Венок из диких роз

Пылающий зев портала проглатывает Камиля, чтобы тотчас же выплюнуть... в узкой оцинкованной коробке. Ослеплённый резкой сменой красного на чёрный, дезориентированный, Камиль делает два шага по инерции, и металл отзывчиво грохочет под ногами, добирает гудением в стенах. Громкостью на мгновение оглушает. Ею же обрисовывает контуры помещения и будто бы разгоняет тьму; нет, так только кажется. Камиль вытягивает руку и слепо ощупывает пространство перед собой — и ничего. Хмурится. Задев стену наконечником, копьё расплёскивает кровь — по запястью бьёт отдачей. В левую лопатку вгрызается уже привычная боль. И этот запах... Колдовство в крови шепчет: опасность близко. Камиль группируется и спешно озирается, ладонью коротко трёт глаза. Помогает. Или тьма, объявшая его, всё же неполная: на уровне своих глаз, в противоположном углу, он наконец различает две алые светящиеся точки — тоже глаза, другие, знакомые. Чар. Ещё один шаг вперёд, и Камиль едва не спотыкается о тело. Это водитель, тот самый Даннинг, без сознания. Всё-таки не мёртв. Значит, они заперты в кузове грузовика, и Чар — вот он, здесь же, сбежал, подмешав свою кровь очередной жертве. Вот так просто и по-своему изящно. Отвратительно. …и это искусства Камиля он называет отвратительными? Тем не менее не брезгуя использовать их таким способом. Или Камилю не стоило бы сердиться, потому что природа у их колдовства одна: его. Его же вина и ответственность. Но хватает скользящего мимолётного взгляда, чтобы понять: Даннинг выживет, крови в его теле достаточно. И Камиль тотчас же теряет к нему интерес. А Чар с ошеломлённым, перекошенным лицом наблюдает за ним ещё мгновение, прежде чем взять себя в руки. Он приосанивается и возвращает выражению лица оттенки лёгкого превосходства и ничуть не искреннего благодушия. — Не ожидал, что ты осмелишься последовать за мной. — Чувственная улыбка ласкает его губы, и кажется, что это не его интонации — он сам делится этой лаской с Камилем. —  О. Или ты наконец прозрел и решил пойти против этих предателей? Хранитель мудрости впервые поступает мудро? Перчатка скрипит, когда Камиль сжимает древко копья крепче. — Единственный предатель — это!.. — Нет, нет, не начинай, — мгновенно заскучав, отмахивается Чар. А рукав его свободной блузы скатывается по предплечью, обнажает и запястье, и белое полотно кожи с оттиском родинок-созвездий небесного полотна. Прослеживается и давний шрам наискось; секунда — и Чар резко опускает руку, хлещет ею по воздуху. Рукав возвращается на место, кружевом нежно обнимает кисть. А Камиль подавляет стыдный порыв отшатнуться, как если бы от крепкой пощёчины. Лицо горит, так, как если бы он всё-таки получил её. Чар же плавно, с провокационной медлительностью, огибает тело водителя и приближается. Глаза уже привыкли к темноте, и становится заметно, что он нисколько не изменился с момента их прошлой встречи. Разве что волосы стали длиннее, но ведь и прошло десять лет. Или восемь? Тогда Чар сбежал с опалёнными волосами и красными от ожогов ладонями, а Камиль остался с переломом рёбер, вывихом плеча и массивной кровопотерей. В этот раз жжением в коже и пострадавшей причёской тот не отделается. Слишком тесно для замаха копья, но Камиль не опускает его. Он напрягает плечи и неотрывно следит за каждым движением Чара. А тот, точно бесноватый огонёк свечи на сквозняке, точно и искусство пламени сумел подчинить, помимо кровавого, ускоряется — и вот он уже льнёт к груди Камиля, жарко смеётся ему в ухо. Пламя, ожившее пламя как оно есть. Против воли Камиль замирает. От Чара пахнет кровью, немного горьковато — колдовством, и крепко, сладко — дикими розами. У сарказов принято сплетать из их колючих стеблей венки и класть на грудь покойникам. Они вдвоём сейчас — в железной коробке, как в запечатанном гробу. …где одному из них самое место. — Ну здравствуй, брат, — вдруг предельно серьёзно говорит Чар, и только красные искры в его глазах неспокойно мерцают. — Я тоже скучал, знаешь ли. Рукой он обхватывает Камиля за шею, прижимает к себе крепче — ассоциации с тяжёлым благоухающим венком усиливаются. А Камиль тянется к нему, губами ищет его губы. Но резкая боль пронзает грудь, с влажным скрипом протискивается между рёбрами и обретается между ними холодом. Камиль вздрагивает, не развоплощает копьё, но… так и застывает с занесённой для удара рукой. Кажется, коснись он Чара, и тот снова исчезнет, как если бы его никогда не существовало; о, если бы! если бы… …если бы Камиль и вправду мог так считать. Чара он не касается. Но терпит этот холод, эту пронзающую боль под рёбрами. И чувствует, как кровь проливается по жёлобу клинка и устремляется к Чару; как её избыток пропитывает одежду и звонко, дробно стучит по полу. Старая рана вновь отзывается резью. А Чар с ласковой улыбкой целует воздух у его губ и тут же приникает к его шее, сам вздрагивает также. Ему тоже больно: их кровь резонирует, и эта боль — единственное доказательство, что они ещё остались друг у друга. Пусть и так, непримиримыми врагами. — Вот ты и завёл себя в ловушку сам, — смеётся ему в воротник Чар, давит лезвием сильнее. А Камиль сглатывает подступившую к горлу соль и наконец прикасается к нему: принимается бережно перебирать его волосы на затылке. — Но для отчётности так и напиши: это всё Чар. Как ты обычно и пишешь, правда? Я никому не расскажу о твоей некомпетентности. Или это уже можно назвать саботажем, м-м? Он вскидывает голову, заглядывает Камилю в глаза и спустя один удар сердца целует его. Хватка в волосах делается крепче, кожа перчаток скрипит и стягивает костяшки, когда Камиль ожесточённо вцепляется в него, как в последний раз. И Чар восторженно хохочет, вынимает лезвие и, игриво подмигнув, вонзает снова. Боль раскрывается в груди порталом, прокаливает сосуды, как развёрстую проволочную сеть. Подавившись, Камиль откашливает красную пузырящуюся пену, а Чар жадно собирает её языком с его губ. Запах диких роз усиливается. Перед глазами темнеет. Уже не различить, как копьё падает на пол и расплёскивается кровавой полосой; как мелкими брызгами ложится на ботинки и броню, окропляет рубашку Даннинга. Минута, длиною с вечность в Преисподней. Камиль закрывает глаза и не смеет мечтать о большем. Но на отдалении раздаётся грохот шагов, звенят ключи, а Чар плавно, будто бы приласкав напоследок, вынимает нож. Вкладывает его Камилю в карман; сам стремительно отстраняется — Камиль, ошалело моргая, ещё тянется следом. С металлическим гулом распахиваются двери, дневным светом режет глаза, а Камиль отшатывается и закрывается рукой. Чтобы через мгновение увидеть рассыпь лепестков роз там, где только что стоял Чар. — О, Талос, это же мистер Камиль! — ахает Друан. И запыхавшийся Эндмин рядом с ним наклоняется и упирается ладонями в колени. — Вы ранены! «Он сумел сбежать от тебя в закрытом кузове, серьёзно?» — вслух Эндмин этого не произносит, но его взгляд прожигает даже сквозь маску. А Камиль зажимает рану ладонью и покидает оцинкованный короб. Не нужно заглядывать в карман, чтобы знать: помимо ножа, теперь там лежит плотно запечатанный бумажный конверт. Приглашение от Чара. Координаты, дата и время, и немного, так чтобы на грани ощущений, отпечаток его искусства; как воздушный поцелуй, которыми Чар издёвки ради щедро делился и с Камилем, и со своими временными союзниками, и с подчинёнными — нет, Камилю не стоило бы придавать этому значение и думать об этом слишком часто. Нужно показать конверт Эндмину, запросить подкрепление у Сеш’ка и после этого — только после этого — отправиться в указанное место. Иначе никак. — Даннингу требуется немедленная медицинская помощь, — вместо этого говорит Камиль и ведёт плечом; фантомная боль в утраченном крыле постепенно отступает. Он смотрит поверх макушки Эндмина на расщеплённые кроны деревьев и сглатывает тающее ощущение губ Чара. — Повезло, что он выжил. Больше он не говорит ничего.

***

Тяжёлый навесной замок поддаётся без труда: он открывается ключом, собранным из деталей музыкальной шкатулки. Тут и гадать нечего, и обходные пути искать ни к чему. Так было всегда. Чар словно бы красную дорожку перед братом расстилал все эти долгие пятьдесят лет их вражды. Разбрасывал улики, которые не мог не заметить и слепец; оставлял отпечатки колдовства и следы, следы, вереницы следов, ведущие к очередному убежищу. Замок всегда один и тот же. Ключ Камиля всегда подходит. Жертва, ничуть не испуганная охотником, и желающая поглумиться. «Талисман, который приведёт тебя домой». Камиль возвращает ключ в петлю пояса, толкает дверь и заходит. Один. Склады на окраине Долины IV, пострадавшие от падения анкера, уже давно никем не используются, даже ЗК в качестве перевалочного пункта. Они пыльные и тихие, в кроваво-красных пятнах разливающегося заката. Сломанными скелетами грудятся у стен пустые стеллажи, а на отдалении угадывается место привала: обугленное кострище, колченогий стул и пара жестяных мисок, так же, как и стеллажи, в пятнах ржавчины. Камиль качает головой и проходит мимо: нет, Чар побрезговал бы. Брат очевидно поджидает его, но сегодня Камиль откажется идти у него на поводу и исправит свои ошибки. Остановит Чара. Вернёт свою кровь и, может быть, самого себя; вернёт себе свободу. Довольно сомнений. Ему кажется, что он дрожит внутри, осыпается, как их догорающий дом осыпался чёрными от копоти стенами; ронял на пол фотографии в рамке, где два мальчика с не по-детски серьезными лицами держались за руки. Этот образ до сих пор преследует его в кошмарах. Может быть, тогда, в моменте, запечатлённом на плёнке, он был по-настоящему счастлив в последний раз. Больше рука Камиля не дрогнет. Колдовство ведёт его, шепчет на ухо предостережения, а рунописные чары расстилаются под ногами замысловатым орнаментом: их, в отличие от мисок, оставил уже Чар, вне сомнений; красная ковровая дорожка как она есть. Взмахом руки Камиль отправляет крыланов исследовать верхние этажи. Напрасное предостережение: внутреннее чутьё подсказывает, что наверху нет ничего. Никого. Плечо ломит, и он незаметно ведёт им, стряхивает неприятное ощущение. Он знает: может быть хуже. Бывало хуже. Острее боли, когда той беззвёздной дождливой ночью он потерял и крыло, и Чара, Камиль не испытывал никогда. Одно помещение сменяет другое, третье, но вид не меняется: его окружает запустение, а мелкая каменная крошка громоздится насыпями, и там же — потемневшие, пришедшие в негодность конструкции топорщат сломанные рёбра балок. Склад давно разграблен, и нет ничего полезного, лишь голые щербатые стены гоняют друг к другу эхо шагов. В центре его ожидает круглый стол. На столешнице, на кружевной салфетке — музыкальная шкатулка. Стул со сломанной спинкой застенчиво ютится чуть поодаль. Вот оно, приглашение ступить в ловушку. Красноречивее некуда, вполне в духе Чара. В немой настороженности Камиль осматривается, кончиками пальцев перебирает воздух, готовый материализовать копьё в любое мгновение. Но ничего не происходит. Минуту. Другую. А затем резная ручка начинает шевелиться сама по себе, и шкатулка издаёт первые звуки: мелодия незатейливая, приятная и хорошо знакомая, он часто засыпал под такую в детстве. Колдовство в крови вскипает, горячечно о чём-то пытается предупредить. Но Камиль приближается к столу и как заворожённый бережно берёт шкатулку, баюкает её в ладонях и ищет следы искусств. Озадаченно хмурится, потому что их нет. Шкатулка — всего лишь шкатулка, искусно сделанная копия той самой. Он качает головой и собирается вернуть её на место, как тотчас же в спину крепко врезается копьё. Пробивает левое плечо насквозь. Силой удара толкает вперёд, и Камиль вскрикивает, заваливается на стол и выпускает шкатулку из рук. Та падает на пол, брызжет мелкими деталями и ломает звучание мелодии: хрипит, прерывается и захлёбывается неживыми механическими нотами. Чар возникает будто бы из ниоткуда, прижимает ладонь к груди и вежливо кланяется. Услужливо подставляет стул. А Камиль, своротив салфетку, сползает со стола на него. Мимолётная мысль: выточка в спинке сделана специально под древко копья. Руны же на полу обретают материальность: они оплетают лодыжки колючими стеблями, змеятся к коленям, бёдрам и выше, выстреливают бутонами диких роз. Скручивают, так что не вырваться. Но руки ещё свободны — ослеплённый болью, оглушённый ею же, Камиль жмурится и вонзается клыками в запястье. Кровь выплёскивается на перчатку и формирует копьё. Но Чар, очаровательно улыбаясь, без труда выбивает его и перехватывает Камиля за руку. Подушечкой большого пальца он растирает кровь по красной коже перчатки, заталкивает её, кровь, под ремни и перстни. Убирает руку и облизывает палец. И принимается бесцеремонно выворачивать карманы, просматривает их содержимое. Напрасная предосторожность: Камиль не брал с собой трекер. Но часы… — Не трогай! — огрызается он, рвётся из пут, когда Чар вынимает их и заинтересованно взвешивает в ладони. А Чар хмыкает ничуть не испуганно и откидывает крышку. Медленно моргает. Его глаза удивлённо округляются, на мгновение теряя хищную красноту и возвращая природный серо-зелёный цвет, которого Камиль не видел у него уже очень, очень давно. Чар же приоткрывает рот, склоняет голову набок, с недоверием и любопытством разглядывая два детских личика в металлическом ободе рамки. — Как трогательно, — усмехается он и возвращает часы на место. Заботливо расправляет складки пиджака, игнорируя расползающееся кровавое пятно поверх. — Я знаю о пророчестве. — Слова совсем не те, которым стоило бы прозвучать. И обида в голосе оказалась громче обвинительных интонаций. Но Камиль сглатывает выстлавшую горло кровь, сквозь колючий хват стеблей тянется к Чару. — Почему ты не рассказал мне?! — Мама поделилась со мной в детстве. — В неприятии Чар кривит губы, ладонью неосознанно трёт правое плечо. Сквозь пробоину в своём Камиль также чувствует эту боль, их общую боль разделённых крыльев. — Думаю, готовила меня к тому, что я должен умереть от твоей руки, наследник. Ха! — Она волновалась за тебя и хотела уберечь. И я бы никогда… — Да ну?! — В притворном изумлении Чар зажимает рот ладонью, широко распахивает глаза, чтобы тут же сбросить маску невинности и безрадостно расхохотаться. Он отмирает и упархивает Камилю за спину, теряется из виду. — Зачем же ты пришёл сейчас? Руки Чара нежно обвивают его шею, спускаются по груди и гладят, там, где под тугой повязкой ещё саднит незажившая ножевая рана. Сам он — уже дышит ему в висок, носом трётся о волосы, так что его венец царапает и задевает их также. Ещё одна колючая лоза, увившая Камиля; погребальный венок, проросший шипами внутрь, так что не отодрать бескровно. Он бросил пытаться лет тридцать пять назад. Или все пятьдесят. — Всё изменилось, — прикрывает глаза Камиль. Откидывает голову, затылком мягко бьётся о плечо Чара и позволяет себе утонуть в аромате крови и диких роз. — Ты изменил всё сам. — Меня винишь?! — Ногтями Чар вонзается ему в грудь, грубо тормошит и шипит в ухо: — Так и не понял?! Это они! Сеш’ка в своих пророчествах решают, кому жить, а кому умереть! А я не собираюсь становиться жертвой их предрассудков! И ты не должен. — Он разом остывает, смягчается и ласково, едва касаясь, кончиками пальцев гладит Камилю горло. Прижимается губами ему под ухом и шепчет: — Давай сбежим вместе. Только объединившись, мы сумеем разворошить это гнездо и уничтожить замшелых старейшин, желающих вершить чужие судьбы. Свою судьбу мы построим вместе, так, как хочется нам. — Хватит, Чар. — Трудно не поддаваться его голосу, его колдовству, которое он умело вплетает в интонации. Его близости. Но Камиль свешивает руки и качает головой, затылком мнёт кружево воротника Чара. — Слишком поздно. А Чар отстраняется, чтобы вновь появиться перед ним. Наклоняется, костяшками пальцев нежно гладит подбородок и задевает губы — Камиль тянется ответно и коротко целует его пальцы. — Друг у друга есть только мы, — грустнеет Чар. И распрямляется рывком. Его лицо ожесточается и каменеет, и ни следа мимолётной печали не остаётся в его чертах. Как если бы Камиль придумал её, печаль, себе в утешение. В надежде, что ещё можно вернуть брата; что в нём осталось что-то от прежнего плаксы-баламута Чара Арно, которого он так любил. Но закат делает его волосы ржавыми на просвет, играет бликами в колечках в ухе и придаёт налитым кровью глазам зловещее, потустороннее свечение. И ничего, ничего от прежнего Чара в нём давно уже не угадывается. Простого человечного — и то едва ли. Ключ на поясе словно бы прибавляет в весе и тянет к земле. — Ты убьёшь меня, — бесстрастно констатирует Камиль. — Нет, как я могу? — кажется, искренне изумляется Чар и вскидывает брови. — Я же люблю тебя, мой дорогой старший брат! Он смеётся с собственного противоречия: сам же несколько дней назад клятвенно уверял, что ненавидел Камиля с ранних лет. Камиль не верит ему ни в чём, но экономит силы и в спор не ввязывается. Левый рукав вымок и потяжелел, кровь обильно стекает по пальцам, срывается на пол и подпитывает хищные руны. Ноги крепко оплетены ими, а особенно длинные побеги уже обхватили пояс и почти достали до груди. Во рту солоно и сухо, и голова начинает понемногу кружиться. Дышать трудно, бороться трудно также. Но острый наконечник, торчащий из плеча, Камиль игнорирует; и лишь глубокая пронзающая боль и тяжесть в спине не позволяют отвлечься от страшной раны. А Чар садится к нему на колени, комично морщится из-за жёсткого контура брони и шипов розария, и Камилю вопреки всему хочется рассмеяться. — Всё, что я делаю, я делаю для тебя, — проникновенно заглядывая ему в глаза, продолжает ворковать Чар. — Для нас. — Ты уже сделал достаточно. — Смеяться Камилю больше не хочется. — Ш-ш, — капризно кривит рот Чар и прижимает указательный палец к его губам. — Там, в нашем доме среди воспоминаний, ты обещал дать мне то, чего я хочу. — И второй рукой он принимается любовно гладить наконечник копья, выдающийся из плеча. Он размазывает кровь Камиля по собственным пальцам, ласкает остриё и смотрит на него, не на Камиля, с бесконечной любовью; с такой, которой в его очерствевшем сердце не нашлось бы места. Истечь бы кровью, умереть здесь и сейчас, в моменте, но Камиль лишь молча наблюдает. Выжидает. А затем Чар крепко сжимает наконечник в ладони и опаляет брата всполохнувшим взглядом. — Ну так отдавай! И колдовство, подобно схлынувшей волне, стремительно покидает тело Камиля. Вместе с кровью Чар принимается поглощать его магию, его искусства — его жизнь. — Я правда не собираюсь убивать тебя, — негромко шепчет он, точно бы открываясь и делясь чем-то сокровенным. — В конце концов, это противоречило бы моему плану переписать судьбу, верно? — Это невозможно, — сухо сглатывает Камиль, усиленно сражаясь с самим собой, чтобы оставаться в сознании. — Ты же видишь, к чему всё пришло. Ты совершил пророчество своими руками. Ты один, Чар. — Замолчи! — озлобленно восклицает тот и рывком подтягивает к себе наконечник. — Ещё не поздно всё исправить! Копьё проворачивается в ране, протаскивается за влекущей рукой с влажным треском. И острой болью рассекает надвое, как если бы плечо оказалось отсечено полностью, а Камиль едва успевает зажать зубами мучительный стон. Сдерживается. В конце концов, начиная с раннего детства, он никогда не позволял себе плакать перед Чаром. — Вот именно, Чар, — облизывает он пересохшие губы, изнурённо качает головой и подошвами упирается в пол. — Остановись. Сдайся. Ты помутился разумом из-за этого пророчества и не видишь… — Ну какой же из тебе Хранитель мудрости, а? — разом сменив тон на ласковый, словно бы укоряя непослушного ребёнка, говорит Чар. Носом он трётся о шею Камиля, но не кусает. Слишком компрометирующе даже для него: сарказы-вампиры никогда не кусают друг друга… не просто так. Но он уже ловко расстёгивает «молнию», оголяет шею и стаскивает лонгслив вместе с пиджаком до плеча. Ни секунды не колеблясь глубоко вонзает зубы над пробоиной копья; и только хищный проблеск кроваво-красных глаз становится последним, что замечает Камиль, прежде чем мутной пеленой застилает его взгляд. В этот раз стона сдержать не получается. Эта боль иная: она приятная, волнующая и будоражащая что-то в тёмной илистой взвеси на дне души. А плечо уже немеет, и рана перестает ощущаться страшной; перестаёт ощущаться сама по себе. С мокрого рукава продолжает капать. Нестройная мелодия разбитой шкатулки не смолкает. И кровь гремит в висках оттого, как близко Чар, как ласково он лижет отпечаток собственных зубов на плече Камиля, как бережно и невесомо прижимается к нему губами. Красно-чёрной ширмой распахивается крыло Чара и укутывает Камиля; Камиль распахивает своё, чтобы сделать для брата то же самое. И они оба — отсечены от мира друг другом. Блестящими солёными губами Чар прижимается к его, и Камиль закрывает глаза, обмякает на стуле и позволяет ему продолжать. Поощряет его мягким грудным вздохом. Так было всегда. Каждая их встреча выстраивается как по лекалам. Нужно подать в отставку ввиду собственной некомпетентности. Даже предвзятости. Днями ранее он сердился на руководство из-за того, что они отправили Эндмина следить за ходом расследования и за самим Агаш’меканазом; слыханное ли дело, привлекать чужака?! Но порицания заслуживает только он сам. Потому что поднимает одеревеневшие руки, обнимает Чара за талию и с жадностью прижимает к себе. Десять лет. Или всё-таки восемь?.. Он кусает Чару губы, с нажимом вылизывает его рот и этим грубым, напористым поцелуем словно бы пытается что-то сказать. А Чар, как он лучше всего это умеет, делает вид, что не понимает. Он принимает всё, чем щедро делится с ним Камиль — принимает его самого, — теснится на его коленях и, прикипев всем гибким неспокойным телом, шаловливо огрызается. Никак не комментирует происходящее. Несмотря на то что заставить его замолчать та ещё премудрость. Нет, Камиль не тосковал, нет же, но что-то жалобно ноет в груди: не рана от копья, а нечто более глубокое и сокровенное, нечто о нём самом и о Чаре, что не обличить в слова. Пусть так. Но он слабеет. Чар черпает его кровь, лишает остатков сил и что-то ласково шепчет в губы в утешение. И поддаться легко, легко — сдаться. Прекратить сопротивление, и будь что будет. С его смертью пророчество свершится, а Чар наконец остановится, потому что причины сражаться не станет. Какое удобство, не так ли? — Я тоже люблю тебя, брат, — ровно говорит Камиль, смаргивая мутную пелену и не без труда фокусируясь. Ладонью он вклинивается между бёдер Чара, а тот туго зажимает ими его руку и раззадоренно смеётся. Его щёки розовеют, глаза сверкают рубиновым, а причёска превратилась в настоящий беспорядок, так что отдельные пряди топорщатся дыбом и цепляются за шипы венца; и он красив, красив до умопомрачения. Камиль позволяет себе полюбоваться им мгновение. И тотчас же вливает магию в кровь — та вскипает: и собственная, и та, которую успел заполучить Чар. Их обжигает одновременно, но Камиль готов. А Чар кричит, скатывается с его бёдер и падает в колючий вал диких роз. Камиль же выдёргивает копьё и отбрасывает его, пальцами быстро чертит по плечу, чтобы магической печатью закрыть сквозную рану. Едва не опрокинув стул, под треск рвущихся стеблей он стремительно вскакивает на ноги и наконечником уже собственного копья поддевает подбородок брата. — Всё закончилось, Чар. А Чар раскидывает руки, тонет в красно-зелёном облаке и хохочет сквозь боль. Его крыло трепещет, конвульсивно царапает пол и мнётся в перепонках — крыло Камиля отзывается схожей дрожью. С неудовольствием поджав губы, он складывает его. Не время поддаваться чувствам. Секундное отвлечение стоит всего: ногой Чар крепко бьёт по лодыжке Камиля, и тот теряет равновесие, а копьё бескровно чертит по шее; ослабляет узел чёрной шёлковой ленты. Чар уже на ногах — Камиль подаётся вперёд, но хватает лишь горсть красных лепестков. Хлопок крыла за спиной, быстрый и громкий, не принадлежит ему, так что Камиль резко разворачивается и в последний момент успевает выступить древко, прежде чем копьё Чара вновь пронзит его насквозь. Копья врезаются друг в друга, поют в предвестии свежепролитой крови. Ударом отдаёт в плечи, а пострадавшее по ощущениям пробито остриём повторно — в глазах на мгновение темнеет, Камиль едва не уступает. Но выдерживает натиск брата. Свирепо огрызается, когда тот щёлкает зубами в опасной близости от его лица. Чара он отталкивает, бьёт крылом о пол и взмывает. А Чар возникает из скрытой руны за стеллажами, с широкой счастливой улыбкой обрушивает их на Камиля. Камиль же распадается на крыланов, проносится ими между гнутыми балками и вновь собирается в целое. Грохотом обрушения сотрясает и стены, и потолок, а пыль вздымается ещё одной стеной — Камиль рассекает её крылом, как ножом, и врезается в Чара. Его спиной он пробивает стену, роняет их обоих на пол. И вот так, разбросав копья, запутавшись в крыльях и ногах, они принимаются кататься по полу и нещадно друг друга избивать. Без магии и искусств. Голыми кулаками. Как в детстве. Только на этот раз мама не придёт и не разнимет их, а цена победы — не редкий коллекционный вкладыш, а жизнь. Скула Камиля растрескивается болью. У Чара разбит нос, по лицу размазана кровь, а в глазах мелькает уязвимость напополам с горькой обидой — и вправду как в детстве. Однако же игры кончились. Камиль непреклонно зажимает его в выбоине в полу, наклоняется и вонзает зубы ему в горло, под подбородком; рычит и давит клыками. Голодно сглатывает свежую подсоленную кровь. Он дёргает за конец ленты, и шея у Чара открыта, а давний, некрасиво заживший протяжённый шрам — наголо. Камиль истории возникновения этого шрама не знает, но вонзает зубы поверх него также. Оставляет собственный след. Чар же бьётся под ним, хрипит и, судя по изменению вкуса его крови, использует искусства. Только это уже неважно. Потому что Камиль поглощает его с откровенной жадностью, с первозданным хищническим остервенением, и самообладания в его поступке не прослеживается никакого. Он обещал вернуть своё «я», и он вернёт. Остановит брата. Любой ценой. Чару, кажется, впервые становится по-настоящему страшно: в его движениях уже всё меньше осознанности и всё больше беспорядочных рывков, которые ни к чему не приводят, но истощают его самого. Колючий розарий скручивает над их головами нервные подвижные стебли, увивает плечи и руки Камиля, но ещё мгновение — и Камиль взмахивает крылом, бьёт им и развеивает искусства Чара. — Даже не вздумай, — глотает он слова вместе со свежей кровью, тянется укусить снова. А Чар под ним сжимается, трепещет всем телом и всхлипывает, в его глазах прорезается стыдный влажный блеск, как если бы он был готов вот-вот разреветься. Камиль же в смятении замирает над его горлом. Растерянно моргает. С собственного рта свисают тонкие нити разбавленной красным слюны, пачкают подбородок и дотягиваются до истерзанной кожи Чара; вымачивают его воротник, портят дорогое кружево. Поддетая стеблем, подброшенная им же, в висок врезается музыкальная шкатулка. Дрязгом металлических деталей оглушает. Уже собственные ресницы склеены влагой, а Камиль с кряхтением неловко заваливается набок. Чар же отбрасывает его ударом ноги, бодро вскакивает как ни в чём не бывало. — Неужели в таком виде ты хотел доставить меня в Сеш’ка? — сипит он смехом и зажимает прокушенное горло ладонью. — И какое оправдание, стесняюсь спросить, ты для них приготовил? Упал и случайно зацепился клыками? Или, подожди, неудачно зевнул? Положил зубы не на ту полку? А Камиль приподнимается на локтях и, всё ещё потерянный и оглушённый ударом, замирает. Он растирает языком по нёбу остаточный вкус их смешанной крови, чувствует её же, крови, запах и улавливает учащённое сердцебиение Чара. И медленно, неотвратимо понимает, что чуть было не натворил. — О? — хмурится Чар, тонко уловив его настроение. — Ты не собирался доставлять меня живым, не так ли? — Чар, я… — Ха! — В его усмешке нет усмешки. Нет ни обиды, ни злости, ни разочарования; но что-то горькое разливается в его глазах, как слёзы, которые он так и не пролил. — Наконец-то ты повзрослел. Брат. Последнее слово как плевок в лицо — Камиль налетает на Чара скопищем яростно визжащих и грызущихся крыланов, но тот к нападению готов. И ничего, кроме запаха залитых кровью роз, не остаётся. А ещё — пары лепестков, взметнувшихся в воздухе. — Ча-а-ар! — воет Камиль и, воплотив копьё, принимается метаться по помещению. Спотыкаясь о трещины пола и налетая на изуродованные каркасы стеллажей, заглядывая в ниши стен и широкие пробоины, переворачивая ящики, сшибая плечом громоздкие детали подъёмников. Бестолково. Бессмысленно. Потому что чутьё ищейки подсказывает: в Долине IV Чара он больше не отыщет, не в ближайшее время. Всё ещё давится мелодией шкатулка, дребезжит и ручкой царапает пол. Пнуть бы её или раздавить подошвой, как и всё, что между ними происходит. Только этим ничего не исправить. Да и найдётся ли в целом мире хоть одна такая шкатулка, уничтожив которую?.. Впрочем, неважно. Лепестки Камиль подбирает, сдувает с них пыль и бережно кладёт под крышку карманных часов, возвращает в карман. Вытирает ладонью разбитый висок. Печать на плече повреждена, но кровь сочится едва-едва, а рана, благодаря укусу Чара, всё ещё не причиняет боли. Нет необходимости высылать сигнал о помощи, до медицинской вышки он доберётся самостоятельно. Камиль вдыхает полной грудью остаточные запахи бетонной пыли, ржавчины, крови и диких цветов. И покидает склады не оглядываясь. На улице его обливает изжелта-красным светом с головы до ног, так что с непривычки он щурится, но подставляет лицо позднему закату. Обласканная им, закатом, выкрашенная в его акварельные тона, Долина IV выглядит умиротворённой и беззаботной. Поистине редкое зрелище. Камиль созерцает, но не испытывает ничего. Невидимый венок утяжеляется на его груди и прорастает шипами глубже.