Ночь пролитых слез.

Джисон находился в неизвестном для него пространстве. Вокруг была тьма — густая, липкая, почти осязаемая, — которая давила на него со всех сторон, словно он оказался в центре чёрной дыры, где не было ни начала, ни конца. Он не видел стен, не слышал эха, не чувствовал привычных ориентиров, которые давали бы ему хоть какое-то чувство безопасности. Только одна небольшая окружность была слабо освещена — тусклый, холодный круг белого света, исходящий от лампы, висящей прямо над ним. Свет был настолько слабым, что едва касался его плеч, оставляя большую часть его тела в тени, и от этого ощущение изоляции становилось ещё более гнетущим. Джисон сам не понял, как оказался здесь — он просто открыл глаза и уже был здесь, в этом странном, пугающем месте, где время текло иначе, а воздух был тяжёлым и спёртым, с лёгким привкусом пыли и металла. Паника разливалась по его телу медленно и густо, как холодный яд, заполняя каждую клетку, каждую мышцу, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. Он попытался пошевелиться, но тело было слегка скованно. Руки его были заведены за спину и перевязаны тугим кнутом — грубой, плотной верёвкой, которая впивалась в кожу в районе грудной клетке, связывая руки вместе так, что он не мог даже пошевелить пальцами. Рот его был закрыт — на него был наклеен широкий кусок скотча, который плотно прилегал к губам, лишая его возможности говорить или кричать. Всё остальное тело было свободно, но это не давало ему никакого ощущения контроля, потому что главное — руки и голос — были у него отняты. Он был в своих круглых очках для зрения, в белой свободной футболке, которая была испачкана только начинающейся пылью, в чёрных джинсах, не слишком широких, и белых кроссовках на повышенной платформе. Всё это казалось ему сейчас таким хрупким, таким беззащитным, как будто одежда была единственной тонкой преградой между ним и той тьмой, что окружала его. Джисон зажмурился на мгновение, пытаясь успокоить дыхание, пытаясь убедить себя, что это сон, что он скоро проснётся и окажется в своей комнате, в своей постели, где всё будет безопасно и привычно. Но когда он открыл глаза, тьма всё ещё была там, и свет всё так же холодно касался его кожи, не давая никакой надежды на пробуждение. А затем он услышал шаги. Они были чёткими, мерными, уверенными — стук мужских туфель по твёрдому полу, который эхом разносился в этом странном пространстве, создавая ощущение, что человек приближается издалека, хотя Джисон знал, что он уже рядом. Сердце его сжалось, когда чужие ноги в блестящих, начищенных до зеркального блеска кожаных туфлях остановились прямо перед его глазами, и он увидел красиво выглаженные чёрные брюки, которые идеально сидели на фигуре, и край чёрного пиджака, который слегка касался бёдер. Страх, холодный и липкий, начал подниматься по его позвоночнику, сковывая мышцы, заставляя его дыхание становиться прерывистым. Хан медленно, с усилием, приподнял голову, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи, и в тусклом свете увидел чужой подбородок, чётко очерченный, и чёрные волосы, которые были до кадыка, но укладку он не мог разобрать — они казались то ли зачёсанными назад, то ли просто небрежно уложенными, но в этом полумраке они выглядели почти как чёрный шёлк, который сливался с тенями. Стало жутко, до дрожи в пальцах, и Джисон сжался, инстинктивно пытаясь уменьшиться, стать меньше, незаметнее, но это было бесполезно. Мужчина плавно опустился на корточки перед лицом Джисона, и теперь Хан мог видеть его лицо — идеально спокойное, с ровными чертами, холодными глазами, в которых не было ни капли эмоций, только ледяное, изучающее внимание. Его волосы действительно были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы, и в этом облике было что-то хищное, почти звериное, хотя мужчина не делал резких движений. Ладонь его, аристократичная и изящная, легла на щиколотку Джисона и начала медленно подниматься вверх, поглаживая кожу через ткань джинсов, и от этого прикосновения по телу Хана пробежала дрожь, он дёрнулся и попытался придвинуть ногу ближе к себе, к груди, лишь бы избежать этого чужого, слишком интимного касания. — Не нравится? Как жаль, — соизволил заговорить мужчина, и его голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой, которая делала его почти приятным, но в этой ситуации она казалась пугающей. Он аккуратно убрал руку с чужой щиколотки и засунул её во внутренний карман пиджака, извлекая нож — идеально заточенный, с тонким лезвием, которое поблёскивало в свете, отражая лампу. Глаза Джисона расширились, и он затряс головой, пытаясь отодвинуться, но его тело не слушалось, мышцы были скованы страхом. Мужчина не обратил на это внимания — он аккуратно приставил кончик ножа к треугольнику под подбородком Хана, к тому месту, где сходились линии челюсти и шеи, и слегка надавил, заставляя Джисона поднять голову и встретиться с его холодным, ничего не выражающим взглядом. Лезвие было настолько острым, что даже от этого лёгкого давления тонкая кожа поддалась, и струйка крови потекла по шее, скользнув по кадыку и спускаясь под белую футболку, оставляя на ней тёмное, влажное пятно, которое расползалось и становилось всё больше. Джисон хотел закричать, но скотч на его рту заглушил звук, превратив его в сдавленный, беспомощный мык. — Я проткнул твою кожу? Ох, как мне жаль, Джисон, — сказал мужчина, и в его голосе слышалась явная издёвка, которую он даже не пытался скрыть. — Не переживай, я помогу тебе избавиться от крови на шее. — С особым, почти ритуальным видом он провёл тупым концом ножа по всей длине шеи — от ключиц до самого подбородка, — собирая капли крови, которые стекали по его лезвию, а затем поднёс нож к губам и медленно, с явным удовольствием провёл языком по лезвию, слизывая чужую кровь, смакуя её, как дорогое вино. Глаза Джисона широко раскрылись от ужаса, и он сжался ещё сильнее, пытаясь сделать себя маленьким, незаметным, но мужчина лишь ухмыльнулся, и от этой ухмылки стало ещё страшнее. Ладонь Минхо сжала нож сильнее, и этот же кончик аккуратно убрал лишние пряди волос с лица Джисона, которые прилипли к его вспотевшему лбу, а затем он убрал нож в сторону, оставляя Хана наедине с болью и страхом. Кровь так и бежала по его шее, стекая под футболку, и было невыносимо больно, а Хан мычал, смотря раскрытыми глазами на красивое, но холодное лицо, которое казалось ему лицом самого дьявола. — Совсем забыл представиться. Ли Минхо, — сказал он, и его ладонь вновь легла на щиколотку Джисона, аккуратно поглаживая её, и Хан замотал головой, пытаясь убрать ногу, но Минхо лишь смотрел на это с удовольствием, наслаждаясь его страхом, его беспомощностью. Затем он поднялся и аккуратными, бесшумными шагами ушёл в глубину темноты, оставляя парня одного — со своим страхом, с болью в треугольнике под подбородком, с которой стекала кровь ручьём, и с ужасным осознанием того, что он находится в полной власти этого человека. Прошло неизвестное количество времени. Джисон не мог сказать, сколько минут или часов он провёл в этой темноте, в этом ледяном одиночестве, чувствуя, как затекают руки за спиной, как кровь начинает застывать на его шее, образуя тёмную, липкую корку, которая стягивала кожу и причиняла ещё больше боли. Это было ужасное чувство — знать, что ты истекаешь кровью, и ничего не мочь с этим сделать. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не усилить боль, и его дыхание было прерывистым, поверхностным, он боялся вдохнуть слишком глубоко, потому что это вызывало пульсацию в ране. Тьма вокруг него казалась живой, она шептала ему о том, что он никогда не выберется отсюда, что он останется здесь навсегда, и эта мысль была почти невыносимой. Наконец послышались шаги — снова чёткие, мерные, уверенные, — и длинные ноги в блестящих чёрных туфлях остановились перед ним. Джисон поднял голову, и его взгляд упал на аристократичные руки Минхо, в которых были белый жгут, одноразовые иглы и тонкие, прозрачные трубки. Сердце его забилось быстрее, он сжался, но не мог отвести взгляда от предметов в руках мужчины. Ли Минхо опустился перед ним на корточки и с нежностью, почти с любовью, провёл свободной рукой по его щеке. Пальцы были холодными и гладкими, как ледяной шёлк. Затем они спустились по шее, касаясь несчастной, кровавой кожи, и Хан почувствовал, как от этого прикосновения по телу пробегает дрожь, смешанная с отвращением и ужасом. Джисон вновь замычал, и его очки слегка съехали вниз, делая мир перед глазами чуть размытым — все контуры стали мягкими, расплывчатыми, и от этого страх стал ещё более густым, как будто он тонул в этом тумане. Чужие пальцы вернулись к его лицу, поправляя очки на место, и этот жест был почти заботливым, почти дружеским, что делало его ещё более жутким на фоне всего происходящего. Затем пальцы Минхо спустились к запястьям, развязывая кнут, но только на запястьях, оставляя руки всё ещё связанными в районе груди, и он взял левую руку Джисона, выдвигая её вперёд. После этого он убрал скотч со рта Хана, и Джисон смог наконец вдохнуть полной грудью, чувствуя, как воздух наполняет его лёгкие. Минхо взял жгут в руки и обвязал руку Джисона чуть выше локтя, затягивая его туго, пережимая все сосуды, так что вены на руке вздулись, став видными под кожей. — Что вы делаете?.. — спросил Хан, и голос его дрожал, но он уже догадывался, и эта догадка была хуже любой неизвестности. Минхо ничего не ответил — он уверенно взял специальную иглу для сбора крови, соединил её с тонкой трубкой, нащупал вену и посмотрел на лицо Джисона. Было видно, как тот боится до ужаса, как его глаза расширены, как он хочет сбежать, но не может. Игла вошла точно и быстро, протыкая кожу, от чего Хан закричал от боли, и его крик был заглушён только стенами этого странного пространства. Минхо тут же расслабил жгут, давая приток крови, и сквозь тонкую трубку она хлынула в неё, а затем начала вытекать из другого конца, стекая по руке Джисона, пачкая и капая на пол. Это было ужасно больно — игла находилась в вене, и он чувствовал её, как чужеродное тело, как что-то, что не должно там быть, и на его глаза навернулись слёзы. Минхо взял вторую руку Джисона и повторил процедуру, вводя вторую иглу, и Хан снова закричал от секундной боли. Кровь потекла из обеих рук, и он чувствовал, как она покидает его тело, как силы уходят вместе с ней, оставляя его слабым, беспомощным, почти прозрачным. — Не кричи, Джисон, я всего лишь удовлетворю своё желание с помощью твоего шестнадцатилетнего тела, — сказал Минхо, и его голос был ровным, почти скучающим, как будто он говорил о погоде. Затем он опустил пальцы на ткань джинсов Джисона, прямо к ширинке, и расстегнул, поскольку ремня на нём не было. Хан, наблюдавший за тем, как поток крови становится меньше, ощутил это движение и замотал головой, понимая, что сейчас произойдёт что-то ещё более ужасное. — Прошу, только не это! — завопил он, но после этих слов почувствовал у своего уха горячее дыхание Минхо. — Тебе понравится, уверяю, — прошептал тот, и его голос был мягким, почти ласковым. — Пора бы уже, не маленький. — Его пальцы подцепили джинсы вместе с нижним бельем и начали стягивать их, и Джисон, против своей воли, приподнял бёдра, чтобы облегчить этот процесс, потому что его тело подчинилось инстинкту самосохранения — меньше сопротивления, меньше боли. Ли полностью обнажил низ его тела, снимая кроссовки, джинсы, нижнее бельё, и Хан почувствовал, как холодный воздух коснулся его обнажённой кожи, заставляя её покрываться мурашками. Минхо раздвинул чужие ноги, которые юноша пытался прижать к груди, и в его руках вновь оказался нож. Он начал исследовать кожу Джисона тупым концом, проводя им от бёдер до низа живота, и хотя лезвие не резало, каждый миллиметр этого пути был полон ужаса, потому что Хан знал, что в любой момент тупой конец может стать острым. Минхо смотрел на его дрожь с холодным любопытством, смакуя каждый вздох, каждую прерывистую паузу между вдохами. А затем он перевернул нож и провёл им по внутренней части бедра — чуть разрезав кожу, неглубоко, но достаточно, чтобы по ней потекла кровь, прямо на ягодицы, на пах, на кольцо мышц. Боль была острой и жгучей, от чего Джисон закричал от боли. Его крик был оглушительно громким, но он ласкал уши Минхо, который лишь после этого провёл по этим ранам большим пальцем, стирая кровь и глядя, как быстро появляется новая, а старую он слизывал, пробуя на вкус. Затем его пальцы вновь собрали кровь и без смазки, без подготовки коснулись кольца мышц Джисона. Хан почувствовал, как два пальца входят в его анальное отверстие до упора, и начинают двигаться. Он закричал от адской боли, которая заставила его тело биться в судорогах, каждое движение пальцев отдавалось в низу живота острой, режущей болью, и он чувствовал, как кровь течёт из мест порезов быстрее, как она пачкает всё вокруг. — Не нужно!! — рыдал Джисон, но его никто не слушал — Минхо лишь улыбался с удовольствием, продолжая двигать пальцами, вводя их на сухую с кровью по самые костяшки, быстро и жёстко, заставляя тело сопротивляться, и каждое движение было пыткой. Кровь с бёдер текла сильнее, пачкая всё вокруг, и даже с тонких трубок она капала на руки, а с них — на пол. Хан хотел сжать ноги, когда почувствовал, как пальцы вышли, а затем резко вошли обратно, но Минхо удержал его бедро, не давая закрыться. — Ты не первый, кого я насилую, прелесть, даже не пытайся, — сказал он, и его голос был ровным, почти скучающим, как будто он делал это больше сотни раз. Ли продолжал двигать пальцами, пока не ощутил достаточное количество крови и растяжки внутри, а Джисон сидел, обливаясь слезами, чувствуя, как низ живота сводит от ужасной боли, как его ноги дрожат, как мышцы вокруг кольца саднит и напрягаются. Минхо вынул пальцы, и Хан почувствовал, как он потянулся к своим брюкам, как расстегнул ширинку и ремень, спуская их, и опустился на колени. — Прошу, не нужно! — закричал Джисон, задыхаясь от слёз, но в ответ получил ужасно грубый шлепок по внешней стороне бедра и слова: — Ноги раздвинь. Юноша с дрожащими ногами сделал это, чувствуя, как мышцы его отказываются слушаться, и ощутил чужое достоинство у своего отверстия. Член тут же оказался внутри, и он закричал вновь — от того, как больно было, от того, насколько это было глубже и шире, чем пальцы. Хан отвернул голову в левую сторону, утыкаясь щекой в своё плечо, и начал рыдать от боли, но вдруг его схватили за кровавый подбородок, пачкая кровью щёки, и развернули к себе. — На процесс смотри, — приказал Минхо, и взгляд Хана упал на то, как именно в него входят, как его тело принимает чужого, как унизительно это выглядит. Всё плыло перед глазами от слёз, которые падали на стёкла очков, застилая мир, и Джисон чувствовал, как его тело разрывается от боли, как внутри всё горит. Минхо начал двигаться, и толчки были резкими, грубыми, вбивающимися в него с такой силой, что он чувствовал, как ударяется спиной о стену, как его живот напрягается и болит где-то в самом низу. Внутренняя часть бёдер всё ещё кровоточила, добавляя к общей боли ещё один слой агонии. Минхо сбросил его руки со своего запястья, поднял футболку Джисона, обнажая торс, и кончик ножа легко коснулся лёгкой линии пресса, ведя его вниз, к лобку, где чуть надавил, делая лёгкий надрез — совсем слабый, но достаточный, чтобы выступила кровь. Вновь крик, вновь слёзы, вновь чувство, что его уничтожают по частям. — Пожалуйста, хватит! — закричал Джисон, когда член стал двигаться в нём очень резко и грубо, когда свободная рука Минхо начала опираться на кровавую ляжку и сжимать её. Боль была невыносимой, из анального отверстия текла кровь, которой его смазали пальцы, и он рыдал, чувствуя, как тело разрывается на части. И вдруг Минхо резко остановился, сделал несколько резких толчков — и вышел. Это значило, что он кончил. Но это ещё не всё. Пальцы вновь вошли в тело Джисона, двигаясь быстро и чётко, и Хан уже беззвучно рыдал, хлюпая носом. Пальцы двигались уверенно, и тело, преданное собой, среагировало на них — он кончил, то ли от боли, то ли от принуждения. Тело его полностью обмякло, голова упала на грудь, и он не мог больше ни кричать, ни плакать — только тихо всхлипывать, чувствуя, как тело бьётся в ужасных спазмах боли и оргазма. Минхо поднялся, вытирая своё тело чужими джинсами, а ладони — о белую футболку Хана. — Если об этом кто-нибудь узнает, я за себя не ручаюсь, Джисон, — прошептал он, наклоняясь, и провёл языком по чужой шее, слизывая кровь. — Твои вещи лежат рядом с тобой, вход найдёшь сам. Не волнуешь меня больше. Благодарю за эту ночь удовольствия и крови. Он поднялся и ушёл в темноту, а затем и вовсе скрылся, и Хан остался один — сидеть на полу с верёвкой на груди, с кровью на теле, с болью и унижением, которые были теперь частью его. Он сидел и уткнулся лбом в колени, рыдая и чувствуя, как тело дрожит, как из него уходит жизнь, как он становится грязным, изнасилованным юношей, который больше не знает, как жить дальше.