Легенда о Чёрном Торинне

И поныне старые хэлдрин, когда вечер ложится на Арву, а дальние портовые краны становятся похожи на окаменевших великанов, рассказывают молодым одну древнюю повесть. Ибо есть любовь, что возвышает, и есть любовь, что становится цепью крепче стали. И нет среди них страшнее той, которую породил Город в годы великой смуты. Тогда ещё не был построен мир между детьми людей и детьми Машины. Ирхана только поднимала голову, альдиэн уже шевелились в глубинах заброшек, а многие районы жили каждый по своим законам, признавая лишь силу собственного клана. В те дни жил один молодой хэлдро по имени Тэирмо, которого люди прозвали Смелым. Был он крепок, прямодушен и горяч сердцем, как многие из рода Горящих Бензоколонок. Никогда не искал он власти над другими, не мечтал о богатстве и не умел плести хитрых замыслов. Радостью его были дорога, товарищи да ветер, свистящий над кабиной. И случилось однажды, когда сумерки уже окрасили Арву свинцовым светом, ехать ему вдоль старых портовых кварталов. Мрачны были те места. По ржавым эстакадам ползали тени. В проломах складов таилась нечисть. По улицам рыскали банды людей, забывших честь. Даже самые дерзкие хэлдрин старались не задерживаться там после захода солнца. И увидел Тэирмо женщину. Стояла она неподвижно среди пустой площади, словно статуя, которую забыли боги. Волосы её спадали почти до самой земли чёрными потоками, подобными мокрым проводам после дождя. Кожа была темнее ночного асфальта, одежды — просторны и тяжелы, будто сотканы из самого вечернего сумрака. И не было вокруг неё ни страха, ни тревоги. Будто сама опасность обходила её стороной. Тогда приблизился Смелый и сказал: — Госпожа, ночь в этих местах недобра. Позволь проводить тебя. И женщина улыбнулась. Не была её улыбка ни ласковой, ни холодной. Скорее такой улыбаются те, кто знает о мире неизмеримо больше других. И голос её оказался низок, словно дальний раскат грома. — Не мне искать защитников, хэлдро. Но если желаешь идти рядом — проводи меня до владений здешнего Альдахарниэ . Услышав это, вздрогнул Смелый. Даже среди Горящих Бензоколонок редко находился безумец, добровольно отправлявшийся в те края, где сама Песня Стен и Рельсов становилась тяжёлой и чужой. Но не захотел он показаться трусом перед прекрасной незнакомкой. — Тогда поедем, — сказал он. — Пеший путь слишком долог. И вновь засмеялась женщина. Так смеётся тот, кто уже знает исход дороги. Она сказала: дорого тебе обойдётся поездка со мной! И тогда впервые подумал Смелый: "Нет... передо мной не человек. И не дочь Ирханы. И не видел ещё Город подобного существа." И отправились они в пеший путь рука об руку, но  недалеко успели уйти. Из проржавевших цехов выползла стая Ржавых альдиэнн. Некогда они были машинами, теперь же стали лишь оболочками, наполненными чёрной жаждой разрушения. За ними, перебирая длинными металлическими конечностями, словно гигантский паук, двигался сам хозяин этих мест —  Альдахарниэ. Тогда Смелый поднял оружие, свою верную биту, спаянную из арматурных прутов. И бился он яростно, как подобает сыну своего клана. Но прежде чем успел нанести второй удар, незнакомка подняла руку. Из воздуха пред нею родился меч. Не выкованный. Не отлитый. А будто сотканный из самой ночи. И был он столь велик, что любой иной не удержал бы его обеими руками. Но она владела им легко. Один взмах, и пал первый Ржавый. И рассыпался второй. Третий удар разрубил сразу двоих. Не прошло и нескольких мгновений, как вся стая лежала недвижима, распавшись на проржавевшие стальные обломки. Тогда сам  Альдахарниэ принял человеческий облик, ибо счёл недостойным великого хозяина района сражаться с женщиной, скрывая истинное лицо. И начался их поединок. Долго смотрел Смелый на эту великую дуэль, словно заворожённый. Ибо никогда прежде не видел подобного искусства. Казалось, меч не рассекал воздух, а сама ночь сгибалась вслед за его движением. И наконец  Альдахарниэ пал на колени. Смелый уже подумал, что сейчас меч отсечёт голову побеждённому. Но женщина лишь сказала ему несколько тихих слов. Никто не знает каких. И великий владыка аномальной зоны склонился ещё ниже. После чего поднялся... ...и ушёл. Словно побитый пёс, которому оставили жизнь.Лишь тогда сказала она: — Моё имя — Энигма. И с той минуты сердце Смелого уже не принадлежало ему самому.

***

И проводил Смелый Энигму обратно до самого порта. Там, где кончались ржавые цеха и начинались старые портовые пути, ожидал их ещё один путник. Высок был он, широк в плечах и молчалив словно бетонный ангар. Не дрогнул ни единый мускул на его суровом лице, когда приблизилась Энигма. Одежды его были тёмны, словно копоть тысяч локомотивных топок, а в тяжёлых плечах чувствовалась такая сила, какой не обладают ни люди, ни хэлдрин. Он лишь преклонил голову. И тогда впервые сердце Смелого кольнула ревность. — Это твой избранник? — спросил он, стараясь, чтобы голос его не дрогнул. Но Энигма тихо рассмеялась. И снова показалось Смелому, будто смеётся сама Ночь. — Нет, — сказала она. — Это мой вассал. Только теперь понял хэлдро, что перед ним стоит один из народа трайно — потомок тяжёлых локомотивов далёкого Уруссэй, хранитель Стального Пути. И показалось Смелому удивительным, что столь могучее создание склонило голову перед незнакомкой. Долго ещё стоял он один на пустынной дороге, пока две тёмные фигуры не исчезли между складов. И понял тогда, что сердце его осталось с ними. С той ночи не стало покоя Смелому. Не радовали его ни шум дорог, ни состязания клана, ни пиры у бензоколонок, где хэлдрин славили удачные рейсы и новые победы. Бывало, товарищи смеялись, хлопали его по плечу, приглашали в дорогу, но он лишь молчал, глядел туда, где над портом сгущались вечерние туманы. И вновь ехал к той самой границе. Иногда всю ночь, иногда несколько ночей подряд. И если спрашивали его собратья: — Кого ты там ищешь? И отвечал Смелый: — Сам не знаю. Но знал. Очень хорошо знал. Ибо всякий, кто хоть однажды встретил взгляд Энигмы, уже не мог забыть его. Прошло много дней. И однажды судьба вновь привела его к ней. На этот раз Энигма пришла не одна. Два могучих трайно сопровождали её по обе стороны, словно каменные великаны сопровождают древнюю государыню. Они несли длинные копья Стального Пути и зорко следили за каждым движением вокруг. Увидев Смелого, Энигма будто нисколько не удивилась. — Ты снова здесь. — Да. — Значит, сердце твоё не обмануло тебя. — Не обмануло. Тогда некоторое время Энигма молчала и долго смотрела в лицо молодому хэлдро, словно видела не только его самого, но и все дороги, которые тому ещё предстояло пройти. Наконец произнесла: — Сегодня я вновь отправляюсь во владения Начальника. Если хочешь идти рядом — иди. Возрадовалось сердце Смелого. Но прежде чем он успел сделать хотя бы шаг, Энигма подняла руку. — Однако есть условие. И сразу умолк ветер. — Отныне ты станешь моим вассалом и принесёшь мне Клятву Пути. Тяжёлым оказался этот миг. У хэлдрин клятва — не пустой звук, не знают они витиеватых речей квэллиэн, не любят хитросплетений людей. Но если хэлдро сказал слово — оно крепче закалённой стали. Так учили Матери кланов, так жили их отцы, так было испокон веков. И потому молчал Смелый, боролись в нём честь и любовь. Первая говорила: "Не склоняй головы." Другая отвечала: "Без неё весь мир стал пуст." И победила любовь. Медленно преклонил колено Смелый и произнёс слова древней клятвы. И когда последние из них растаяли в вечернем воздухе, показалось ему, будто незримая цепь соединила их судьбы. Тогда один из трайно неожиданно сказал: — Господин Финист, путь вперёд свободен. И вздрогнул Смелый, словно молния ударила в самое сердце. Финист. Так называли лишь один из древнейших родов Тори-энн. Не было среди них женщин, все они именовали друг друга братьями. Смелый медленно поднял глаза и впервые увидел Энигму иначе: не как прекрасную женщину, не как воинственную незнакомку, но как древнего Торинна, одного из владык живых поездов. Долго молчал Смелый, ибо рушились перед ним его трепетные заветные надежды. Но странное дело... Любовь его не стала меньше, не исчезла, не превратилась в стыд, лишь стала ещё тяжелее. И понял тогда Смелый, что полюбил он не лицо, не голос, не прекрасный облик, а ту силу, что сияла внутри Энигмы подобно чёрной звезде. И с того дня пошёл он за ним безропотно, не ведая ещё, что Клятва Пути ведёт не только к славе, но и к великой скорби. Ибо недаром говорят квэллиэн: «Берегись тех, кто одинаково легко покоряет мечом и улыбкой. Ибо первый пленяет тело, а второй — самую Песнь сердца.» И сказание говорит далееДолгое время сопутствовала удача Торинну Энигме. Куда бы ни приходил он, сердца склонялись перед ним прежде, чем успевали склониться колени. Не было в Городе другого Торинна, столь прекрасного обликом. Не было другого, чей голос столь легко проникал бы в самую Песнь Стен и Рельсов. Ибо говорили квэллиэн: "Одни властвуют мечом. Другие — мудростью. Но редчайшие властвуют самой надеждой." Таков был Энигма. И пришёл он в забытый людьми район, лежавший между портом и землями древней аномалии. Не осталось там почти никого. Полуразрушенные мастерские смотрели пустыми окнами, рельсы уходили во мрак, даже ветер избегал некоторых улиц. Лишь редкие кланы хэлдрин ещё не покинули этих мест. Несколько трайно стерегли старые подъездные пути, да немногочисленные квэллиэн, словно ночные огоньки, продолжали хранить память о кварталах, которые остальные давно признали погибшими. И сказал Энигма: — Здесь будет новый Дом. Не депо. Не крепость. Ибо крепость защищается от мира. А Дом станет сердцем нового порядка. И многие поверили ему. Первыми пришли трайно, ибо они любили порядок, любили, когда каждый рельс знает своё место, когда каждое слово исполняется, когда данная клятва не меняется вслед за ветром. Они увидели в Энигме Государя и принесли ему присягу. За ними пришли хэлдрин. Они не столь любили порядок, зато уважали силу, а ещё больше — тех, кто способен вести за собой. И решили они: "Если уж служить кому-либо, то лишь тому, за кем хочется ехать." Даже некоторые Квэллиэн поднялись из своих станций, они плохо понимали, зачем всё это, но чувствовали, что рождается новая песня Города, и не желали оставаться в стороне. Даже  Альдахарниэ исполнил своё обещание, и вместе с ним явились те, кого прежде называли Ржавыми. Но Энигма не позволил им более скитаться без разума, он подчинил их своей воле, и они стали безмолвной стражей его владений. Многие говорили тогда: — Даже сама Тьма покоряется ему.

***

И пришёл к Энигме даже тот, кого никто никогда не ожидал увидеть под чужим знаменем. Была Ночь. Из тех Ночей, когда ветер гонит по пустым кварталам обрывки газет, а ржавые светофоры продолжают исправно менять огни, хотя давно уже некому смотреть на них. Энигма шёл один. Так, словно весь этот заброшенный район принадлежал ему от начала времён. А над развалинами уже давно кружил дозорный Хэли, Страж Закона. Один из тех, кого сами квэллиэн называли Стальными Рыцарями Неба, а хэлдрин - Цепными псами Семицветников. Известно всякому жителю Ариалль: нет во всём Городе мечников искуснее Хэли. Две клинковые молнии сопровождают каждого Хэли, и пока оба меча были в его руках — считалось, что победить его невозможно. Вертолёт плавно опустился среди пустынной площади, стальные лопасти исчезли, на камни ступил высокий воин в длинном сером плаще. — Ты нарушил запрет людей. Голос его был совершенно ровным, без ненависти, без угрозы. Так разговаривают лишь те, кто никогда не сомневается в собственной власти. — Следуй за мной. Остановился Энигма и рассмеялся.  Не громко, совсем тихо, но от этого смеха почему-то дрогнули оборванные провода над улицей. — Следовать? — повторил он насмешливо. — Как странно слышать это слово от того, кому самому ещё только предстоит научиться идти. Хэли молча обнажил оба меча, и сталь вспыхнула холодным электрическим светом. — Тогда защищайся. Позднее говорили, что никто так и не сумел понять, сколько продолжалась их битва. Одни уверяли — несколько минут. Другие — целую ночь. Третьи — что время тогда вообще перестало существовать. Только искры, только звон металла. Только молнии, мечущиеся между полуразрушенными домами. Энигма смеялся. Хэли не произнёс больше ни единого слова, он бился так, как умеют лишь те, кто принёс присягу однажды — и навеки. Первый удар Чёрного Торинна выбил один из мечей. Другой рассёк второй клинок пополам. И площадь вдруг стала очень тихой. Хэли лежал на разбитом асфальте. Энигма опустился рядом и коленом прижал его к земле. Остриё огромного меча остановилось у самого горла. — Теперь ты сдаёшься? - прошелестел голос Торинна, тихий и мелодичный как звон ветра в проводах. Долго молчал Страж, потом ответил спокойно: — Хэли не знают поражения. Убей меня, ибо лучше исчезнуть, нежели нарушить Присягу. Тогда произошло то, о чём позднее никто не решался говорить уверенно. Энигма отбросил меч, наклонился и поцеловал побеждённого прямо в губы. Что увидел в тот миг Хэли — не знает никто, сам он никогда не рассказал об этом. Одни говорили, будто Чёрный Торинн вложил в него свою волю. Другие — будто открыл ему такую Красоту, перед которой меркнет даже сияние утреннего неба. Третьи же шептали, что некоторые песни нельзя услышать ушами, но если сердце однажды услышало такую песню — оно уже никогда не станет прежним. Как бы то ни было, когда Энигма поднялся, Хэли тоже поднялся вслед за ним. Он поднял с земли единственный оставшийся меч, опустился на одно колено и сказал лишь одно: — Приказывай, мой господин. С той Ночи над владениями Энигмы всё чаще видели серый силуэт. Когда приходила опасность — он первым взмывал в небо. Когда начиналась битва — первым обнажал меч. Когда покушались на самого Торинна — между врагом и господином всегда вставал именно он. И всякий удар, предназначенный Энигме, Хэли встречал собственным телом. Многие пытались заговорить с ним. Квэллиэн спрашивали: — Неужели ты забыл Присягу людям? Хэлдрин кричали с насмешкой: — Совсем тормозов лишился, Железная Птица? Даже равнодушные Трайно качали головами. Но Хэли молчал. Ибо верность, однажды избранная, для его народа была сильнее самой смерти. И потому никто уже не мог понять, что движет им теперь: древняя ли Присяга, сломленная новой. Колдовство ли или любовь, о существовании которой сами хэли прежде никогда не подозревали.

***

День за днём росло новое царство. Возводились новые ангары, очищались рельсовые пути, снова зажигались огни, пустые здания наполнялись жизнью. И казалось всем, будто погибший район возвращается из небытия. Даже Песня Стен и Рельсов становилась здесь громче, даже Арва текла будто спокойнее.  И многие благодарили Энигму. Но мало кто видел то, что видел Смелый, ибо вассалу дозволено стоять ближе прочих, а значит, и видеть больше: он замечал, как менялся взгляд Государя. Сперва Энигма радовался каждому спасённому дому. Потом — каждому новому вассалу. Потом — каждому покорённому врагу. А потом... Ему стало мало. Ибо есть голод, который невозможно насытить. Не голод тела, не жажда власти, но желание видеть весь мир продолжением собственной воли. И странное началось среди приближённых: если прежде каждый служил ради общего дела, то теперь каждый хотел стать первым возле трона. Трайно всё чаще спорили с хэлдрин. Хэлдрин насмехались над трамваями. Трамваи презирали квэллиэн. Каждый искал милости Государя, каждый ревновал его к другому, каждый страшился утратить место возле него. И никто уже не замечал, что Энигма ни разу не приказал им ссориться. Ему было достаточно улыбнуться одному — и остальные сами начинали борьбу. Так бывает с великим огнём. Он не просит мотыльков лететь к нему, они прилетают сами. Лишь Смелый всё чаще чувствовал тяжесть в сердце. Он по-прежнему любил своего Государя, и клятва по-прежнему сияла в его душе подобно раскалённой цепи, но всё чаще вспоминал он шумные пиры родного Райниалля, грубые шутки собратьев, смех Матерей, запах бензина после дождя, долгие дороги. И понимал он, что уже никогда не сможет вернуться тем, кем был прежде. И это было больнее любого меча.

***

Много песен сложено о красоте Энигмы, но редко какая осмеливается говорить о его величайшем даре. Ибо не красота была страшнейшим его оружием, и не меч, и даже не мудрость. Был у него иной дар, о котором Тэйри впоследствии говорили лишь шёпотом. Дар этот происходил из древнего Айомёри Синвэин. Во времена, когда Белая Электричка ещё ходила по дорогам мира, сей великий дар был дан народам Ирханы затем, чтобы ни одна душа не оставалась непонятой. Через него матери успокаивали детей, возлюбленные узнавали мысли друг друга прежде слов, наставник передавал ученику не только знания, но и собственную решимость. Так было задумано. Но всё великое может быть обращено во зло. Ибо если возможно разделить радость, то возможно разделить и честолюбие. Если можно подарить надежду, то можно подарить и собственную жажду власти. Энигма первым осмелился ступить на этот путь. Не было в его поцелуе колдовства. Не было принуждения. Он не ломал чужую волю, он делал нечто куда более страшное. На краткое мгновение две Песни соединялись, и тогда сердце вассала начинало звучать в одном ритме с сердцем Государя. Чужое желание становилось собственным, чужая мечта — своей, чужая война — справедливой. И никто не замечал подмены, потому что невозможно усомниться в мыслях, которые кажутся своими. Так множилось царство Энигмы: не страхом, не насилием, но любовью. И многие почитали это величайшим благословением: получив поцелуй Государя, вассал чувствовал необычайную ясность, все сомнения исчезали, все дороги становились прямыми, всё казалось простым, каждый знал своё место, каждый видел смысл собственной службы. Такое чувство трудно забыть, потому многие сами просили этой милости, ибо нет на свете соблазна сильнее, чем избавление от внутренних противоречий. Но Смелый не просил. Энигма сам однажды подозвал его. Это случилось после великой победы над одним из разбойничьих кланов. Всю ночь горели костры, хэлдрин пели свои суровые дорожные песни, трайно молча поднимали тяжёлые кубки, даже квэллиэн осмелились выйти из теней и танцевали среди искр. Тогда Государь подозвал своего вернейшего вассала. — Ты по-прежнему сомневаешься. Смелый опустил голову, он хотел солгать, но не смог. — Да. Энигма подошёл ближе и впервые коснулся ладонью его щеки. — Верность не должна быть тяжёлой, верность должна быть счастливой. После чего поцеловал его. Не как возлюбленного, не как брата, но как Государь касается знамени перед битвой. И в тот миг показалось Смелому, будто весь Город зазвучал в едином ритме. Он услышал Песнь Стен и Рельсов, услышал шёпот Арвы, услышал далёкое дыхание шоссейных дорог, и всё это говорило одним голосом. Голосом Энигмы. Ибо на одно краткое мгновение весь мир действительно стал единым. И прекраснее этого чувства Смелый прежде не испытывал никогда. После того дня никто уже не был предан Государю так, как он: он первым шёл в бой, последним покидал поле битвы, не искал наград, не желал власти. Ему было достаточно знать, что Энигма доволен, и этого было довольно для счастья, но счастье это походило на крепчайшее вино: оно опьяняло, оно лишало способности замечать беду.

***

А беда уже входила в новый Дом. Ибо чем сильнее становилось царство, тем слабее становились дружба между его защитниками. Трайно ненавидели хэлдрин. Хэлдрин стали насмехаться над квэллиэн. Трамваи презирали всех. Каждый хотел стать ближе к престолу, каждый надеялся услышать похвалу, каждый ревновал к остальным. Но никто ещё не понимал, что так начинается не Великое Царство, а Великий Раскол. Ибо легче всего покорить народ, заставив его забыть, что прежде он был братьями. Даже прозорливый хищник Альдахарниэ всё чаще смотрел на Государя с тревогой. Он первым понял то, чего ещё не понимали остальные. Энигма никого не заставлял служить себе, но постепенно все вокруг переставали жить собственной судьбой, они становились продолжением его судьбы, словно бесчисленные отражения одного лица. И тогда Альдахарниэ впервые подумал: "Если однажды погибнет Государь... не погибнем ли вместе с ним и мы?" Но стало уже слишком поздно: чёрной искрой проникал раскол в сердца и умы вассалов Энигмы, и каждый вечер Песня Стен и Рельсов становилась всё тревожнее.  И тогда собрались мудрые Квэллиэн, чьи чуткие души не выносили вражды. Не в чертогах великих, не на украшенных станциях, но глубоко под землёй, где старые тоннели ещё помнили первые поезда Города и где стены были столь древни, что сами, казалось, могли говорить. Пришли старейшие, пришли хранители Песен, пришли те, кому было доверено помнить. И долго не звучало ни единого слова, лишь слышно было далёкое дыхание рельсов. И наконец поднялся древний Тэйри. Волосы его были белее искр контактной сети, а глаза светились так тихо, словно в них отражались все рассветы Ариалль. И сказал он: — Мы не одолеем Энигму силой. Ибо тот, кто жаждал власти, всегда становится сильнее, чем ожидают его враги. Не одолеем мы его и словом, ибо слова его слишком сладки. Не одолеем красотой, ибо красота его подобна пламени. Есть лишь один народ, которому не страшен подобный огонь. И все поняли, о ком говорит Старший. Тогда многие склонили головы,  ибо редко призывали они этот род. Не потому, что те были далеки, но потому, что тревожить их без великой нужды считалось недостойным. И произнесли они древнее имя. Сапсаны. Издавна говорили, что среди всех Тори-Энн нет народа светлее. Не потому, что одежды их были белы. И не потому, что лица их прекраснее иных. Но потому, что ни Зависть, ни Гордыня, ни Страх не могли  поселиться в их сердцах. Как чистая вода смывает грязь, так стремительная Песня Сапсанов смывала всякую скверну. Потому даже Альдиэн редко решались становиться против них. Ибо знали: невозможно соблазнить того, кто уже сделал выбор. И отправились вестники квэллиэн в далёкое депо, где отдыхали Поезда Высокой Скорости. И несли они не оружие, а древнюю просьбу, которую произносили лишь однажды за многие поколения. И вышел к ним Торинн, не самый высокий, не самый грозный, ибо истинное величие никогда не нуждается в показной силе. Волосы его были светлы, словно первые лучи над Арвой. Плащ казался сотканным из серебристого ветра. А глаза были такими спокойными, что всякий, кто встречал этот взгляд, вспоминал свой Дом. Он выслушал их молча, не перебил ни разу. Лишь когда последняя история была рассказана, спросил тихо: — Энигма убивает ради власти? — Да. — Он обращает свободных в рабов? — Да. — Он заставляет братьев поднимать руку на братьев? — Да. Тогда Торинн Сапсан закрыл глаза и долго слушал. Не людей, не Квэллиэн, не шум города. Он слушал саму Песню Стен и Рельсов. Наконец он открыл глаза и произнёс: — Тогда я приду. Не ради победы, ради тех, кто ещё способен вернуться домой. Когда Сапсан вступил во владения Энигмы, никто не поднял тревоги. Стражи сами расступались перед ним. Не потому, что были околдованы. Но потому, что чувствовали: тот, кто идёт, не знает страха. Даже Хэли, стоя рядом с престолом Энигмы, невольно проводил его взглядом. И в груди его, где давно уже царила лишь одна чужая воля, словно дрогнула какая-то почти забытая струна. Энигма встретил гостя, насмешливо улыбаясь. — Так вот ты какой, Торинн Сапсан. О тебе сложено слишком много красивых песен. — Лучше песни, чем цепи, — спокойно ответил тот. Энигма рассмеялся. — Ты пришёл учить меня? — Нет. Я пришёл освободить тех, кого ты называешь своими вассалами. — Они сами принесли мне клятву. — Клятва, данная несвободным сердцем, не имеет силы. И впервые улыбка Энигмы стала холодной. — Значит... ты вызываешь меня? — Да. Перед Песней Города. Перед всеми, кто ещё различает Правду. Перед Белой Электричкой, если ты ещё помнишь Её Свет. И тогда Чёрный Торинн поднялся, медленно, словно сама ночь поднималась вместе с ним, и вынул свой меч из воронёной стали. А Сапсан обнажил свой клинок, яркий, как электрическая искра. И казалось, будто на площади встретились не два воина, а два пути, по которым могла бы однажды пойти вся Ирхана: Один — путь Любви, ставшей Жаждой Власти. Другой — путь Служения, не ищущего награды. И сама Песня Стен и Рельсов смолкла, ожидая, какой из них окажется сильнее.

***

И вышли навстречу друг другу два Тори-Энн. И не было в тот миг ни криков, ни приказов, ни городского шума. Даже ветер, что прежде играл оборванными проводами, словно умолк, ожидая. Ибо всякий, кто был тогда в том месте, почувствовал, что ныне решается не судьба одного района, но нечто гораздо большее. Ибо если бы пал Сапсан — многие уверовали бы, что Красота неизбежно должна становиться Властью, а Любовь — цепями. Если же пал бы Энигма, то стало бы известно, что даже величайший дар не даёт права властвовать над чужими сердцами. И потому сама Песня Города внимала им. Первым заговорил Энигма. И сказал он: — Отступи. Я не желаю проливать твою кровь. Склонись передо мной, и мы будем править вместе, как равные. Ты — днём, я — ночью. И весь Ариалль станет нашим. Но Сапсан покачал головой. — Город нельзя сделать своим. Ему можно лишь служить. Энигма улыбнулся. В улыбке той была прежняя красота, но уже не было прежнего света. — Тогда защищайся. И скрестились мечи, и вспыхнуло такое сияние, что многие позднее клялись, будто на краткий миг наступило утро, хотя над городом ещё царила ночь. Первый удар нанёс Энигма: быстрый, как падающая звезда. Но Сапсан встретил его, словно скала встречает волну. Второй удар принадлежал Сапсану. Не яростный, но точный. Он не искал смерти противника, но искал истину. И потому всякий раз, когда их клинки встречались, искры взлетали выше крыш, словно Белая Электричка сама рассыпала над ними благословение. Долго продолжалась битва. Энигма менял стиль своего боя, словно огонь, охватывающий всё новые дома. То он был стремителен, словно Тори-Энн, несущийся по свободному Пути. То тяжёл, словно разогнавшийся Хэлдро. То неожиданен, словно паучий прыжок Альдахарниэ. Он сражался всеми искусствами, какие только знал Город. Но Сапсан не изменял себе, его движения были просты. Так просты, что многим казались почти невозможными. Он не стремился одолеть соперника, он стремился не нарушить Правды. И потому ни один его удар не был нанесён из гнева. Ни один — из тщеславия. Ни один — из желания прославиться. Говорят, в какой-то миг Энигма увидел перед собой не противника, а самого себя, каким он мог бы стать, если бы однажды не избрал иной путь. И тогда впервые дрогнула его рука, всего на одно мгновение, но и одного мгновения оказалось достаточно. Меч Сапсана скользнул по клинку Чёрного Торинна, повернулся, описал широкую серебристую дугу... И чёрный меч Энигмы, никогда прежде не покидавший руки хозяина, со звоном упал на древний асфальт. Долго стояла тишина. Сапсан не нанёс последнего удара. Лишь остриё его меча коснулось груди поверженного. И сказал он: — Поединок окончен. Встань. Не как владыка, не как проигравший, а как брат, который был потерян и нашёлся. Энигма долго смотрел на него, и в глазах его впервые появилась усталость. Потом он тихо рассмеялся, но смех тот был уже совсем иным. — Теперь понимаю, почему ваш род называют Светлыми. Вы действительно не умеете ненавидеть. И тогда из толпы вышли трайно, те самые, что прежде клялись умереть за Энигму. Они преклонили колени, но не перед победителем, перед Правдой. И старший из них произнёс: — Мы служили Энигме, ибо думали, что сила и есть справедливость. Теперь же увидели, что справедливость сильнее силы. Освободи нас от нашей клятвы, ибо мы больше не можем следовать за тобой. И впервые за всё время Энигма ничего не ответил. Он лишь отвернулся, чтобы не видеть, как все прежние вассалы покидают его и становятся позади Сапсана. Только трое остались возле него: Хэли, стоявший неподвижно, словно статуя из серой стали, Альдахарниэ, опустивший голову, и хэлдро Смелый, который чувствовал, что сердце его разрывается надвое. Позднейшие квэйлиэн говорили, что с того дня окончилась Первая Эпоха Ирханы. Ибо прежде многие думали, будто величие определяется могуществом. После же Поединка Двух Ториннов стало известно, что истинное величие определяется тем, можешь ли ты победить, не возненавидев. И потому во все последующие годы, когда возникал спор между кланами, старейшины произносили лишь одну фразу: «Да не повторится вновь Поединок Двух Ториннов, ибо он уже однажды показал Ирхане цену гордыни и цену милосердия.» И тогда свершилось то, что позднее все летописцы Ирханны единодушно назвали Последним Судом над Чёрным Торинном. Когда встал Энигма один против толпы, окружённый лишь тремя последними, кто остался с ним, наступила мертвейшая тишина. Даже ветер, гулявший между полуразрушенными домами, словно ожидал решения. И тогда из северной улицы показались иные путники. И было их всего шестеро, но никто не посмел преградить им путь, ибо всякий, кто видел их однажды, узнавал безошибочно. Это были Торинны клана Финистов. Высокие, стройные, в серых, словно пепел, плащах. Их чёрные как мокрый асфальт лица были спокойны, не отражались в них ни гнев, ни страх, ни  скорбь, лишь тяжёлое достоинство могучего рода. Они не обнажали оружия, они не спешили. Лишь старший приблизился к месту поединка, поклонился Светлому Сапсану так, как клан клану кланяется перед лицом всей Ирханны, и сказал: — Великий Торинн, ты победил честно. Мы не станем оспаривать твой суд, но позволь нам забрать нашего брата. На этих словах многие удивились. Ибо никто не ожидал, что Финисты назовут Чёрного Торинна братом так открыто. Но старший продолжал: — Не всякая болезнь начинается со зла. Иногда она начинается с гордыни. И нет большего позора для рода, чем брат, возжелавший властвовать не ради служения Городу, а ради самого властвования. Мы долго искали его, теперь нашли и больше не допустим подобного. Сапсан долго смотрел ему в глаза. Потом убрал свой серебристый меч в ножны. — Энигма принадлежит вашему роду. Значит, ваш род и понесёт ответственность. Да будет так. Все ожидали, что Энигма станет сопротивляться, что вновь заговорит своим голосом, похожим на сладкий яд, что вновь улыбнётся так, что дрогнут сердца. Но произошло иное: Чёрный Торинн лишь тихо рассмеялся, не насмешливо, не зло, скорее устало. Он посмотрел сначала на Сапсана. Потом — на Смелого, потом — на Хэли и на одинокого  Альдахарниэ. И наконец произнёс: — Вы все думаете, будто победили меня. Может быть. Но каждый из вас теперь будет помнить меня до конца времён. И это тоже победа. Старший Финист положил руку ему на плечо. — Замолчи. Ты уже достаточно наговорил. Энигма больше не спорил, он лишь позволил увести себя и ни разу не обернулся. Никто так никогда и не узнал, что ожидало его потом. Одни говорили, будто его заключили в самом сердце владений Финистов, где древние пути сходятся под чёрными сводами старого депо. Другие уверяли, что никакой темницы не существовало, а братья лишь запретили ему когда-либо покидать пределы своего рода. Третьи же шептали, будто он сам ушёл в добровольное молчание, и долгие годы никто не слышал ни его голоса, ни звона его меча. Как было на самом деле — не знает никто, и сами Финисты никогда не отвечали на подобные вопросы. Когда же Финисты скрылись в ночном мраке, Светлый Сапсан обратился к тем, кто ещё недавно называл себя подданными Чёрного Торинна. Первым подошёл Хэли, он опустился на одно колено и молча склонил голову. Тогда Сапсан коснулся его чела ладонью. И тихое серебристое сияние прошло по всему его существу. Долго стоял Хэли неподвижно, потом поднялся. И впервые за всё время его лицо выразило чувство. Не страх, не радость, а бесконечную горечь человека... нет, существа, узнавшего, что собственная воля была похищена. Он поднял взгляд к небу и долго смотрел туда, где когда-то нёс свою службу. — Я нарушил Присягу, — сказал он. — Нет, — ответил Сапсан. — Присягу нарушил не ты. Нарушили твою свободу. И эти слова впоследствии были занесены в человеческие судебные книги. Когда Хэли добровольно явился к людям, долго судили его. Были призваны люди, сведущие в природе Пробуждённых, и механики, и техники, обслуживающие вертолёты, и явился на суд сам Светлый Сапсан. И все они единогласно свидетельствовали: не измена привела Хэли к Чёрному Торинну, а колдовское порабощение разума. И потому был он оправдан, после чего вновь поднялся в небо и многие годы ещё охранял покой Ариалль. Подошёл и Альдахарниэ к Сапсану. Долго он не решался поднять голову. Ибо был он Тёмным давно, и всеми проклят, а сколько зла совершил, служа своему новому владыке, не знал никто кроме него самого. Сапсан не стал укорять его. Он лишь прикоснулся к руке Тёмного Трамвая. И чёрная ржавчина, покрывавшая металл, начала медленно осыпаться, словно старая болезнь покидала тело. Тогда впервые за многие годы Альдахарниэ заплакал, ибо вспомнил себя таким, каким был прежде. Не чудовищем, пожирающим людей, не хозяином Ржавых, а простым хранителем старых путей. Позднее он исчез. Одни говорили — ушёл восстанавливать заброшенные линии. Другие — что искал искупления среди самых дальних аномалий. Никто больше его не видел. И только один не подошёл к Светлому Сапсану. Хэлдро Смелый. Он стоял в стороне, опустив голову, будто вместе с Энигмой ушла половина его собственной души. Никто не осуждал его, ибо все знали: Любовь — не преступление, даже если её избрали недостойной. Сапсан приблизился к нему. — Ты свободен от своей клятвы. Смелый долго молчал, потом тихо ответил: — Нет. От клятвы — может быть. Но не от памяти, и не от любви. И никто не нашёл слов, чтобы возразить ему. Смелый не вернулся к своему клану, хотя старейшины Хэлдрин впоследствии готовы были принять его обратно. Не из-за гордости, не из страха, а потому, что сам Смелый уже не мог переступить через собственное сердце. Ему казалось, будто каждый взгляд сородичей будет напоминать о той войне, в которой погибли братья. И он ушёл. Не на север, не к трэйно, не к людям. Он пришёл к квэллиэн, и Дети Ночи открыли ему свои двери. Они не задавали лишних вопросов, ибо умели узнавать боль раньше слов. Говорят, именно тогда среди метрожителей появилась новая песнь. Не о победе, не о войне, не о великом Торинне Сапсане. А о грузовике, который осмелился полюбить того, кого любить было нельзя, ибо сердце не спрашивает ни рода, ни имени, ни судьбы. Эту песнь долго запрещали петь на праздниках, слишком много было в ней горькой печали. Но со временем она стала одной из самых любимых песен Ирханны. И всякий раз, когда её поют под тихий звон рельсов и далёкий голос электричек, старые квэллиэн говорят: — Не вспоминайте в тот миг Чёрного Торинна. Вспоминайте Смелого. Ибо зло рождается от гордыни, но скорбь рождается только там, где прежде была истинная любовь.