По фазе сна

Саша давно пытался избавиться от странного и липкого чувства вины перед Лешей. Оно опутывало его, как паутина, с каждым днем сжимаясь все туже, но сам он так и не мог понять, что же конкретно он сделал такого, чтобы винить себя до трясущихся рук, до дрожи в пальцах, когда он случайно натыкался взглядом на старые фотографии. С Лешей они не виделись с того самого 22-го года — проклятого года, когда Саша уехал с Каей, а Лешу оставил. Оставил не как вещь, нет, а как человека, которому пообещал быть рядом, но в последний момент струсил. Он хотел вернуться за ним, действительно хотел. Он даже развернул машину через два квартала, но в тот же миг пришло уведомление: Леша уехал сам и заблокировал Сашу везде — в телеге, в инсте. И так и не разблокировал. Саша проверил это спустя месяц, спустя полгода, спустя год. Тишина. Глухая стена, которую он сам же и построил, но теперь не мог пробить. Саше было тяжело. Ужасно тяжело. До тошноты, до головокружений, до того состояния, когда просыпаешься и не понимаешь, зачем вообще открывать глаза. Даже те люди, которые всегда были против Саши — те, кто слушал Лешины стримы и видел, как Парадеев его «бросил», — даже они начали замечать перемены. Саша менялся на глазах. Его привычная самоуверенность потускнела, голос потерял прежнюю звонкость, а в глазах появилась та самая пустота, которую обычно прячут за улыбкой. Он не смог нормально жить дальше. Хотя для многих потеря друга — это пустяки, мелочь, которую можно пережить за пару вечеров за просмотром сериалов. Но для Саши это было не так. Они с Лешей были явно чем-то большим, чем просто «друзья». Саша просто боялся своих собственных чувств. Боялся признаться себе в том, что Леша значил для него больше, чем он сам готов был принять. Боялся обидеть Каю — ведь он и так принес слишком много боли трем людям одновременно: Кае, Леше и самому себе. И эта тройная ноша ломала ему хребет, хотя внешне он старался держаться. --- А Леша тем временем тоже сдавал. Тоже винил себя за то, что не поговорил с Сашей тогда, не дал ему шанса объясниться, не развернулся навстречу, когда тот, возможно, искал его взглядом в толпе. Леша тоже не мог нормально вести стримы: его голос срывался, он замолкал на полуслове, смотрел в одну точку и думал о том, как Саша сейчас смеется, но не с ним. Как Саша сейчас пьет чай, но не с ним. Как Саша живет, но без него. Леша подсел на антидепрессанты вновь, хотя только-только слез с них. Этот год был для него чересчур тяжелым — он будто разучился дышать без постоянной фоновой тревоги. Его трясло от любого упоминания Парадеева. И нет, этот триггер не был яростным — в нем не было злобы или ненависти. Он был больным. Настолько больным, что когда Илья позвал их в один ролик, Лешу накрыло такой волной паники, что он не мог дозвониться до врача, не мог заставить пальцы набрать номер, не мог перестать задыхаться от мысли, что увидит Сашу снова. И это был не страх встречи. Это был страх того, что он не выдержит и разобьется вдребезги о его голос. --- Сам Саша чувствовал то же самое, буквально слово в слово, но он никому об этом не говорил. Это была его привычка — держать всё в себе. С детства, с юности, со всех тех моментов, когда его никто не слушал, он научился проглатывать боль и улыбаться. Только эта привычка начинала потихоньку губить его изнутри. Каждую ночь он прокручивал в голове сценарии: а что, если бы он тогда не уехал? А что, если бы он остался? А что, если бы Леша дал ему хотя бы пять минут? Кая начала замечать эти изменения по мелким вещам. Сначала он запинался на легких словах — простых, как «привет» или «как дела». Потом он мог агрессировать на нее и на Петровича — их рыжего котика, которого, кстати, им помогал выбирать Леша. Леша тогда так смеялся, когда тот царапал коробку. Кая помнила это, и от этого ей становилось еще больнее. А потом Саша становился ледяным. Холодным, отстраненным, будто выключал все чувства из розетки. И это ломало не только его, но и ее. Она не понимала: «А что я сделала? Я просто хочу быть рядом. Почему ты не пускаешь меня?» В какой-то момент Кая перестала терпеть. Она не хотела уходить, но ее чаша переполнилась. Она собрала вещи — быстро, почти истерично, — и просто съехала из квартиры. И так же, как Леша когда-то, заблокировала Сашу везде. Когда тот пришел со стрима, уставший, с натруженными глазами, и не увидел ни Каи, ни ее вещей, он замер. Что-то внутри болезненно скрутилось, как старая пружина, которая наконец лопнула. Он позвонил ей раз 30 за 10 минут. Ничего. Абсолютная тишина. Он стоял посреди пустой комнаты и слышал только, как тикают часы на кухне. Те самые часы, которые они купили втроем. --- Саша пытался прийти в себя после разрыва. Не получалось. Его сны были то о Леше — как они сидят на кухне и смеются над чем-то глупым, то о Кае — как она гладит его по голове и шепчет, что всё будет хорошо. И он перестал спать нормально. Не то чтобы перестал совсем, но нормальный, глубокий, живительный сон он видел только дай бог раз в два месяца. В остальные ночи он либо ворочался, либо просыпался в холодном поту, либо сидел на балконе с кружкой остывшего чая и смотрел на огни города, думая, как же так вышло, что он остался совсем один. Он пытался писать Леше. Снова и снова. Но сообщения не доставлялись. Он пробовал звонить с других номеров — абонент недоступен. Саша понимал, что Леша сделал это специально. Что он больше не хочет слышать его голос. И от этого понимания становилось только хуже. Он заходил на его стримы, но под чужим ником, просто смотрел, как Леша улыбается аудитории, но не ему. Как Леша шутит, но его глаза при этом остаются пустыми. Саша знал эту пустоту — она была точной копией его собственной. --- Леша тоже пытался. Он пытался ненавидеть Сашу. Он говорил себе: «Он тебя бросил, он уехал, он не вернулся. Зачем ты думаешь о нем?» Но сердце отказывалось слушать разум. Леша пересматривал старые записи их совместных стримов, на секунду забывая, что это прошлое. А потом резко выключал, потому что начинало трясти. Он снова пил таблетки и снова не мог уснуть без них. Он почти согласился на ролик с Ильей, но в последний момент сорвался, сказал, что заболел, и отключил телефон. В одну из таких ночей, сидя в темноте своей комнаты, Леша понял: он не может продолжать игнорировать эту боль. Она не проходит. Она не уходит с таблетками, не засыпает с алкоголем, не исчезает в работе. И, может быть, если он не попытается хотя бы раз, он просто сойдет с ума.