Ничего... однажды и до тебя доберутся. — Уже добрались и ничего не сделали. Стив от злости топнул ногой, но следом развернулся и поспешил раствориться в толпе. — Тц, идиот, — тихо бросил ему вслед Леви. Он уже собирался уйти, но в следующую секунду в него кто-то врезался с размаху. — Смотри, куда прешь, — он раздраженно посмотрел вниз. Та самая певица. Вблизи она оказалась его ростом, только все равно была настолько худая, что даже захотелось потереть плечо от неприятного соприкосновения с острыми костями. Девчонка тяжело дышала, испуганно оглядываясь через плечо. За ней уже пробирались через толпу стражники. Не успел Леви сделать шаг в сторону, как она обеими руками вцепилась в его рубашку. Он застыл, медленно опуская взгляд на её грязные ладони с черными полосами под ногтями. По спине пробежал неприятный холодок. — Пусти. Она будто не услышала. — Они... гитару... — голос дрожал. — Они гитару заберут... — И? Она посмотрела на него так, словно ответ был очевиден. — Помоги. Леви устало закрыл глаза. — Это моя проблема? Она только крепче сжала ткань, смотря на него с мольбой, что его вовсе не тронуло. Еще немного — и я сам ее отцеплю. — Так... — старший стражник ткнул пальцем в девчонку. — Отдай ее. — Я? — Леви удивленно посмотрел сначала на него, потом на девчонку, буквально повисшую на его рукаве. — Я ее не держу, — он даже демонстративно поднял свободную руку. — Видишь? — Она за тобой прячется. — А я не заметил, — фыркнул Леви, пытаясь одернуть её от себя. Стражник шумно выдохнул, явно опасаясь его. — Она тут слишком долго выступает. Нарушает порядок. Инструмент конфискуем. Девчонка вздрогнула так резко, словно ее ударили. — Не отдам! Один из стражников потянулся к гитаре, но она моментально юркнула Леви за спину. Да чтоб тебя... Стражник сделал еще шаг, но Леви машинально оказался между ними, когда тот протянул к нему руку. — Не трогай меня, — с отвращением процедил он. — Иначе пальцев не досчитаешься. Мужчина остановился, тяжело дыша через ноздри. — Думаешь, самый умный? — Нет, — Леви пожал плечами. — Просто повторяю: мне на нее плевать, — он слегка повернул голову. — Она сама прячется. И в этот момент девчонка неожиданно толкнула его в спину. Довольно сильно, что он потерял равновесие на полшага. Даже удивленно обернулся. Она уже неслась прочь, закинув гитару за плечо. — Спасибо! — крикнула на бегу. Стражники выругались и рванули следом, оставляя Леви недовольно потирать плечо. Через несколько минут площадь и вовсе опустела. Толпа рассосалась так быстро, словно ее и не было. Леви молча посмотрел себе под ноги. На земле остался раскрытый чехол от гитары, внутри которого лежали монеты. В суматохе про них все забыли. Он постоял еще секунду, потом без всяких угрызений совести присел, одним движением сгребая деньги в ладонь, и рассовал их по карманам. — Сама виновата, — равнодушно бросил он в пустоту. Поправив рубашку, недовольно покосился на грязные отпечатки пальцев и направился домой.

***

Юна свернула в узкий переулок. Под ногами чавкала грязь, по канавам лениво текли зловонные стоки, а между покосившимися домишками висели натянутые веревки с серым, никогда не высыхающим бельем. До своего дома она добралась уже без сил. Домом это место называли скорее по привычке. Старый барак, кое-как собранный из гнилых досок, ржавых листов железа и камня. Крыша протекала круглый год, окна давно были заколочены, а вместо стекол местами болтались грязные тряпки. Юна осторожно прислонила гитару к ступенькам, и сама тяжело опустилась рядом. Подтянув колени к груди, с досадой провела пальцами по свежей ссадине. Когда убегала от стражников, так грохнулась на булыжники, что колено до сих пор саднило. — Черт... — она поморщилась, оглядываясь по сторонам. Перед ней тянулась привычная картина Подземного города: мутные лужи, мусор, крысы, копошащиеся возле сточной канавы. От вони гнилой воды и нечистот сводило нос. Юна вздохнула, потому что сегодня осталась без единой монеты. Она молча достала папиросу, заткнутую за ухо, привычно похлопала себя по карманам, находя коробок спичек, и закурила. Глубоко затянувшись, прикрыла глаза. Дым приятно обжег горло. — Хоть что-то хорошее... Она запрокинула голову, выпуская дым в потолок Подземного города, когда в следующую секунду тяжелый ботинок ощутимо ткнул ее между лопаток. — Не сутулься. Юна недовольно шикнула и резко выпрямилась. — Да чтоб тебя... Перед ней стоял Ганс. Толстый, рыхлый мужик с маленькими заплывшими глазами и жирными, слипшимися волосами. От него, как всегда, тянуло потом, дешевым самогоном и чем-то кислым. Юне каждый раз хотелось отвернуться, лишь бы не чувствовать этот запах. Ганс смерил ее гневным взглядом. — Опять куришь. — Ну курю и курю. И что с того? — С того, что ты уже хрипишь. — Я хриплю, потому что каждый день по три часа пою. Еще и ору поверх этого балагана, — закатила глаза Юна. — Не будешь орать — не будет денег. Она только фыркнула и снова потянулась к папиросе. Ганс молча выдернул ее из пальцев. Раскаленный кончик мазнул по коже. — Ай! — Юна отдернула руку. — Ты совсем охренел? Вместо ответа он схватил ее за короткие волосы и отвесил несильный, но обидный подзатыльник. Голова дернулась вперед, когда Юна зашипела, потирая затылок и исподлобья смотря на него. Больно, хотя и не впервой. — Где деньги? Она сразу опустила взгляд. — Стражники... — Что? — Пришли раньше... — Сколько раз тебе повторять, чтобы ты следила за ними? Деньги сначала забирай, а потом уже свою драгоценную гитару хватай! Юна резко вскинула голову. — Не трогай гитару. — Да я ее об колено разломаю, если ты еще раз явишься без денег. — Не всегда получается... Ты же знаешь, когда они приходят, — она крепче прижала инструмент к себе. — Знаю, — Ганс шагнул ближе. — Полтора часа. Каждый. Чертов. День. Полтора часа — и появляется стража. Даже крыса уже выучила бы это. Юна виновато пожала плечами. — Я забываю... — Может, тебе часы прямо на твоих костлявых коленках вырезать? Она мгновенно подтянула ноги к себе, съеживаясь, и подняла на него затравленный взляд. — Не надо. — Юна... Еще раз придешь без денег — я за себя не ручаюсь, — Ганс зло усмехнулся, медленно поднимая руку. — Треснуть бы тебя как следует... — Не трогай нашу канарейку. Из дома неспешно вышел Себастьян. Высокий, молодой и худощавый. Темные волосы были собраны в аккуратный хвост, а на лице, как обычно, играла спокойная улыбка, которой Юна никогда до конца не доверяла. Он всегда улыбался, даже если остальным было не до смеха. Юна сразу посмотрела на него с надеждой, когда Себастьян мягко похлопал ее по плечу. — Канарейка у нас и так устает. Наша певчая птичка, — она невольно выдохнула, потому что Ганс хоть и недовольно цыкнул, но руку опустил. — Ну что ж ты опять без денег, а, Юна? — ласково спросил Себастьян. Она виновато отвела взгляд. — Не успела... — Понимаешь ведь, — он присел перед ней на корточки. — В этом месте каждый должен приносить пользу, — его голос звучал спокойно, но от этого становилось только страшнее. — Ошибки мы не любим. Тебе уже многое прощали. Очень многое. Поэтому это последний раз. Юна молча смотрела себе под ноги. Хотя улыбка так и не исчезла с его лица, но тон его голоса резал не хуже ножа. — В следующий раз будешь следить за каждой монетой. А сегодняшний долг теперь тоже твой. — Да поняла я, — Юна тяжело вздохнула. — Вот и хорошо, — Себастьян поднялся, легко похлопал ее по макушке, словно говорил с послушным ребенком. — Значит, завтра заработаешь больше. Юна еще несколько секунд сидела на крыльце, уставившись в землю. Усталость навалилась сразу, стоило Гансу и Себастьяну её покинуть. Плечи ломило после нескольких часов игры, пальцы ныли, особенно указательный, горло неприятно саднило, а в голове крутилась только одна мысль. Клаус. Она поднялась, подхватив гитару, и вошла в барак. Внутри было как всегда душно. Длинный узкий коридор, пропахший сыростью, грязной одеждой и похлебкой из чего-то, что давно перестало быть мясом. По обе стороны теснились крошечные комнатушки, больше похожие на кладовки. Где-то плакал младенец, а за тонкой перегородкой кашлял старик. Юна свернула в самый конец. Туда, где у стены, стояла узкая кровать. На ней, закутавшись в слишком большое одеяло, спал Клаус. Белые волосы разметались по грязной подушке. Даже здесь, среди вечной копоти, его светлые волосы казались слишком чистыми и невинными для этого места. А когда он открывал глаза, они были удивительно голубыми, еще и такими ясными, словно никогда не видели Подземного города. Юна тихо поставила гитару к стене, опускаясь возле кровати на одно колено. Осторожно поправив сползшее одеяло, погладила мальчика по макушке. — Клаус... Чего спишь? Он лениво приоткрыл глаза. Несколько секунд смотрел на нее, будто пытался вспомнить, кто перед ним. — Не знаю, — голос был совсем тихим. — Холодно мне. — Как это холодно? На улице такая жара, — нахмурилась Юна. Клаус едва заметно пожал плечами, когда она машинально наклонилась и коснулась губами его лба, но тут же резко отстранилась. — Да ты весь горишь. Мальчик только сильнее завернулся в одеяло. — Мне холодно, а не жарко. Юна молча смотрела на него. Он был слишком горячий и слишком бледный. Ей это совсем не нравилось. Клаус вдруг тихо спросил: — Ты принесла что-нибудь? Юна тут же опустила виновато глаза. — Нет, но я принесу. — Ладно, — кивнул он спокойно, уже давно привыкший к такому ответу. — Я сейчас, — она подскочила с места и бегом направилась в комнату Себастьяна. Он лениво курил папиросу, когда она влетела к нему. — Там Клаусу плохо, — запыхавшись, прошептала Юна, держась за ручку двери. — И что? — он даже не повернулся. — Лекарство надо! Он заболел, — искренне недоумевая, она наблюдала за тем, как Себастьян снова выпустил дым. — Если бы он приносил нормальные деньги, может, кто-нибудь и сходил бы за лекарствами, — он пожал плечами. — А так... — Он же ребенок! — Бесполезный ребенок. — Да как так-то? — Юна сжала кулаки. — Очень просто, — он спокойно стряхнул пепел. — Хочешь лекарство — пойди заработай. — У тебя же есть что-нибудь. — С чего ты взяла? — он холодно усмехнулся ей, выглядя очень недовольным её осведомленностью. — Ты всегда таскал таблетки! Себастьян посмотрел ей прямо в глаза. — Может, и таскал. Но сейчас нет. Юна молча смотрела на него. Он врал. Она знала это так же хорошо, как знала собственную гитару. — Дай ему лекарство сейчас, — тихо сказала она. — Я потом все отработаю. — Устал я давать тебе в долг. — Я и так для вас больше остальных зарабатываю. — Недостаточно. Она прикрыла глаза. Мысли лихорадочно метались в голове. Вернуться на площадь? Нет. Стражники еще долго будут прочесывать улицы. А Клаусу уже сейчас тяжело. Она видела мокрую тряпку у него на лбу, кто-то пытался сбить жар, но этого явно было мало. — Что мне делать? — Юна медленно подняла взгляд. Себастьян широко улыбнулся, демонстрируя ей свои желтые от табака и отсутствия хотя бы какой-то гигиены зубы. Сделав последнюю затяжку, он бросил окурок себе под ноги. — Не знаю, — он наступил на него каблуком. — Сегодня я что-то не в духе. Юна напряглась, потому что интуиция подсказывала, что сейчас будет что-то такое, чего ей удавалось избегать последние несколько месяцев. — Может, найдешь способ поднять мне настроение? Она замерла. Слова прозвучали спокойно, но в груди неприятно сжалось. Юна отвела взгляд. Хотя бы не Ганс...

***

Из комнаты Себастьяна Юна вышла с ощущением, будто ее изнутри измазали грязью. Во рту стояла горечь, хотелось выдрать язык и прополоскать его сотню раз, а перед этим опустошить желудок. Руки все еще дрожали, а горло, так и не оправившееся после крикливого пения на площади, и вовсе казалось сожмется в спазме и задушит её. Она потерла макушку, надеясь, что он не вырвал ей клок волос, пока вбивался в её глотку, крепко прижимая к паху. Юна с отвращением достала с кончика языка жесткий волос и едва сдержала рвотный рефлекс, гневно отплевываясь. Но когда Себастьян, будто ничего не произошло, проводил ее улыбкой, сказав: — Иди на площадь. Заработаешь, и Клаус получит лекарство. Не переживай, жар я ему собью. Она только кивнула. Если Клаусу станет легче, то и плевать на всё остальное, как и всегда. К площади она возвращалась почти бегом. Толпа уже давно разошлась, поэтому пришлось начинать заново. Юна села на привычное место, поправила гитару и негромко запела, но никто даже головы не повернул. Люди проходили мимо, изредка бросая на неё равнодушные взгляды. Она украдкой посмотрела по сторонам, но стражников не было видно. Послеобеденная леность добралась и до них. Она заиграла громче, но и это не помогло. Тогда Юна тяжело вздохнула, понимая, что придется еще раз помучить горло. Она закрыла глаза, и сорвалась на самую высоту, которую ненавидела всем сердцем. Голос взлетел над площадью. Сначала пела чисто, но вскоре появилась знакомая хрипота, которую она сама терпеть не могла. Будто в горле навсегда застрял острый камень. Каждая высокая нота обжигала связки. Пить хотелось до ломоты, но воды не было. Да и холодная вода после такого, только хуже сделает. Пальцы уже едва слушались, особенно указательный. Каждый раз, зажимая струны, она будто натыкалась на иглу. В приюте говорили: — Пройдет. Не прошло, только сильнее болело. Кожу там и вовсе даже ножом не проткнешь, настолько затвердела. Но люди наконец начали останавливаться. Кто-то бросил монету, потом вторую. Еще несколько. Толпа медленно собиралась снова, а Юна продолжала петь. Когда в раскрытом чехле наконец набралось достаточно денег, она быстро поклонилась, сгребла монеты в мешочек и, не теряя ни секунды, закинула гитару за спину. Побежала быстро, пока снова не пришла стража. По дороге она остановилась у торговца выпечкой, долго смотрела на прилавок, потом все-таки протянула несколько монет. — Самую сладкую. Торговец молча бросил ей небольшую булочку с сахарной коркой. Дорого, но Клаус давно просил сладкого. Юна улыбнулась сама себе. Обрадуется. Она сорвалась на бег. На повороте чуть не столкнулась с двумя акробатками, которые утром неплохо выступили, едва не забрав её зрителей себе. Такие важные, будто площадь им принадлежит. Пробегая мимо, Юна нарочно задела носком сапога лодыжку одной из них. — Ай! Опять ты, мелкая сука! Юна только громко расхохоталась, скрываясь за углом. Когда она вбежала в бараки, в самый дальний коридор, то мгновенно закричала: — Клаус! Ответа не было, но Юна заглянула в комнату, разглядывая его койку. Но и та была пустая, хотя кровать смята, а одеяло сброшено. Она тут же нахмурилась. — Клаус? Может, вышел. Или ему стало легче. Она машинально спрятала булочку за спину и быстрым шагом направилась к комнате Себастьяна. Дверь была открыта, внутри стоял густой табачный дым. Себастьян сидел за столом, рядом развалился Ганс. Оба курили и о чем-то негромко смеялись. — О... — Себастьян лениво поднял глаза. — Канарейка вернулась. — Быстро ты, — усмехнулся Ганс. — Там уже брать нечего было, — буркнула Юна. — Все деньги отдали утром. — Понятно. Она нетерпеливо переступила с ноги на ногу. — Как Клаус? Где он? Себастьян непонимающе посмотрел на нее. — Какой Клаус? — Да брось... — Юна глупо улыбнулась. — Клаус. Ему плохо было. — А... — он будто только сейчас вспомнил. — Клаус. Ну да. Совсем плохо ему стало. — И? — она сразу напряглась. — Не выкарабкался. Сгорел от жара. — Что? — ей казалось, что она ослышалась. — А жаропонижающее? — Откуда? — пожал плечами Себастьян. Юна чувствовала себя идиоткой, до которой смысл слов доходил как-то уж слишком медленно. — Ты же... Ты сказал, что дашь ему лекарство. — Правда? — Себастьян удивленно поднял брови. — Не помню такого. У меня его не было. Она молча смотрела на него, потому что не могла понять. Он же ей обещал. Обещал. Себастьян вдруг заметил мешочек у нее на поясе, когда встал из-за стола и подошел к ней вплотную. Она тут же сделала шаг назад, защищаясь, но он легко вывернул ей кисть. Юна тихо вскрикнула, когда он снял кошелек, а следом заметил и булочку, вытаскивая и её из оцепеневших пальцев. — О, — он надкусил выпечку прямо при ней, медленно прожевал. — Неплохо. Будешь? — он протянул Гансу, но тот отмахнулся. — Не люблю сладкое. Юна стояла неподвижно, только кулаки сами собой сжимались. — Где Клаус? Себастьян спокойно вытер пальцы, положив остатки булочки на стол. — Уже выбросили, куда и остальных, — он пожал плечами. — Чего теперь грустить? Мальчишка заболел и не выжил. Такое здесь случается. — Ты... — её голос сорвался. — Ты убил его? — Еще чего, — Себастьян тихо рассмеялся. — Он сам умер. Не надо на меня чужую работу вешать. — Но ты обещал! Сказал, что собьешь ему жар! — Нет, — покачал он головой, уже начиная злиться на её приставучесть. — Не обещал. Юна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она вдруг бросилась вперед и со всей силы ударила Себастьяна кулаком. Точнее, попыталась, но он даже не шелохнулся, только лениво выставил ладонь и толкнул ее в лоб. Совсем несильно, но Юна отлетела назад и едва удержалась на ногах. — Успокоилась? — Себастьян смотрел на неё скучающе. — Денег сегодня опять мало. Пользы от тебя становится все меньше. Она дрожала так сильно, что зубы начали стучать. Юна подняла на него покрасневшие глаза. — Да пошел ты. И ты, и он! — она ткнула пальцем в Ганса. — Не буду больше на вас работать. Никогда. В комнате на мгновение повисла тишина, а потом оба мужчины громко расхохотались. Себастьян вытер выступившую слезу. — С чего ты решила, что это ты выбираешь? — Юна молчала, окончательно застыв. — Уйдешь? Мы найдем тебя и вернем, а потом будем ломать тебя до тех пор, пока снова не станешь послушной. Если не выдержишь... — он равнодушно покривил губами. — Значит, окажешься там же, где Клаус. Юна несколько секунд смотрела на него, после чего медленно покачала головой. — Нет, — её голос прозвучал неожиданно твердо. — Это вы окажетесь там! Она резко развернулась и, не оглядываясь, выбежала из комнаты. Даже не зная, куда бежит, лишь бы как можно дальше от этого дома.

***

Юна шла куда глаза глядят, ноги сами выбирали дорогу, то и дело спотыкаясь и пиная камни от себя. Она не замечала ни людей, ни домов, ни вони, тянувшейся от сточных канав. За плечом болталась гитара. В руке — маленький узел с двумя рубашками, запасными шортами и старым шерстяным шарфом, который когда-то связала воспитательница в приюте. Вот и вся ее жизнь. Весь ее мир помещался в одном узле. Но она больше не могла вернуться. Ганс не простит, Себастьян — тем более. Если вернется, ее либо забьют до полусмерти, либо заставят снова работать, пока не перестанет приносить деньги. Юна остановилась посреди узкого переулка, наконец осознавая, что, кажется, встряла. Бесконечно идти не получится. Что дальше? На улице долго не прожить, особенно одной. Она перебирала в голове знакомые лица, но никого не было. Девчонки-акробатки ее терпеть не могли, остальные беспризорники сами едва выживали. Торговцы и за лишний кусок хлеба удавятся. Единственный близкий человек умер от жара, пока она надрывала горло на площади. Она зло усмехнулась самой себе. — Значит, тоже сдохну. Слова прозвучали неожиданно спокойно и безразлично, но уже через несколько шагов она снова вспомнила Клауса. Перед глазами всплыло его горячее лицо. Мне холодно... Юна крепче стиснула ремень гитары. Нет. Сначала сдохнут они, а потом что угодно. Она должна была увидеть, как Ганс перестанет дышать, как улыбка Себастьяна станет кровавой, и только тогда ей станет легче. Но кто возьмется за такое? Она знала немало головорезов. Но никто не рискнет связываться с людьми, державшими приют. Юна в очередной раз раздраженно пнула камень, и вдруг замерла. Перед глазами всплыло лицо невысокого парня с серыми глазами, на которого стражники старались лишний раз не повышать голос. При виде которого даже жирный Стив бледнел. Она вспомнила, как несколько часов назад стражники чуть ли не извинялись перед ним, как люди сами расступались, стоило ему появиться, как даже Ганс однажды сказал: «С этим ублюдком лучше не связываться. Башку отрежет и глазом не моргнет». Тогда она еще подумала, что взрослые опять преувеличивают, но теперь ей было все равно. Если хоть половина этих слухов правдива, значит, именно такой человек ей и нужен. Не герой, не спаситель, а убийца. Юна медленно выдохнула. Если ты и правда такой страшный, тогда убей их. А я отработаю, каждую монету тебе принесу, хоть год буду петь, хоть два. Она не знала, согласится ли он вообще разговаривать с ней, но впервые с тех пор, как выбежала из приюта, у нее появилась хоть какая-то цель. Юна поправила узел на плече, перехватив гитару поудобнее. И пошла туда, где, по слухам, жил человек, которого боялся весь Подземный город.