Never Ending Story (История без конца)

      Старый тренировочный каток выглядит так же, как и всегда — или, по крайней мере, должен выглядеть так: ветхим, старым и знакомым, как его собственные пальцы. Джун наклоняется вперёд, опираясь на бортик, отделяющий его от льда, и наблюдает, как несколько крошечных новичков катаются вокруг своего тренера, который заставляет их попробовать выполнить поворот по дуге. Знакомое зрелище, или настолько знакомое, насколько это должно быть. Он не может точно определить, что именно он чувствует по сравнению с этим катком, часто используемым в качестве дополнительной тренировочной площадки, но что-то в нём всё равно его тревожит. Одно очевидное отличие, по крайней мере, легко заметить: Сихён выделяется посреди льда, несоответствуя своему образу и будучи вдвое выше в этом море маленьких фигуристов, окружающих его. Когда Сихён поворачивается и замечает его, Джун машет ему рукой с широкой улыбкой. Новички, увидев Джуна, полностью останавливаются на льду и начинают глазеть на него, поэтому Сихён строго наказывает маленьким утятам тренировать повороты на льду, прежде чем смещается к Джуну, который находится в самом конце катка. — Добро пожаловать домой, чемпион, — говорит Сихён и крепко обнимает его через бортик, за что Джун благодарен и с готовностью отвечает на объятия. — Лови, — говорит Джун, перебрасывая сувенир — пару олимпийских солнцезащитных очков из Милана — Сихёну, который ловко ловит их в воздухе. Сихён надевает их вверх ногами на голову, играет с ними некоторое время и делает селфи с Джуном. — Извини, что тебе пришлось нести всё в одиночку, — произносит Сихён с сожалением. — Я должен был быть там. Да, тебе следовало быть там, думает Джун. Он мог бы дышать свободнее, если бы Сихён был рядом, чтобы преодолевать бесконечные разговоры с прессой вместе с Джуном и утешать остальных членов корейской команды, ведь все остальные были такими молодыми и совершенно незнакомыми со всем этим безумием, что им нужна была надежная поддержка на каждом шагу. Но это Сихён больше всего на свете хотел быть там, но не смог попасть в команду. — Ещё есть Альпы, — легкомысленно говорит Джун. — Знаешь, ещё не поздно передумать. — О, сначала говори за себя, а потом говори мне, что делать, — Сихён морщится в ответ. — Чёрт возьми. Я не собирался быть ещё одним человеком, который уже сейчас поднимает тему «Следующего этапа», а тут я. — Ну, ты определенно не последний, ​​кто сегодня об этом заговорит. Сихён на мгновение изучает лицо Джуна, прежде чем тот начинает хмуриться. — Ах, эти жалкие придурки, — закипает Сихён в воздухе, словно сдерживая слова, которые вот-вот должны были вырваться. Джун на мгновение задумывается, кого именно Сихён имеет в виду, учитывая, что есть немало кандидатов, на которых можно было бы обрушить свой гнев от имени Джуна, но затем понимает, что это не имеет значения. — Ты уже говоришь прям как тренер, — говорит Джун, слегка улыбаясь. — Но давай потише, если не хочешь, чтобы тебя все услышали. — Я теперь больше не спортсмен национальной сборной с такими невероятно высокими требованиями, помнишь? Теперь я могу ругаться чертовски много. — Да, потому что ты, конечно же, хочешь, чтобы восьмилетние новички тебя подслушали и донесли до своих родителей. — О, меня все любят, особенно родители. Джун в этом не сомневается. Любимый многими, обожаемый всеми — это их Сихён, и он станет замечательным тренером, тем, кто им так нужен и кого они здесь очень ценят. Так что нет причин скучать по нему, ведь он всё ещё будет совсем рядом с Джуном на тренировочном катке национальной сборной. Точно так же, как не должно быть причин скучать по тем, другим, которые уже давно ушли. Сихён бросает взгляд на лодыжку Джуна. — Как она? — Разбита на четыре части, — говорит Джун, не видя смысла лгать. — Блять. Джун оглядывается, немного с болью. — Хён, серьёзно, они могут тебя слышать. Сихён игнорирует замечание Джуна и снова смотрит на него. — Ты незаменим. Ты ведь это знаешь, правда? Джун смеётся. Это звучит излишне резко, неубедительно. — Конечно, я такой. — Ни разу не был таким, по моему опыту, — говорит Сихён с многозначительным взглядом. Несправедливо предполагать обратное Сихёну, который большую часть своей карьеры фигуриста пытался стать вторым номером после Джуна, достойной заменой Джуну, когда это было необходимо — то есть, когда Джун ошибался. — Ты всегда будешь нашим чемпионом. Джун ничего полезного на это не может ответить, тем более ничего, что не было бы столь же убийственно правдивым — мы оба знаем, что это неправда, или, а что, если я больше не хочу им быть? — и Сихён, по крайней мере, избавляет его от страданий, кивая в сторону молодых фигуристов. — Помнишь, как мы это делали? Боже, как же ябыл плох в этом. — Никто не делает это правильно с первого раза, — напоминает ему Джун. — Кстати, они наконец-то скорректировали размер катка для фигурного катания? Здесь сейчас немного по-другому. — Помнишь сломанную петлю у вторых ворот? — Сихён фыркает. У Джуна от удивления отвисает челюсть. — Не может быть! Они до сих пор её не починили? — Нет, хах, а первые ворота всё ещё разваливаются, если на них неправильно посмотреть. Джун проводит пальцами по верхней части бортика. Он помнит, как впервые коснулся этого борта, когда ему было девять лет, когда тот казался и ощущался таким же высоким, как он сам. Он думает, что до сих пор помнит ощущение льда, ледяного, непреклонного и беспощадного, когда он впервые упал здесь, на противоположной стороне катка. Следующее поколение фигуристов пытается сделать то же самое. Некоторые всё ещё преуспевают, а некоторые всё ещё терпят неудачи. Некоторые поднимаются после падения и пробуют снова. Некоторые не поднимаются. Всё то же самое. Всё по-прежнему знакомо. Так что изменился не каток и не люди, которые его сейчас заполняют. А он.

∙ ∙ ∙

      Вернувшись домой из Милана, он проспал день. Когда сон закончился, он встретился с друзьями и посмотрел пару фильмов. Ужинал в ресторанах, послушно позировал для фотографий, когда его узнавали, и раздавал автографы по просьбе. Отвечал на просьбы об интервью и выступлениях, отказываясь от большинства, за исключением нескольких, от которых не мог отказаться. Каждый день ходил в физиотерапевтический и реабилитационный центр, а каждые два дня посещал специалистов. Много улыбался и смеялся. Через неделю, когда на улице потеплело и земля начала оттаивать, он отправился на неспешную велосипедную прогулку вдоль реки. Через полчаса он обнаружил, что напевает случайную мелодию из своего плейлиста. Он кивает в такт. Отбивает ритм пальцами. Мечтает о повороте, вращении, вытягивании руки, как раз в тот момент, когда он поворачивается на одной пятке. Может быть, он поднимет голову к небу, слегка опираясь на плечо, и переходы будут плавно перетекать в музыку по мере замедления темпа. Может быть, даже небольшое вращение в самом конце. А потом… Его ноги замедляются. И велосипед останавливается. Куда же всё это уходит, рассеянно думает Джун. Вся та радость, которую ты источаешь собой. Куда она девается, когда ты изливаешь её прямо из своего сердца, чтобы свободно отпустить? Что делть, когда, кажется, ничего больше не осталось? Никакого запаса радости не осталось ни в одном уголке тебя, куда можно было бы зацепиться и покопаться? Это то, что люди делают, вероятно, постоянно. Находят что-то новое, что можно полюбить, находят что-то ещё, чего можно жаждать, чтобы снова с готовностью полностью и целиком отдать себя чему-то. Но, с другой стороны, может быть, ему уже достаточно повезло, что он нашёл хотя бы эту единственную вещь, на которую хотел поставить всю свою жизнь. Даже думать о поиске чего-то другого сейчас, потому что… что, потому что после пятнадцати лет это вдруг стало невыносимым? Потому что теперь вдруг стало невозможно даже удержать одну-единственную мечту? И с каких это пор результат имел значение? Когда всегда был только он, один на одиноком холодном льду, с музыкой в ​​качестве единственной компании. С каких это пор все изменилось? Изменилось ли? Джун моргает. И вдыхает. Ничего больше не изменилось. Река всё ещё течёт, его город всё ещё гудит, и фигурное катание будет продолжаться с ним или без него. Ничто из того, что он делает, ничего не изменит. Поэтому он трогается на своём велосипеде, как всегда продолжая бороться, и позволяет ему везти себя мимо знакомых пейзажей парка, своего города, пока само их присутствие снова не успокаивает его — пока он не натыкается на большую рощу деревьев, на тонких, нежных ветвях которых распускаются белые бутоны. Словно ведомый чем-то невидимым, он снова останавливается. Нежно, так нежно, словно мягкая мелодия в ре-миноре, они трогают его за душу.

∙ ∙ ∙

      Его предупредили, чтобы он держался подальше от льда и обеих лодыжек как можно дольше, а это недолго. Недолго, если он собирается участвовать в чемпионате мира, а это необходимо, если Корея хочет сохранить больше одной квоты на следующий год. Что, конечно же, и нужно. У катка он открывает новую коробку с коньками. Он уже по их внешнему виду и размеру понимает, что они ему не подойдут. Его охватывает ледяное, айсберговое спокойствие, обжигающий холод проникает в поры кожи. Он берет конек и сжимает пальцы на его кожаной поверхности. Его так и тянет бросить его об стену и наблюдать, как он разбивается. Ему приходится бороться, чтобы позволить моменту пройти сквозь него, позволить мысли истончиться, рассыпаться на осколки, позволить порыву, мысли и моменту подняться в далёкую высоту и исчезнуть, словно их никогда и не было с ним. Каждый раз, когда ему это удаётся, кажется, будто эти мысли уносят с собой то, что от него осталось, понемногу, так что что-то внутри него деградирует и рассеивается вместо них. Он надевает коньки и выходит на лёд.

∙ ∙ ∙

      Джун просыпается в темноте и чувствует рядом с собой тёплый комочек. Его кот выглядывает из-под одеяла. Когда он протягивает руку, кот нежно обнюхивает его ладонь, а мягкие усики щекочут кожу. Кот сворачивается калачиком рядом с Джуном и засыпает. В этот длительный момент он чувствует себя довольным. Медленно он тоже засыпает, прижимаясь к тёплому комочку рядышком.

∙ ∙ ∙

      В течение двух недель он пытается вернуться к более интенсивному режиму тренировок, который он использует для подготовки к соревнованиям. Физиотерапевты говорят ему Ни в Коем Случае, Даже Не Думай Об Этом, даже если у него есть какие-либо планы продолжать кататься на коньках в будущем; его тренер и инструктор категорически согласны, что ему не следует прикасаться к конькам несколько недель, прежде чем снова попробовать. Поэтому он не сможет поехать на Чемпионат мира, а это значит, что его младшие едут без него и после возвращаются домой разочарованными. Они катались так хорошо, так красиво, сделали всё, что могли в сложившихся обстоятельствах, и Джун не мог не гордиться ими, но реальность редко бывает благосклонна, и они не смогли бы удержать свои позиции без Джуна, о чём им постоянно напоминают новостные статьи, показывая, в какую бездну погружается корейское мужское фигурное катание без их Ча Джунхвана, который должен был бы держать оборону, чтобы новые, талантливые юниоры наконец-то получили свой шанс. А потом следует поток других постолимпийских заявлений. Распад различных команд, уход из спорта и слухи о том и другом. Юма берёт годичный перерыв и не даёт никаких обещаний относительно того, что будет дальше. Каори уже ушла. Джейсон закончить соревноваться, а может и нет, но возможность увидеть его на соревнованиях в следующем сезоне маловероятна. Миша наслаждается жизнью, и вполне заслуженно. И Илья… Джун отправил ему сообщение с поздравлением по поводу очередной победы на чемпионате мира, Илья поблагодарил его, и с тех пор ничего не было. Хотя Джун и не ожидал ничего подобного. Члены американской команды полностью заняты туром по стране, выступая с ледовыми шоу, а Илья вместе с Алисой являются главными звёздами. Время, когда Илья нуждался в нём, давно прошло, и Джуна это не беспокоит. Бывали времена, когда Джуну тоже нужна была помощь, и в конце концов он повзрослел, как и Илья, теперь с хорошей поддержкой, которая помогает ему в трудные моменты, и, в свою очередь, он поддерживает молодых американских фигуристов и тянет их вперед. И да, в то лето — в ту осень, в тот год — когда Джуну было больно просто стоять и дышать, Илья был рядом. И да, это помогло. Но Джун не держит зла ​​на Илью за то обещание, которое он дал… за то, что он сказал. Это было целую вечность назад, для них обоих, и сейчас бессмысленно об этом думать, ведь Джун никогда не сможет сравниться со страстью Ильи ни тогда, ни сейчас, пока он еще катается на коньках. А Илья… Он не думает об Илье.

∙ ∙ ∙

      — Понятно, — говорит Джун, когда пауза затягивается слишком долго. — Мы просто хотели сообщить вам об этом до объявления, — говорит Йе по телефону. Его голос ровный, даже беззаботный, несмотря на то, что он, должно быть, чувствует. Почти удивительно, подумал Джун, что он ещё не уронил телефон. Нужно приложить усилия, чтобы снова превращать мысли в слова. — Спасибо, что подумали обо мне и сообщили. И мне очень жаль. — Всё в порядке. Я действительно думаю, что это правильное решение, — произносит Йе после паузы. — Таким образом, у неё хотя бы будет шанс на лучшее будущее. Шанс на лучшее будущее. Джун не спрашивает о том, каким может быть это будущее теперь, когда единственная существующая корейская пара по танцам на льду решила распасться, или об их индивидуальных планах, или о том, увидит ли он их вообще на следующем чемпионате Кореи, или вообще когда-нибудь. У Йе, вероятно, пока нет ответов, и Джун не уверен, хочет ли он вообще знать, знать окончательно всё, чтобы встретиться с этим лицом к лицу. — Надо бы встретиться, когда я снова буду в Канаде, — говорит Джун, выбирая более безопасную фразу. Или не такую безопасную, поскольку Джун еще не знает, когда он снова будет в Канаде. Будет ли он вообще на следующем этапе Гран-при. Йе, любезно, ничего из этого не комментирует, хотя сам прекрасно об этом знает; он лишь от всей души соглашается снова встретиться с Джуном и сообщает ему, что Ханна тоже ему позвонит. После этого Джун смотрит в потолок и некоторое время не двигается с кровати. Годами Ханна и Йе были единственными, кто всегда был рядом с Джуном на международных соревнованиях, и что бы ни случилось, хорошее или плохое, он легко мог веселиться вместе с ними, а потом даже и плохое становилось лучше. Так всегда было. Но теперь… И теперь… Шанс на лучшее будущее, думает Джун и закрывает глаза.

∙ ∙ ∙

      Он привыкает к утренней рутине: тренировки вне льда, чередование занятий с разными физиотерапевтами. После обеда он посещает мероприятия, которые больше не откладывает на неопределённые даты: фотосессии, интервью и шоу, которые с удовольствием бы уделили ему время. Агентство, с которым он заключил контракт, обещает поддержать его во всём новом, что он захочет попробовать. Лицо, предназначенное для экрана, уверяют они его. Он слышит это не в первый раз, и, возможно, не в последний, так что ему повезло, и он благодарен, и ему очень нравится каждый момент знакомства с новыми людьми. Ему еще предстоит отвечать на вопросы о своём будущем, о том, не потерял ли он интерес к фигурному катанию, действительно ли он рассматривает возможность возвращения к актерской карьере, что он думает о своих шансах завоевать медаль на следующей Олимпиаде, учитывая, что в этот раз он упустил её так близко, но он отвечает на все вопросы безупречно сложенными фразами и уверенными улыбками. Он много улыбается и смеется, потому что смех легко может стать искренним. Он думает о невыбранных путях. Он не думает о неустанном, постоянном притяжении льда. Вечером он возвращается к пробежкам. Весна, и всё снова зеленое. Зеленое и белое. Вишневые деревья повсюду, ветви густые и тяжелые от цветущих цветов, и лепестки проносятся мимо него с каждым дуновением ветерка. Он разворачивает руку и ловит лепесток ладонью. Еще несколько лепестков летят к нему. Он останавливается и смотрит на деревья. Его рука падает, но его взгляд и дыхание замирают, а затем и вовсе останавливаются. Там, среди белых цветов, стоит что-то несоответствующее. Что-то, что не должно вписываться в эту картину, и всё же, каким-то образом вписывается. — Хэй-хэй, — говорит Илья с самой яркой улыбкой на лице.

∙ ∙ ∙

      Джун просыпается в темноте, чувствуя тепло у себя под боком. Илья не спит, сидит на кровати, смотрит перед собой, выглядит отстранённым и загадочным. Джун наблюдает за ним некоторое время, пока его глаза не привыкнут к темноте, чтобы он мог хотя бы мельком увидеть выражение лица Ильи. Илья смотрит в угол кровати — или, как понимает Джун, на лодыжку Джуна, словно она однажды убила его бабушку и дедушку и разрушила всю его семью, и он до сих пор не может понять, как ему следует с этим справляться, если вообще должен. Что-то сжимается в груди Джуна. Он касается руки Ильи кончиками пальцев. — Хэй. Илья поворачивается и встречается взглядом с Джуном. Улыбка медленно и постепенно расплывается по лицу Ильи, словно одинокая капля дождя, мягко струящаяся наружу. Кровать прогибается под тяжестью тел, палец под подбородком Джуна наклоняет его голову вперёд, а рука касается щеки. И тут Илья наклоняется для поцелуя. — Мог бы и предупредить меня, что ты приедешь, — говорит Джун после, едва заметно упрекая, стараясь звучать не запыхавшимся. Илья прошлой ночью был не в настроении говорить. Не то чтобы он когда-либо откровенно рассказывал о своих перемещениях или о том, о чём он думает в тот или иной момент, но… — Да, я мог бы, — лениво отвечает Илья и прижимается к Джуну. — И пропустил бы выражение твоего лица, когда ты увидел меня под деревом, так что нет. Илья, кажется, слишком доволен собой, просовывает одну руку под голову Джуна и свободно треплет его волосы, дергая их то в одну, то в другую сторону. Джун позволяет ему это. — Почему бы тебе не насладиться этим, пока у меня ещё остались волосы, — говорит Джун. Джун практически слышит, как Илья пытается понять смысл его слов и обдумывает намёки. — Подожди, подожди, подожди, подожди, тебе всё равно нужно стричь волосы? — спрашивает Илья, наполовину поднимаясь с кровати, когда приходит к неизбежному выводу. — Я думал, ты был освобожден, исключен, что-то-сделан, с той золотой медалью, которую ты выиграл в прошлом году. — Мне всё ещё нужно идти на сборы этим летом, и стрижка обязательна, разве я тебе не говорил? — Илья выглядит совершенно потрясённым этой перспективой, а Джун не сдерживает закатывания глаз. — Боже мой, почему все так зациклены на этом? Это же просто волосы. Илья печально проводит пальцами по волосам Джуна. — Это не просто волосы. Это твои волосы. — Ах, значит, ты всегда любил меня только за мои волосы, — подмечает Джун с улыбкой. — Абсолютно единственная причина, дада. Джун, наклонив голову, обхватывает пальцами локоть Ильи и притягивает его к себе. — А, так это правда? Илья, широко улыбаясь, наклоняется, чтобы снова поцеловать его. — Ну, я полагаю, они должны отрасти, так что это совершенно исправимая, несущественная проблема, — говорит Илья, как будто это единственная причина, по которой он лично позволяет этому происходить. — Хорошо знать, что хотя бы некоторые вещи можно легко исправить, — выдавливает Джун самым сухим голосом, на который он способен, хотя это правда. Возможно, это самое лёгкое, что можно восстановить из всего, что можно потерять. Илья замолкает, хороший настрой исчезает с его лица. — Тебе будет всего двадцать восемь, — резко говорит Илья. — Не стоит списывать это со счетов. Дело не… дело не в том, чтобы вообще списывать со счетов следующую Олимпиаду. Джун не очень-то хочет об этом говорить, даже с Ильёй. Но они не разговаривали. Ни в каком-либо содержательном смысле. Во всяком случае, с той ночи в Милане. Так что им следовало бы. Следует. Джун смотрит в потолок. — Илья, — медленно начинает Джун, — я никогда не утверждал, что я умный, но я всё ещё могу распознать дверь, когда мне на неё указывают, и я могу понять, когда от меня ожидают, что я выйду через неё. А бороться с этим означало бы переосмыслить идиотизм и назвать его безумием. Еще четыре года, снова и снова повторяя одно и то же, ожидая другого результата, когда тебе уже скрупулезно объяснили, что не стоит ожидать ничего, даже отдаленно напоминающего справедливость. Так что, может быть, тебе стоит найти что-то другое, к чему можно стремиться. Что-то другое, чему ты с готовностью отдашь себя, даже если сердце снова будет разбито. По-видимому, именно так поступают люди. Делают это даже сейчас. Шанс на лучшее будущее. Когда Джун смотрит на него, Илья смотрит в ответ, пораженный, словно Джун нечаянно ударил его в самое больное место своими словами. Джун на мгновение закрывает глаза. Открыв их снова, он пытается улыбнуться. И это оказывается не так сложно, как он думал. — Это не… Всё в порядке, Илья. Я знал… мы все это знали. Ничего не изменилось. Но Илья не собирается успокаиваться. Илья переворачивается на него сверху, крепко обхватив руками плечи Джуна. — К чёрту их. К чёрту их всех значит, — говорит Илья, каждое слово звучит резко и язвительно. — Потому что ты не позволишь им победить, и ты никуда не уйдёшь. Иногда у тебя нет выбора, хочет сказать ему Джун. Но Илья никогда этого не поймёт. Или, по крайней мере, Джун не хочет, чтобы тот понял. Илья, возможно, был измучен одной неудачей, но это должно — обязательно — остаться одной ошибкой, а не серией ошибок, которым он в конце концов поддастся. Джун хочет, чтобы его чествовали только успехи. — Ты прав, — примирительно говорит Джун. — Я не прав, понятно? Я никуда не уйду. А он не собирается уходить. Он не может уйти, ни сейчас, ни в ближайшее время. Он принадлежит Сеулу, он принадлежит Корее — в переносном, а может быть, и в буквальном смысле, со всеми обязательствами, от которых он не собирается освобождаться. Так что, с дверью или без, он не собирается уходить в ближайшее время, но он может… он может просто перестать пытаться переосмыслить безумие. Смягчиться. Попробовать полюбить что-то другое. Чтобы это хотя бы… причиняло меньше боли. Но Илья, кажется, не успокаивается. Его глаза становятся острее, злее. — Ты серьёзно… — Илья кладёт руку на плечо Джуна и крепко сжимает её. — Ты действительно обдумываешь всё это, потому что думаешь, что ты нам нужен? Потому что ты им нужен? Он не уверен, когда он стал таким откровенным для Ильи. Когда произнесение простой, утешительной лжи перестало быть опцией. — Ты давно во мне не нуждался, — наконец произносит Джун. Что, как думает Джун, по крайней мере, не ложь. — О, даже не знаю, — бросает в ответ Илья. Легкомысленно, с острой ноткой, которая начинает казаться зазубренной. — Меня могли бы найти на улице Милана одним утром, если бы ты не отговорил меня от этого поступка той ночью. — Даже не смей, — говорит Джун, тяжело поднимаясь на локтях. — Никогда не шути на эту тему. Каким-то образом это смягчает даже самые острые углы Ильи. — Я знаю, я знаю, ты убьешь меня, если я сделаю что-нибудь настолько глупое, — отвечает Илья с ужасной нежностью. — Просто… ты нам ничего не должен, хорошо? И уж точно им ты не должен ни капли. Он знает, что не должен. И, возможно, на данном этапе он должен себе чуть больше. Так что всё будет хорошо. Всё в порядке, больше не хочется испытывать боль, и даже хочется чего-то другого для себя. Это нормально. Это имеет смысл. Совершенно разумно, даже. Илья ещё долго смотрит на него, прежде чем бодро сказать: — Итак, я подумываю о том, чтобы взять перерыв в этом году, — просто. И легко. Как будто его отсутствие не повергло бы мужское фигурное катание в почти полный хаос. — Я не знаю, хочу ли я, чтобы моя жизнь определялась только фигурным катанием, поэтому мне просто нужно время, чтобы во всём разобраться. Это не большой сюрприз, учитывая то, что Илья говорил СМИ и что распространяется в сети. И победа на чемпионате мира никогда не станет ответом на все вопросы, Джун это знает. — Хорошо, — говорит Джун как можно мягче и кладёт руку на руку Ильи. — Да, если и есть подходящий момент, чтобы сделать перерыв и решить что-то, то это будет следующий сезон. Если ты этого хочешь, то… — …но это я, и это то, чего я хочу, — Илья резко оборачивается и устремляет взгляд на Джуна. — Ты можешь жить без этого? Действительно ли ты хочешь оставить это позади? Сможет ли он жить без этого? Сможет ли? — Джун, посмотри на меня, — голос Ильи почти мучительно нежен, в отличие от его руки, которая снова крепко сжимает плечо Джуна. — Ты вообще знаешь, хочешь ли ты этого? Ты вообще знаешь… И вдруг Джун вырывается из объятий Ильи. — С каких это пор мои желания имели значение? С каких это пор мои желания изменили что-… Джун отпускает руку и сжимает её, чтобы она не начала дрожать. Ничто из этого не похоже на правду. Он зашёл так далеко, потому что всегда любил это и ни о чём не жалел. Он зашёл так далеко только потому, что он всегда этого хотел. Отказываться от этого и всё это отрицать —и что же ему теперь делать? — Прости, я… — Джун прижимает кончики пальцев к векам и позволяет себе дышать. Илья убирает пальцы Джуна от лица и отводит выбившиеся пряди волос с его глаз. — Тогда давай найдем тебе этот ответ, — говорит Илья.

∙ ∙ ∙

      — Твой обратный рейс завтра утром, а послезавтра у тебя ещё одно ледовое шоу, — напоминает Джун, даже его самого, словно силой вовлекая в происходящее, подталкивают к действию. — Так что, может быть, хороший ночной сон — лучший вариант, чем нечто, которое ты сейчас замышляешь? Илья пожимает плечами, ничуть не заботясь о последствиях. — Пфф. Сон переоценен. Джун проводит рукой по лицу. — О боже, это совсем не так. — Ладно, хорошо, это совсем не так, он совершенно недооценен, но позволь напомнить, что ты не начальник мне, — говорит Илья, продолжая распоряжаться Джуном и таща его в знакомое место. Возможно, даже слишком знакомое, начинает подозревать Джун. Точные масштабы плана Ильи становятся ясны, когда Джун оказывается перед до боли знакомым зданием, а затем из него появляется столь же знакомый мужчина, который неторопливо подходит к ним и вкладывает связку ключей в руку Ильи. Оказавшись внутри, и глядя на знакомый ледовый каток, Джун возмущается, и с обвинением и предательскими нотками в голосе спрашивает: — Ты в этом замешан? — Конечно, нет, — отвечает Сихён в раздражающе весёлом настроении. — Если кто-нибудь спросит, я скажу им, что он украл у меня ключи, предварительно сбив меня с ног сальто назад, так что я ничего не знаю, ничего не слышала и ничего не видела, и так далее. И да! Я планирую выставить счёт Лесной службе США за всё, что он может активно или пассивно сломать. Может быть, мы наконец-то починим ту петлю. Так что, собственно, давай, отрывайся. — Конечно, выставь им счёт, — вставляет Илья, уже садясь на скамейку, чтобы завязать коньки. — Они мне и так многим обязаны. Сихён исчезает, слегка помахав Джуну, а Джун смотрит на свои коньки, ожидающие его на скамейке. Он не задумывается и не раздумывает ни секунды, потому что в мгновение ока зашнуровывает коньки, его пальцы сами знают, как это сделать, без единого сознательного действия или импульса со стороны мозга. Закончив, он разглаживает носки ботинок кончиками пальцев, как всегда. Калитка распахивается с громким скрипом, именно тем звуком, который Джун до сих пор помнит. Илья уже вышел на лёд, поэтому он отступает назад и встречается с Джуном у края катка. — Вот и оно, — тихо шепчет Илья. Он прижимает руку к щеке Джуна, большой палец задерживается на уголке его губ. — Вот что это, — шепчет Джун в ответ. — Этот лёгкий толчок на краю твоих губ, вот здесь, перед тем, как ты улыбаешься. Этот взгляд в твоих глазах, когда ты рядом со льдом. То, как ты вдыхаешь, когда начинается музыка. Выбирай, — Илья отпускает руку, с лёгкой, душераздирающей улыбкой. — Я скучал по этому. По всему этому. — И я скучал по тебе, — говорит Джун, хотя у него сжимается горло, и слова становятся невозможными. Илья замирает. Он ничего не говорит. Он не смотрит на Джуна. Он лишь тянется к руке Джуна и осторожно подносит её к своим губам, чтобы поцеловать, почти благоговейно, прежде чем наконец сказать: — Я знаю это чувство. Иногда не всё происходит само собой, когда говоришь правду. Не всё должно рушиться под тяжестью. И иногда, возможно, можно снова обрести радость, даже если, обретя её, ты почувствуешь невыразимую, глубокую боль в груди, такую ​​сильную, что на мгновение забудешь, как дышать. Илья возвращает руку Джуна к его бортику и одаривает его яркой, озорной улыбкой, глаза его сверкают, прежде чем снова отстраниться и выйти на лёд. Джун проводит рукой по бортику у своей стороны. Он помнит это. Помнит, как это когда-то ощущалось от толчка его руки, гораздо меньшей, чем сейчас. Тот единственный раз, когда он упал на этот самый лёд, ледяной и беспощадный. И тот единственный раз, и много раз после этого, когда он поднялся. — Ну? — спрашивает Илья, высоко подняв одну бровь. С центра катка. Он помнит ощущение волос на лице, первые шорохи прикосновения лезвий ко льду. Какое чувство свободы он тогда испытывал. Какое чувство свободы он испытывает всегда. Как это чувствуется сейчас. Илья ждёт. Лёд снова манит, нежно тронув его сердце. И Джун ступает на лёд. ____________________________________________ КОНЕЦ