В пламени драконьем

      Дейрон пробудился внезапно, будто от звука удара боевого молота о наковальню. Возможно, новая служка, которая без устали шныряла по лабиринтам Высокой Башни, разбила кувшин или кубок с дорогим борским золотым. Мальчик знал: если об этом прознает его дядя, прислуге не сдобровать. Всем было известно, насколько гневливым мог быть лорд Ормунд Хайтауэр, если дать ему повод.       Он неспешно покидает кровать, застеленную лучшими мирийскими шелками, и какое-то время проводит перед тяжелой рамой из полированного серебра, придирчиво разглядывая свое отражение. Одежду он выбирает без особых изысков: дублет глубокого зеленого цвета — в знак верности дому Хайтауэров, — простые штаны и высокие кожаные сапоги.       Если бы не серебристые волосы, стянутые на затылке, и фиолетовая искорка глаз, он вполне мог бы сойти здесь за «своего». Любой гонец или внезапно нагрянувший вассал, принесший очередное скучное прошение о портовых пошлинах, мог бы принять его за старшего законного отпрыска лорда Ормунда или же за одного из бастардов сира Гвейна, нагулянного где-нибудь в Королевской Гавани — в шумной портовой таверне у Черноводной или в одном из дорогих домов терпимости на Шелковой улице, где столичные рыцари так любили спускать золото после удачных турниров.       Но он даже отдаленно не напоминал наследника лорда Ормунда — Лионеля, с которым они разделили не один час на дворовом ристалище или в конюшнях, ухаживая за породистыми жеребцами. А уж помыслить, что его любимый дядюшка Гвейн, в котором он души не чаял и который в его глазах был оплотом всего рыцарского и благочестивого, имеет последствия в виде незаконорожденного ребенка, было совсем тяжело.       Последнее, что он делает, — бросает взгляд на письменный столик, расположенный у высокого стрельчатого окна. Оно выходило на бескрайнюю, подернутую утренней дымкой синеву Шепчущего Бора, где у причалов Староместа теснились сотни купеческих галей, а чуть ближе, среди лабиринта островов у реки Медовичка, возвышались массивные башни Цитадели. На столике лежала пара свитков с зеленой восковой печатью Хайтауэров. Рядом покоилось еще одно послание — отрезвленное тонким ароматом жасмина, написанное изящным девичьим почерком одной молодой леди из Простора, которая, как думал Дейрон, пыталась завоевать его внимание пустой дворцовой болтовней. Мальчик криво усмехнулся. Он прекрасно осознавал, что очень скоро безмятежные дни закончатся, и ему придется сыграть свою роль в этой великой игре — роль третьего сына королевской четы — и взять в жены незнакомку благородной крови, лишь бы укрепить союз и присягу очередного великого дома на верность короне.       В ходе очередного праздного посещения покоев племянника лорд Ормунд как-то наткнулся на это письмо. Подобрав свиток одними лишь кончиками пальцев, он развернул его и пробежал глазами по струящимся строкам с едва заметной, нечитаемой улыбкой. После чего брезгливо отбросил бумагу в сторону. Дейрон заметил, как тяжелая ладонь лорда в этот миг коснулась серебряного, покрытого изящной вязью помандера, свисавшего у него с пояса. Мальчик никогда не спрашивал дядю, что означает этот жест, но втайне догадывался, что эта вещь на поясе у лорда неразрывно связана с беспрекословной Верой.       — Ты взрослеешь, мой мальчик, — отзвук низкого менторского голоса Ормунда заставил все внутри Дейрона привычно натянуться. Дядя сделал шаг вперед, приближаясь к сидящему на краю кровати племяннику. Его грубая, мозолистая от рукояти меча ладонь на миг опустилась на щеку воспитанника, а большой палец мимоходом провел по углу его губ. Руки лорда Хайтауэра всегда пахли оружейной сталью и благовониями — Дейрон успел выучить этот запах назубок. — Скоро это станет проблемой.       И лишь в самом углу стола лежал свиток со свернувшимся венценосным драконом, отливающим тусклым золотом, края которого уже давно облупились от времени. Это было письмо его матери, королевы Алисенты. Достаточно короткое и сухое, чтобы Дейрон окончательно перестал верить написанным в нем словам.       Матушка отправила всего несколько скупых, словно написанных наспех предложений. Она заверяла, что в столице все живы и здоровы, а государь-отец лишь временно занемог. Сухо, без лишних сантиментов, Алисента извещала, что сир Гвейн спешно отбыл в Королевскую Гавань — Малый совет утвердил его новое назначение в Городской страже. Однако за этими официальными строками и безупречным каллиграфическим почерком Дейрон отчетливо почувствовал скрытую тревогу, которую матушка так старательно пыталась утаить.       Впрочем, переписка с самыми близкими родственниками никогда не была сильной стороной его семьи. От государя-отца он получил всего лишь одно письмо — на свое четырнадцатилетие, хотя втайне подозревал, что эти сухие строки на самом деле продиктовал дедушка Отто, десница короля. Мать писала чаще, но без завидной регулярности, поглощенная придворными интригами — как-никак она была королевой, первой леди государства. Братья и сестры, с которыми он не виделся с самого детства, присылали вести и того реже. Эйгон удостоил его короткой отпиской лишь пару раз, Эймонд не писал вовсе. Рейнира, его единокровная сестра, также не славилась родственной теплотой. Он смутно помнил ее образ из детства, припоминал ее старших сыновей, с которыми редко играл, будучи совсем ребенком. Они казались ему добрыми и смышлёными ребятами, несмотря на то, что Эйгон часто отпускал в их адрес злые шутки. Но повзрослев и найдя покой в браке со своим дядей Деймоном в официальной резиденции наследников на Драконьем Камне, Рейнира и вовсе позабыла о связывающих их кровных узах, не отправив в Старомест ни единого ворона. И лишь любимая сестрица Хелейна слала письма с завидной регулярностью.       Однако даже в этой детали было что-то весьма неуютное, холодившее кровь. Хелейна часто писала странные вещи, рассуждая о погоде, редких многоножках в замковом саду, обширной библиотеке Красного замка или же об убранстве их с Эйгоном брачного ложа. Но однажды она прислала совсем уж жуткие строки, письмо с которыми Дейрон тут же сжег в очаге.       Я вижу тебя горящим в драконьем пламени.       Дейрона нельзя было назвать пугливым мальчишкой, так как его с самого детства воспитывали в строжайших канонах рыцарства и Веры, но эти строки заставили его поежится.       — Ты станешь одним из лучших рыцарей королевства, — шептал ему дядя Гвейн после очередной утомительной тренировки, когда они переводили дух под палящим солнцем Простора в насквозь мокрых рубахах. — Я это знаю, мой принц.       В самое ближайшее время Дейрон планировал поучаствовать в каком-нибудь турнире, если представится такая возможность. Хоть верхом на своем совсем еще юном драконе он чувствовал себя намного увереннее, чем в седле, он страстно желал видел себя на одном из лучших коней Простора, облаченным в сверкающий на солнце доспех, с тяжелым турнирным копьем в руке, выпрашивающим шелковую ленту у какой-нибудь высокой придворной дамы. Возможно, даже у Хелейны — ведь, как-никак, она будущая королева, жена первого по праву крови сына короля и по совместительству его старшего брата.       — Ваша Милость, — тяжелая дубовая дверь пронзительно скрипнула, когда в покои заглянул невысокий паж. Он со страхом оглядел Дейрона и покорно склонил голову. — Лорд Ормунд просит вас явиться в чертог совета.       Дейрон покидает свои покои с тяжелым сердцем. Ему не хочется встречаться с Ормундом, так как их последние беседы давались ему с большим трудом. По мере того как принц взрослел, образ дяди как главной мужской фигуры — сильной, бесстрашной, требующей полного и безоговорочного подчинения, — начал трансформироваться, приобретая порой самые странные и пугающие формы. Иногда в присутствии своего лорда Дейрону было неуютно, иногда страшно, а иногда… он испытывал глубокие, постыдные чувства, которые долгими ночами напролет приходилось замаливать на коленях в замковой септе. Там, под неустанным и строгим взором Семерых, чьи каменные лики, казалось, видели его помыслы насквозь, он проводил часы.       — Ты очень смиренно молишься, мой мальчик, — как-то обронил Ормунд за очередной пышной трапезой, собравшей всех его домочадцев за одним столом. Лорд Староместа поднял взгляд от серебряного подноса с запеченной дичью и благосклонно посмотрел на племянника. — Я доволен тобой.       Стоит ли упоминать, что высидеть остаток трапезы, сохраняя каменное выражение лица и не выдав ни единым жестом то, как дрожали в тот момент его ладони, было сущим испытанием. Настоящей карой, которую, без сомнения, послали ему Семеро за все те мысли, что так и не решились соскользнуть с его губ. Лорд Ормунд больше не обращался к нему в тот вечер, но продолжал поглядывать — Дейрон кожей чувствовал этот тяжелый взгляд, даже не поднимая головы от серебряного блюда с искусно обжаренной уткой.       Конечно, лорд смотрел в его сторону только потому, что за столом Дейрон занимал почетное место рядом с его наследником — статным и доблестным Лионелем, главной гордостью и надеждой дома Хайтауэр, который без устали шутил со своей прелестнейшей младшей сестренкой Бетани. Дейрон знал, что Ормунд воплотил в своем характере лучшие черты Отца, и был безнадежно и верно привязан к своим детям от первого брака. Только поэтому он смотрел в его сторону… Только поэтому.       Путь от его покоев до чертога совета занимает совсем немного времени. Пара коридоров, несколько винтовых лестниц из серого камня… В какой-то момент в арочном пролете он сталкивается со второй женой Ормунда — леди Самантой, шествовавшей в сопровождении своих фрейлин. Эта молодая мачеха Лионеля, которая была едва ли старше самого наследника Высокой Башни, обладала редкой, обжигающей красотой дома Тарли: каштановые локоны, точеная фигура и лисья, хищная грация. Дама, вероятно, направлявшаяся на утреннюю прогулку или молитву, была облачена в тяжелое бархатное платье цвета спелой сливы, расшитое речным жемчугом, и излучала присущее венценосным леди величие.       — Леди Саманта, — Дейрон покорно склоняет голову в приветственном поклоне.       — Мой принц, — Саманта выдерживает мимолетную паузу перед тем, как произнести ответное приветствие, и это движение губ будто ставит Дейрона на причитающееся ему место при дворе.       Ты не ровня, ты гость, воспитанник, ты узник — будь ты хоть сто раз Таргариеном. Взгляд, с которым она его провожает, холодит кожу.       Сразу за поворотом галереи мальчишка замирает перед монументальными дверями из черного дуба, окованными потемневшими от сырости листами валирийской бронзы. Двери чертога совета, которые с небольшим усилием открывает для него пара слуг, расходятся с глухим, протяжным стоном векового дерева, выпуская наружу густой, удушливый шлейф ароматов. Это была смесь запахов старого пергамента, горького воска и сотен трав, которые без устали жгли в курильницах замковые септоны. За порогом Дейрона встречает ярко освещенная зала, украшенная массивными гобеленами с ликами Семерых и резными каменными звездами на стенах, и тяжелый, мерный стук металлических колец о деревянную столешницу.       Лорд Староместа, не облаченный сегодня в доспех, не занимал свое привычное кресло во главе массивного стола для переговоров. Он стоял, небрежно прислонившись к его краю, и мерно постукивал пальцами, унизанными тяжелыми перстнями, по гладкой дубовой поверхности. В просторном чертоге, где обычно толпились мейстеры Цитадели и знатные вассалы Простора, сегодня не было ни души. Эта абсолютная, звенящая пустота залы, в которой эхо от стука дядиных колец казалось оглушительным, пугала Дейрона гораздо сильнее, чем если бы его ждал полный судей консилиум. Наедине с Ормундом за закрытыми дверями он чувствовал себя пойманным в ловушку.       Дейрон замирает у порога, как только двери за его спиной закрываются. Услышав финальный скрип тяжелых петель, он привычным жестом складывает ладони за спиной и опускает голову. Смотреть прямо в лицо Ормунду принц не решается даже с такого расстояния — он попросту не чувствует в себе позволения это сделать.       — Лорд Ормунд, — эти слова скорее адресованы собственным сапогам, чем самому лорду, так низко была склонена его голова. — Вы хотели видеть меня.       — Есть ли надобность принцу стоять у порога? — Дейрон, по-прежнему не поднимая головы, услышал шуршание тяжелых одеяний Ормунда и понял, что лорд сменил позу. — Подойди.       Последнее слово — приказ — прозвучало с легкой, но неприкрытой раздраженностью, и Дейрон ощутил отчетливую дрожь в коленях. Ему ни в коем случае не следовало злить дядю: он слишком много раз видел, какая жестокая буря обычно за этим следует.       Все существо Дейрона сосредоточилось на самообладании, которое требовалось, чтобы преодолеть разделяющее их расстояние. Шаги гулко разлетались по чертогу, тяжелым эхом отражаясь от каменных стен. Принц прикладывал все усилия, чтобы не выказать даже намека на страх. Ормунд ненавидел, когда мальчик трусил.       Дейрон скромно занял место за высокой спинкой тяжелого кресла, стоявшего прямо напротив того края стола, у которого замер лорд. Его ладони по-прежнему были напряженно заведены за спину. Юноша кожей чувствовал, как Ормунд пристально за ним наблюдает, вероятно, слегка улыбаясь. Дядя всегда так делал — по крайней мере, Дейрон нередко замечал эту снисходительную усмешку, когда украдкой бросал опасливые взгляды на лицо хозяина Высокой Башни.       — Хорошо ли тебе спалось?       Надежда на то, что разговор с лордом будет кратким и по делу, рухнула в одночасье, едва Дейрон услышал этот вопрос. Сама мысль о том, что ему придется провести долгое время наедине с дядей за этими тяжелыми закрытыми дверями, заставляла все его существо напрячься. Находиться в этой пустой, гулкой зале, вдыхать шлейф его благовоний и ловить на себе этот пристальный взгляд было для принца настоящим испытанием. Слишком тяжело было контролировать собственные мысли в его присутствии, слишком живы были те чувства, от которых Дейрон так отчаянно пытался отгородиться перед каменными ликами Семерых.       Юноша заставил себя сделать едва заметный вдох, пытаясь отогнать наваждение, и ответил ровным, тщательно отрепетированным тоном — так, как подобает отвечать королевскому воспитаннику:       — Благодарю за заботу, дядя. Мой сон был спокоен.       Кажется, лорд Ормунд остался удовлетворен этим ответом. Он сделал неспешный приглашающий жест, указывая на кресло, за высокой спинкой которого прятался Дейрон. При этом движении тяжелый меч на его поясе слегка звякнул, задев дубовый край стола. Этот резкий металлический звук мгновенно отрезвил принца.       — Присаживайся.       Ему не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. Дейрон обогнул тяжелую резную спинку и медленно опустился на жесткое кожаное сиденье. Кресло, сбитое из темного железнодрева, казалось слишком просторным и массивным для его юношеской стати, словно подчеркивая, как мал еще принц для тех великих дел, что вершились в этих стенах. Вероятно, это кресло занимал один из важных членов совета, в который Дейрон по разным соображениям пока был невхож. Возможно, это было место верховного капитана Городской стражи Староместа, главного замкового мейстера или одного из доверенных стюардов, ведавших неисчислимой портовой казной Хайтауэров.       Теперь, когда он сидел, лорд Ормунд с присущей ему воинственной грацией оттолкнулся от края стола, у которого встретил прибытие племянника, и переместился прямо к креслу принца. Он прислонился к дубовой столешнице, возвышаясь над юношей, подобно грозной каменной статуе Отца. Расстояние между ними сократилось до нескольких футов. Дейрон больше не мог прятать взгляд. Шлейф благовоний, смешанный со стойким запахом оружейного масла, окутал его с головой, заставляя сердце вновь предательски ускориться.       — До меня доходят тревожные вести, мой мальчик, — низкий, обволакивающий голос Ормунда заставил Дейрона внутренне сжаться от дурного предчувствия. Лорд Староместа медленно переменил позу, убирая ладони с дубовой столешницы только лишь для того, чтобы провести одной из них по прикрепленному на поясе помандеру. — Мейстеры сообщают, что ты все больше и больше предпочитаешь общество своего… зверя.       Дейрон заставил себя поднять глаза. Встретиться с этим пристальным взглядом лорда Хайтауэра стоило ему огромных усилий, но юноша помнил: Ормунд презирает трусость. Спрятав дрожащие ладони в складках зеленого дублета, принц ответил так твердо, как только мог:       — Тессарион растет и требует больше внимания, мой лорд. Драконьи Хранители говорят, что…       — Ты опоздал на вчерашнюю службу с Лионелем, — сухо оборвал его Ормунд. — Септон был вынужден начать без тебя.       — Мне очень жаль, дядя, — бормочет Дейрон. Юноша сильнее сжимает пальцы в складках зеленой ткани и трусливо отводит глаза, не в силах больше выносить прилив той тьмы, которая появляется в глазах Ормунда. Она грозится вырваться наружу и потопить всё вокруг, даже его самого. Дейрон принимает поражение. — Я лишь…       Когда его подбородок хватают грубые, непомерно сильные пальцы, Дейрон предательски вздрагивает — несмотря на то, что дядя уже знакомил его с этим методом «воспитания» раньше, привыкнуть или подготовиться к этим вспышкам кажется совершенно невозможным. Хватка оказывается настолько крепкой, что зубы стучат друг о друга. Резкая боль заставляет его брови мучительно сойтись на переносице, и это, кажется, доставляет лорду особое, изощренное удовольствие.       — Не смей отводить глаза, когда я с тобой говорю, — шипит дядя.       Ормунд не спешит разжимать пальцы. Дейрон видит перед собой его лицо — пугающе спокойное, застывшее, словно высеченное из того же серого камня, что и стены Высокой Башни. Только удушливый, сладковатый шлейф благовоний, идущий от помандера, выдает то, как близко дядя сейчас находится. В звенящей пустоте чертога этот миг растягивается до бесконечности, превращаясь в тягучую, невыносимую пытку. Пространство вокруг них словно сужается до размеров этих железных тисков на лице принца, и каждый короткий вдох лорда Хайтауэра отдается в сознании мальчика глухими ударами набата. Дейрон замирает, боясь пошевелиться, боясь выдать то безумное, греховное смятение, что затапливает его изнутри под этим ледяным, давящим взглядом. Воздух между ними становится настолько плотным и горячим, что, кажется, малейшая искра — и эта зловещая тишина взорвется.       — Я жду ответа, Дейрон, — уже тише, но с той же стальной хваткой продолжил лорд Староместа, безжалостно вжимая пальцы в чужую кожу. Дейрон чувствовал, что на его скулах уже зарождаются будущие синяки, которые он втайне носил бы с болезненной гордостью. И каждый раз, когда кто-то из домочадцев лорда мимоходом замечал бы эти следы, что-то дикое, порочное внутри принца принималось ликовать. — Какая же срочность заставила тебя проявить эдакую непунктуальность?       Дейрон смертельно боялся сказать правду. Боялся признаться в часах, проведенных в Драконьем логове, и в долгих разговорах с Драконьими Хранителями. Он прекрасно понимал: дядя меньше всего желал услышать из его уст подтверждение того, что племянник — такой же, как и все прочие Таргариены. Безумец, влекомый пламенем и пороком, неодолимо тянущийся к этим опасным существам, способным превращать в пепел сотни жизней за один вдох. Но умолчать было еще страшнее. Ормунд приказывал ему, заглядывая в самые недра испуганной души и обжигая подбородок грубой хваткой. И Дейрон, — боги видели, насколько слепо он благоговел перед старшим мужчиной, — был попросту не в силах ослушаться.       — Наша связь с Тессарион должна быть крепкой, если я хочу, чтобы…       Договорить ему не дает пощечина. Оглушительный, хлесткий удар ладони Ормунда наотмашь разрывает звенящую тишину чертога. Железная хватка на подбородке разжимается в то же мгновение, и голова Дейрона резко дергается в сторону. Сила удара такова, что юноша едва удерживается в глубоком кресле из железнодрева, а в левом ухе мгновенно вспыхивает невыносимый, тонкий звон. Кожу на щеке обжигает яростным, пульсирующим огнем. Принц замирает, уставившись в дубовую столешницу и до боли сжав челюсти. Ни одна слеза не смеет выступить на его глазах — воля воина и королевская гордость намертво блокируют слабость. Зато та самая дикая, надломленная часть его существа под зеленым дублетом предательски замирает в порочном, сладостном экстазе. Дядя снова сделал это. Он снова взял над ним полный, абсолютный верх.       — Кажется, ты снова начал забывать, чем всегда являлась твоя семья, — ледяной, едва ли не разочарованный шепот Ормунда вонзился в сознание принца куда больнее, чем сама пощечина.       Лорд Староместа не спешил отходить. Дейрон по-прежнему видел краем глаза тяжелые перстни на его пальцах и чувствовал, как густой, приторный аромат благовоний смешивается с металлическим привкусом крови, струйкой сбежавшей из носа. Дейрон чувствовал ее тепло, медленно расползающееся по губам.       — Они создания порока, Дейрон, — благоговейным шепотом продолжил Ормунд, и его лицо оказалось совсем близко к лицу племянника. — Они жалкие, порочные людишки, отдавшиеся воле существ из самого Седьмого пекла и упивающиеся похотью и мнимым величием. Но ты не такой, Дейрон. Я вижу это в тебе.       Лорд Хайтауэр вновь подался вперед, и его грубые пальцы сжались на подбородке племянника, силой заставляя того поднять лицо. Ормунд неторопливо провел большим пальцем по подбородку Дейрона, стирая с его губ теплую, солоноватую струйку крови. На мгновение в чертоге повисла мертвая, парализующая тишина. Ормунд медленно разжал хватку и отстранился, но не для того, чтобы потянуться к платку. Он замер, завороженно глядя на собственную ладонь, где на коже багровел след королевской валирийской крови. В его глазах, мгновение назад полных праведного гнева, промелькнуло что-то дикое, почти языческое — то самое порочное величие, которое он только что проклинал с высоты своей веры.       Лорд Хайтауэр не спешил опускать руку. Вместо этого он медленно приблизил испачканный в багровом валирийском золоте палец к самому лицу Дейрона, едва не касаясь его подрагивающих губ. Взгляд Ормунда, тяжелый и темный, пригвоздил принца к месту, лишая малейшей возможности отвернуться.       — Ты знаешь, что очистит тебя, мой мальчик, — негромко, но с неотвратимой силой приказал дядя.       И, видели боги, Ормунду не составило бы труда заставить, принудить племянника — сделать это грубо, властно и по-своему. Однако что-то во взгляде Дейрона из-под опущенных ресниц, скрытых за серебристой челкой, что-то в его сломленной, подчиненной позе с крепко сжатыми в складках дублета ладонями подсказывало лорду: мальчик готов отдаться этому подчинению без остатка.       У Дейрона перехватило дыхание, а к горлу подступил удушливый ком. Это было за гранью любого рыцарского устава, за гранью человеческого достоинства — это было чистое, изощренное унижение. Но власть Ормунда над ним в этой пустой, залитой солнцем зале была абсолютной. Принц заставил себя податься вперед, преодолевая внутреннюю дрожь, и коснулся языком грубой, пахнущей сталью и благовониями кожи. Вкус собственной горячей крови смешался с приторной сладостью масел помандера. Дейрон послушно облизал чужие пальцы под ледяным, завороженным надзором опекуна, чувствуя, как та самая порочная, дикая часть его существа внутри зеленого дублета сгорает от невыносимого, постыдного блаженства. Капкан Семерых захлопнулся окончательно.       Дейрон был готов разрыдаться от благоговейного, почти религиозного исступления, смешанного со жгучим, распалившим щеки унижением. Воспоминания об этом миге еще не раз будут терзать его хрупкое самообладание долгими ночами — в те самые часы, когда замковые септоны возносят самые праведные молитвы Семерым. И всё же его лучшей наградой здесь и сейчас стало выражение лица Ормунда — выражение, которого он смертельно боялся и в глубине души страстно желал. Дядя был доволен им.       — Ступай к себе, мой принц, — отрешенно произнес Ормунд, выпрямляясь во весь рост и оборачиваясь к нему спиной, в напряжении которой Дейрону почудилось что-то незнакомое. Что-то пугающее и новое, что появилось только сегодня, в стенах этой залы, которая сохранит их минутную близость надежнее, чем каменные лики Семерых. — Ты без сил.       Дейрон в спешке поднимается из кресла и бросается к тяжелым дверям, на ходу рукавом утирая оставшуюся на лице кровь. Он боится, что если будет идти недостаточно быстро, то какая-то чудовищная, неведомая сила удержит его в этой зале навсегда, и уж тогда его несчастная душа точно будет вечно гореть в пламени Седьмого пекла. У него всё еще есть надежда.       — Сегодняшнее моление в септе ты проведешь со мной, — последнее, что бросает Ормунд, не оборачиваясь. Дейрон слышит лишь тихий металлический шорох цепочки серебряного помандера на поясе дяди и сухой щелчок его крышки.— Не опаздывай, — голос лорда Староместа падает до вкрадчивого, почти ласкового полушепота, от которого по спине принца пробегает холодок. — Ты же не хочешь меня расстроить.