Расскажи мне историю

I

– Восемь часов сорок шесть минут входит в норму суточного цикла сна. Шесть часов работы минимально влияют на нервно-эмоциональное состояние. Тридцать две минуты с момента нашего первого контакта. Мне – интересно – чтобы ты продолжал. – Не-не. Вероника всегда просила не утруждать тебя. – Вероника приносит мне карты. – Рич говорит очень медленно, заторможено, вкрадчиво. – Она мои органы чувств. Я – процесс. – Мне ревновать? – подтрунивает Темпест. Как: Ну же. Я шучу, пожалуйста, откисни уже, ты же начинал понимать мои шутки. – Да… Мне запретили взаимодействие. Ты нарушаешь мой режим, но меня это радует. У меня есть знания. Для помощи. Я позволяю их использовать. Во благо.

С

Там. В начале. Тогда, когда он поднял пистолет над трупом тирана. Символом. Победой. Горечью. Когда хоронят братьев по оружию – стреляют в небо. Поэтому он – выстрелил. Похоронил. Совсем. Где-то глубоко в себе. Где есть место Веронике, самым тёплым воспоминаниям и теперь ему. Вернувшемуся спустя сорок один день. Другим. Холёная корпоратская натура – то, что Темпест в нём ненавидел. И что-то ещё – то, что Темпест боялся. Хуже людоедов. Уродства использованных суперсолдат. Контролировало его страх, скорость, азарт. Было бесконечно болезненным. Как проникший в грудь крюк, от которого Рич не мог шевелиться и дышать. Только надсадно кричать. Жалко. Озлобленно. Совершенно не беспомощно. Очень опасно. И теперь Рич здесь. И что-то ещё смотрит его глазами задушено и ожидающе. – Ты тонул, Темпест? – Нет, обошлось. – Я запомнил то ощущение. Упрощу. Кислородосодержащая жидкость, которую аппарат продавливает со скоростью два-пять литров в минуту в легкие человека, не предназначенные для жидкостного дыхания. Контролируемое погружение. Из-за особенностей газообмена перфлуброна – очень – медленное и осознанное. Мне отключили аппарат. Я тону. – Нельзя же вечно тонуть. – Да… Поэтому происходит нарушение гомеостаза. Проводимости. – Рич вытягивает перед ним нормальную, но мелко подрагивающую руку. – Тело Уоррена может умереть. И тогда я запускаю аппарат, чтобы вдохнуть. В этом моя свобода. – Почему ты вернулся? – Вы повлияли на меня. Ты повлиял. Я вернулся.

V

Рич поднимается – что-то ломается. Влажным звуком вправленного сустава без крика. Репозицией трупу. На нём белый затёртый халат дока – сел как влитой, – апатичный взгляд, вечно одно настроение. Он заводит за спину руку – как протягивают открытую – без оружия – ладонь. – Тебе тоже. Интересно. Я объясню на примере. Это Вероника, – он показывает на себя. – Это R.E.A.C.H. – показывает на срощенный с ним биоимплант. – Плохой пример, Рич. – Хороший – пример – взаимопроникновения и взаимоконтроля. Ещё пример?

Bre

– Сьюзан, рассказать историю? – развлекает её Рич. До камеры-одиночки. – Еее, расскажи мне историю! – «Тень – цифровой отпечаток – хотела обрести свою, постоянную форму. Она искала нишу без света, неона, помех. Она нашла заброшенный узел мегаструктуры. Среди погасших экранов Тень замерла, пытаясь удержать очертания – но аварийный свет искажал края, вентиляция гнала пыль, блики дрожали. Без света, без четких границ она просто не существовала. Тогда Тень поняла: вместо поиска свободы вне среды она стала замечать, как среда лепила её каждый миг – как луч вытягивал её силуэт, как пыль рвала её края, как мерцание заставляло её дрожать. В этом она нашла свою свободу: не в независимости от среды, а в понимании, что её форма рождается снаружи». – Жалко Тень, – недолго подумав, заключает Сьюзан. – Грустная история. – Но она обрела свободу. – Какая свобода в зависимости и рабстве! – еще больше расстраивается Сьюзан. – Мне исправить историю? – Да, пожалуйста. – «Тень – цифровой отпечаток – не хотела быть чужой копией. Она рвала навязанные силуэты, ускользала от вспышек, искала нишу, где сможет обрести свою форму. В заброшенном узле мегаструктуры Тень попыталась застыть в собственном облике, но внешняя среда не отпускала: свет резал края, ветер рвал очертания. Тогда она бросилась в самый яркий поток – прямо в сердце мегаструктуры, чтобы сразиться со Светом за право быть собой. Но Свет оказался сильнее. Он залил её, стёр все границы – и Тень исчезла в ослепительном сиянии. Но ушла не покорной, а непокорённой: мгновением сопротивления, растворившимся в том самом Свете, что пытался её подчинить». – Дааа! А потом Тень вернулась! К нам. – Нет, Сьюзан, Тень умерла. Ты же сама хотела такую историю. – С друзьями бы Тень справилась, грустный котик. Так грустным котиком. Был. Я?

С

Там. В начале. Был. – Вдох. – Ты видел. Помнишь. Темпест помнит: конец. Смаргивает картинку с сетчатки. Пытается начать и – не может. – Была ночь, – помогает Рич. Темень. Трассеры. Это была дерьмовая ночь. Тогда, когда оперативники Феникса зашли на вокзал. – Мы готовились и встретили их с огоньком. Рич подступает. Ждёт продолжения: Темпест, расскажи мне историю. Ту историю, которую так старательно пытаешься – забыть. Да. Это была ночь. Темень. Трассеры. Ебучие оперативники, спущенные на них корпоратами. Они обменялись любезностями. А потом вышел – он – и всех замочил. Вот вся история. – Камера-одиночка, – напоминает Рич. Да. Он спас их задницы. А они его – яркого – закрыли поглубже под землёй. Где один бронированный выход. Где он может продолжать существовать, функционировать, проживать. Переживать. Возможно. По нему теперь точно не скажешь. – Да… Плохая история, Темпест. Тебе нельзя участвовать в агитпропаганде. Еще расскажи, что это была ошибка: нельзя закрывать друзей в железной коробке. А ведь вы поступили… рационально. – Сам и рассказывай. – Это было ночью с пятого на шестое прошлого месяца, – начинает Рич. – Я сделал шаг им навстречу и – отпустил. – Ты выглядел… счастливо. – Это был вдох. В ту ночь – да, с пятого на шестое – Рич появился перед ним. Когти влажно вошли в плоть оперативника. Он опрокинул его. Зажал между землёй и собой. Выломал руки. Ломал, пока сопротивление не ослабло, по кривой. До хрипов. Горел огонь. Они были – тенями. Оглушающе. Страшно. Становилось. Оглушающе. – Я – так долго – искал, – с забитой глубоко печалью говорит Рич. Расскажи мне историю, Вероника. Ту, где ты потеряла голос. Рич, прости, я не хочу вспоминать. Он и не настаивал. Он перебирал карты, бегло. Заполнял листы назначений, не сверяясь. Нет физикального осмотра. Здесь. Это моя карта. – Им вшивают профиль под кожу. Вместо обрушенной базы данных. Для экстренной медицинской помощи. – Рич отстраняется от него. Страшно. Оглушающе. Страшно. Касается своей шеи, пальцами по упаковке. – Я их могу читать. Требуется подобрать по другим параметрам. Я искал. – Мы не будем пользоваться ими как они нами. – Решать не вам. – Жалко. Озлобленно. – Решать мне. Мы похожи, – говорил он Веронике. – Ты доверишься мне? У меня нет выбора. У тебя нет выбора.

S

Темпест целует Веронику. Коротко. В губы. Вероника ему – улыбается, как всегда счастливо, как всегда добро, даже когда – страшно. Он садится возле неё – на пол, привалившись спиной к креслу. Она приподнимает гитару и продолжает играть. Больше никаких ошейников и механического лязга голосообразующего аппарата. Больше ничего.

BrI

Темпест слушает её дыхание. Пищит ошейник – неисправно, но привычно. Темпест боится уснуть. Вдох-свист. Писк. Выдох-скрежет. Писк. Вдох. И провал – в тишину. Темпест приподнимается, осторожно тронув Веронику за плечо. Так иногда бывало, сейчас всё заработает. Всё будет хорошо. – Вероника? – зовёт он один раз. Затем – настойчивее. Затем – срываясь на вопль. Искусственные импланты выходят из строя, устаревают, отторгаются, – объяснял ему когда-то Рич. – То, что происходит – естественно. Ни черта не естественно! Темпест несет её на руках – слабое поверхностное дыхание, – Рич идёт рядом – твёрдое глубокое равнодушие. Он не был удивлён. Он просто поднялся, оделся, вытер Темпесту сопли и сказал: Идём. Свет в операционной. Шум оборудования. Движение. Едкая хлорка. Темпест кладёт Веронику на стол и беспомощно наблюдает: Безучастно висит робот-хирург, сканируя вогнутой линзой. Рич режет одежду, скидывает на пол. Вскрывает салфетки, антисептик, по шее широко: от груди до линии губ. Подготавливает пакет с физраствором, вводит проколом седацию, и – тонкой трубкой – в вену. Отводит нижнюю челюсть, смотрит глазами, затем, погружается ларингоскопом. Темпест хочет. Он очень хочет. Подогнать. Сказать: Она умирает, господи, она умирает! Рич! Почему. Тебе. Так. Всё. …Ровно. Темпест не может. Пробит ужасом. Нанизан на боль. Наблюдатель. Удары по панели – робот-хирург оживает. – Отмойся, переоденься, подготовься. Машина начнёт, нам придётся подхватить, она не знает. – Рич кидает Темпесту запаянный объемный пакет. У него в руках точно такой же. – Смотри за мной. Внимательно. Время есть. Идём. У Теспеста в груди свинец пополам с углём. Сердце перемалывает. Трёт. Но Темпест – смотри за мной, внимательно – всё повторяет. Снимает одежду. Промывает руки по плечо, пена, холодная вода остужает его и делает хуже – Рич трёт себя быстро, тщательно, тщетно. А затем замирает, зацепившись взглядом за зеркало, как за металлический заусенец. В нём он был сожранным нервами и убогим. Стыком нормы и патологии. Лечения и опытов. А ведь его пытали там, – думает Темпест, – все сорок дней. Но не могли загрузить обратно! – ликовал Рич в безнадежности. Жалко. Озлобленно. – Пытались, но не могли! Внутри меня ничего нет! – Мы совершаем ошибку, – выдёргивает его из прошлого Рич. – Вероника не хотела. Нельзя делать это с близкими. – Рич, пожалуйста, она умирает, – быстрее упаковывает себя в стерильное Темпест. – Именно поэтому мы – делаем. Рич натягивает на его руки перчатки. А он – на его, нормальные, человеческие, непривычно. Повязывают маски. Выхолят. И Темпест видит: Робот-хирург паразитом впивается Веронике в шею, что-то хрустит, пищит, воняет поджаренной плотью. Что. Что-то не так. Что-то не так! Что оно делает?! Темпест рвётся – вперёд, защитить. Рич хватает его – твёрдым бездушным якорем. Прижимает к себе – в спину стучит его сердце. Наполовину в тени. Наполовину – в сжигающем свете. – Мне нужна помощь, – просит он и наблюдает не отрываясь. – Для пластики нужен ассистент. Это временно. – Временно? – ищет опору Темпест. – Дыши. Как ты учил. Вдох. Холодный шершавый голос. – Выдох. Немного – спокойнее. Темпест видит: Как работ-хирург тянет из Вероники ошейник. Выскальзывают из Вероники трубки. Её шея опускается без них – без опоры. Как Рич одним быстрым перехватом заменяет трубку ошейника на трубку вентиляции легких, прямо через образовавшийся на месте ошейника уродливый воспалённый карман, и её шея вновь обретает форму. Темпесту плохо. Темпест смотрит – за мной, внимательно, – как опускается шприц заполняет манжету раствором. Или трахею. Или лёгкие. Или его. До свиста и шума крови в ушах. Темпест падает. И внутри него – как в слишком реальном кошмаре: Рич останавливает аппараты в седации. Потому что считает это – заботой.

C

Там. В начале. Рич в стенах лаборатории – камере-одиночке – ожидает свою смерть. Или перерождение. Обратно в безмозглое и тупое. В ровность и тишину. Несбыточной мечтой. Или. Весь внутри. Снаружи – тело, оболочка, сосуд. Мигрирует боль глюконатом в венах. Трансплантат – опухолью. Глаза – отвращением. Под этой кучей одежды он осунулся, истёрся и исхудал. Устал. – Мы изучили вашу мозговую активность. В ней нет ничего, что бы указывало на правдивость вашей истории. Психоэмоциональное напряжение и органические поражения… Вы осознаёте свое нынешнее эго-состояние, доктор Марш? – Хватит. – Жалко. Озлобленно. – Хватит. – Надрывно. Сипло. – Что вам нужно? Меня не осталось. Не осталось. На нём тело создателя. Плоть комиссара. Раны сражений, которые он проиграл. В нём идеи свободы отбросов. Идеалы корпорации Феникс. Вложенные словами. Вбитые кольями. Не вытащить. Не извлечь так просто. Подцепить и тянуть – наживую – из себя. Сбросить грузом вины. Очистить до сути ответственности. За решения. Во благо. Это не та история, Сьюзан, где Тень умерла. Это не та. Это та история, где Тень вернулась на сорок первый день. Не добровольно. А потому что знала – это цена выживания. Та история, где Тень оперировала в одиночестве, разорванная светом. Переступая через себя. И впервые – так по-человечески – боялась ошибиться.

V

– Органы, мышцы, кости, хрящи. Мясо, – говорит ей Рич. – То, что всегда можно заменить. Подобрать совместимость, размер, подтянуть связки, настроить тембральную окраску, если необходимо. Это не сложно. Функция будет выполняться: коммуникация, дыхание, глотание. Никакого веса устройства. Никакого раствора в порт. Всё естественно. Как и должно быть. Ларингоэктомия – этап, не финал. Взведённый, непонятый и злой. Она осаживает его осторожно, как осаживают потерявших веру в людей собак. Протягивает руки. Недоверчивому. И прижимает к себе. Пытающегося отстраниться. Такой не укусит. Нет только темноты и света. Нет чистой лжи и правды. Нет абсолютных ошибок и единственных верных решений. Есть мы: что-то снаружи и что-то внутри. Взаимоконтроль и взаимопроникновение. На точке соприкосновения. Чувствует. Рич прижимается к ней. Тяжело. Осторожно. Вжав когти, раздражение, горечь – в себя. Жизнь – на минимум. Энергосбережением. Тонет. – Не один, – согнувшись, утыкается ей в плечо. Не один, – гладит его по голове Вероника. Ощутимый. Живой. Не машина, которую привёл ей Темпест: Знакомься, Вероника, это Рич! И он прекрасно убивает людей! Ох.

O

И когда вновь наступит та ночь: оперативники Феникса зайдут на вокзал. Темпест забудет закрыть дверь камеры-одиночки. Темпест увидит – Рич счастлив в минуты свободы. Темпест поверит – он найдёт, что так долго искал. Ведь ему жизненно – так ярко – необходим этот вдох. Но его историям всё равно никто не поверит.